электронная
360
печатная A5
571
18+
Соборная площадь

Бесплатный фрагмент - Соборная площадь

Объем:
324 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-0662-3
электронная
от 360
печатная A5
от 571

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Соборная площадь

Слезы вымысла — эхо судьбы?..

Первые стихи… Они пришли в непорочную душу девятилетнего пацана, когда рабочая окраина про­винциального городка тонула в чистом полесском снегу, набивавшемся под самые стрехи невысоких пролетарских жилищ. Белый снег детства и черные булочки «отте­пельных» зим. Всегда, даже только с прилавка, выпе­ченные в виде (замерзшей) птахи с угольком изюминки на кончике смешно обрубленного носа-клюва. Эти булочки-птахи впечатлительный шалопай заедал снегом — сводило зубы, бурчало в животе — и летел по нака­танной грузовиками проезжей части неглавной улицы Пинска на одном коньке-«снегуренке», намертво приг­нанном ремешком из свиной кожи к валенку. Чем еще мог порадовать тебя батька, за семьдесят рублей «новыми» тягавший вагонетки со шпоном на самом крупном предприятии города — фанерно-спичечной фабрике («фанерке»), что три раза в сутки будоражила округу нудным, тяжелым и колючим как наждак гудком…

Но кто сжалился над тобой — дал свободно догулять детство? Ты вдруг бросил карандаш и бумагу, и, пряча за пазухой кеды (от матери), бежишь в спортзал ДСШ (детской спортивной школы) — бывшей главной синагоги Пинска — в секцию бокса. Разве без секции мало доставалось тебе «по роже», раз-по-раз выходя «один на один» со сверстниками, но чаще с пацанами постарше к школьной уборной — подальше с глаз всё видящих и знающих училок. Из-за девчонок? Как ты влюблялся… Нет, читал бы умные книжки, а то: «…в зеленый вечер под окном на рукаве своем повешусь…» И хриплый голос «блатаря» Высоцкого с магнитофона под чужим окном. И первые двойки. И первое… вино, купленное на деньги, что выдал тебе с друзьями какой-то скрюченный мокрогубый очкарик за дрова, стянутые с «фанерки». Как в то лето гоняли вы вплавь бревна по Пине, пряча их небольшими штабелями в кустах на том, загородном берегу…

Первая любовь… Первая печаль… Первое вино… Первая беда…

Стихи, стихи…

И первые гонорары. Тебе, восьмикласснику, кривясь («не имею права без паспорта») выдает их «почтовая тётка» все на той же рабочей окраине, раздавшейся вширь и потянувшейся «хрущобами» к солнцу…

Почему ты бросил школу, едва получив такой долгожданный паспорт?.. Двойки пугали? А может, захотелось иметь «свои» деньги, ведь ходил уже вовсю на танцы-«гопанки» с окрестной шпаной? И опять же — вино… А может, недоставало «свободы»? Ах, эта свобода!.. Но завод, вечерняя школа… И вдруг — о, это твое «вдруг» — ты, оглядываясь на темные окна уже не твоей школы, пошёл на вокзал, взял билет: «в Симферополь!» и, ни кого не предупредив, кроме лучшего друга, укатил в Крым. Первая встреча с морем…

Стихи, стихи…

И бегство обратно, домой. Никуда не берут на ра­боту. Мать изводится, — что делать?.. И любовь. Свидания в зимнем, парящем над мирозданием парке… Но тебя призывают в армию. Слава Богу, тебя призывают в армию! Ну что тебе, вечно лятящему и битому, кирзачи и портянки, ледяная стужа и пыльная сушь Семиречья?.. Все, все по плечу, но… письмо от той, что так любишь, из-за которой некогда даже подумать о матери… Письмо, после него уже — ни сна, ни покоя, ни света… На отдаленном посту чуть было не нажал на курок «калаш­никова», заглянув перед тем в мертвый зрачок ствола…

Стихи, стихи…

«Над вымыслом слезами обольюсь…”, «Подтвердить строку судьбой…”. Судьба, судьба… «Любовь, печаль, разлука, дороги синий дым…» Вымысел — судьба?.. Судьба — вымысел?..

Стихи, стихи…

1995

«Время отправления» 1981

***

Кто-то собирается в дорогу,

Кто-то в дверь стучится, воротясь…

Что зовет нас вечно от порога,

Что волнует бесконечно нас?


Молодость или познаний жажда,

Может быть, вокзалов суета?

Только если выехал однажды, —

Значит, ты сорвался навсегда!


И ничто уже не остановит:

Как же так, на полпути застрять?

Это значило б на полуслове

Молодости песню оборвать.


А без песни мы шагать не сможем,

Молодость — дорога сквозь грозу.

И летит над сонным бездорожьем

Ветер, вышибающий слезу!

***

Я знаю: крыши пахнут небом,

Дождями, солнцем и зарей,

Как полем пахнет корка хлеба,

Как сталь блестящая — рудой.


А строки песен пахнут ветром,

Дорогой, рожью, тишиной,

Густым туманом предрассветным,

Соляркой пахнут и смолой.


В словах шумят колосья мудро,

Рассветы будят петухи,

И осыпает звезды утро

В мои нехитрые стихи.


***

Твоих окон темные страницы

До утра я, как школяр, читал —

Все боялся, чтоб не ошибиться,

И ответа с нетерпеньем ждал.

…В полночь переулками глухими

Я, влюбленный, молча брел домой,

И писал игриво твое имя

Звездопад весенний над землей.


***

В который раз на родине моей

В садах налился сладким соком август,

И длинноногий белокрылый аист

Вброд переходит, не спеша, ручей.


В который раз, когда спадет жара,

Луна в пруды глядит — не наглядится,

И в тишине идут воды напиться

Росистой тропкой лоси по утрам.


В который раз ей говорю: «Люблю…»

И снова возвращаюсь к первой песне,

Где живы люди и земля Полесья,

С которыми все поровну делю.


***

Радость — последние астры

Тихо мерцают в окне.

Это — предвестие счастья? —

Нет… Нет… Нет…

Счастье — улыбка любимой.

Счастье — дорога в весну.

Горечью желтой, полынной

Все листопад зачеркнул.

Все разметала вьюга,

Видно, такая судьба…

Если теряешь друга,

Значит, теряешь себя.

Как и куда мне прибиться,

Будто весло уронил.

Счастье — пролетная птица,

Что удержать нету сил.

Помни же, друг мой, свято

Жизни простой обет:

«Платим за радость утратой —

Радости легкой нет».


В МИНУТУ ОТКРОВЕНИЯ

Обо мне уж так судачили-рядили,

Меня хаяли, чернили и рябили.

Но меня еще за что-то и любили,

И такие, знаю, тоже люди были.

Вдруг уеду я, потом приеду.

По зиме вдруг загрущу, а то по лету.

Наплевал давно на суды-пересуды —

Счастья мало от того, что бьют посуду…

И меня когда-то били — не убили.

…Вот такие, братцы, были со мной были.


***

У меня две матери,

Первая,

мама Мария,

Кормила меня грудью,

Качая на нежных жилистых руках.

А когда я сплавлял плоты,

Меня качала

вторая мама

На синих руках Припяти и Пины.

Я любил ее,

как родную,

Называя гордо и мужественно —

Мать — земля родная!


***

Синяя полночь. И белые звезды.

Снег голубой под ногами скрипит.

— Поздно, ты слышишь? Уже слишком поздно —

Мысль эта голову тупо сверлит.

И спотыкаясь, на насыпь взбираюсь.

К станции ближней бегу через лес.

Поздно?.. Да нет же, я не опоздаю!

Но что же толкнуло меня в этот рейс?

Поиск? Отчаянье? Жизнь на пределе?

К черту! — Покоя я с детства не знал.

Сводит дыханье. Тянусь еле-еле.

Где ты, надежды и веры вокзал?!

…Близкий гудок. И далекие звезды.

Голые руки о поручни жгу.

Дверь — нараспашку! Не поздно. Не поздно!

Злится кондуктор… Колеса бегут…


***

Медовый месяц август…

Как быстро он прошел…

Жди — в мае будет аист,

Все будет хорошо.

В окошко, будто в прорубь,

Прорубленную в ночь,

Вкатился вихрем голубь!

…Ах, если б это вновь…

И яблоки, и звезды

На ветке за окном,

И в горнице был воздух,

Как жбан с густым вином.

…Разлука… Письма… Горечь

Утри с порочных губ.

Ни радости, ни горя

Уже не берегу.

…Был сладкий месяц август.

Теперь — лишь боль в груди…

А где желанный аист?

Наверное, твой адрес

Он потерял в пути…


***

Освистанный гудками полустанок

На голубой обветренной версте,

Где, примостясь на пухлых чемоданах,

Девчонка улыбается во сне.


Распахнуты навстречу солнцу двери,

В них льются ветры южные легко.

…Я просыпаюсь утром и не верю,

Что так уже уехал далеко.


От той улыбки, от огней далеких,

От юных, необузданных ветров.

Бегут меридианами дороги,

Сводя людей и разлучая вновь.


Мы выросли, ведь поезд жизни едет.

Ты ничего не знаешь обо мне.

А мне тебя порой так надо встретить

С улыбкой детской, как тогда, во сне…


***

Зачем же ты снова приходишь

На берег безмолвной реки,

Где, мимо плывя, теплоходы

Роняют прощально гудки;

И где по-над плесами пляшет

Дымок от чужого огня,

Где только пустынные пляжи

Тепло нашей встречи хранят?..


***

Деревья первым снегом зацвели,

Деревья людям высветлили души.

И будто в зеркала, забыв про лужи,

Глядятся в окна светлые мои.


…Деревья первым снегом зацвели.

В беретах новых — крыши и скворечни.

И кажется, так было, есть и вечно,

И вечно будет на холмах земли!..


***

Помню:

Мать стелила на соломе

И она струилась, как лучи, из рук.

Говорила мама:

— В отчем доме

И солома мягче, чем в неволе пух…


***

Побереги меня от неудач,

Решимости придай в пути нелегком,

Девчонка, что со мной гоняла мяч

По вечерам за пыльным перекрестком.

Где ты сейчас? И помнишь ли тот май?

Ах, сколько златокрылых листопадов,

Как будто стужею гонимых стай,

Спустилось тихо на дорожки сада.

А ты бежишь… Вокруг звенит весна!

Мне за тобой, я знаю, не угнаться…

В пустом вагоне дремлет тишина,

И слышно, как колеса в ночь стучатся.

Побереги меня, побудь со мной

И над моей серьезностью посмейся.

Глухая степь. В вагонное окно

Глядит, в дугу скрутившись, месяц.


ПО ТРЕВОГЕ

Прогнулся ковш Медведицы от снега,

И, кажется, лишь ветер поднажмет —

Вдруг покачнется над землею небо

И на головы ковш перевернет.


Но небо не качается. И звезды

Гвоздями вбиты в пасмурную смоль.

Бежим… А в горле — комом сжатый воздух,

И выступает под шинелью соль.


А встречный ветер, северный и колкий,

Шатает, бьет в лицо и валит с ног,

Но мы — солдаты. Есть приказ и только

Под сапогами сыплется песок!..


А где-то вновь по горному ущелью

Спешит рассвет в долину голубой, —

Тревога в эту ночь была учебной,

Но мы всегда готовы к боевой!


***

Мне снилось: на родине — утро,

Дождинки стучат по стеклу,

И старенький наш репродуктор

Бурчит что-то тихо в углу.

И так мне легко и спокойно,

Как будто я вовсе не жил

На грешной земле, той, где войны

Запомнил навек старожил.

Мне снилось: открытые двери

В весенний раскидистый сад,

Где, кажется, в небе деревья

Над ливнем веселым летят!

Мне снилось: дорогою к дому

Мы с мамой счастливо идем.

Мне снилось… Но окрик знакомый

Летит по казарме:

«Подъем!»


***

А если честно, ты была права,

Когда меня по городу водила,

Когда мне, бестолковому, твердила,

Что мир прекрасен — в нем течет Нева.

И Летний сад в печальном сентябре,

Листву с ветвей устало отряхая,

Пронизан солнцем, как в начале мая

Боры в моем Полесье на заре.

Но, как рывок огня из темноты,

Скалой свалилась на сердце разлука.

И, как твои в прощальном взмахе руки,

Над городом — до самых звезд — мосты.

И снова «бьют копытом» поезда,

Пыхтят от нетерпенья тепловозы!

И вот уже на струнах рельс колеса

Поют разлуки песню. Темнота…

А где-то там, в дыхании листвы,

Проходишь ты по берегам гранитным,

И снова расстоянья и границы

Разводят между нами мост любви.


***

Есть что-то от ранней весны

В повадках у осени поздней:

Все так же закаты красны,

Все та же зеленая озимь.


И так же деревья грустят

По первому, теплому снегу,

Как ранней весною не спят

В предчувствии нежных побегов.


Такой же знобящий, сырой

И гулкий, как колокол, воздух.

И так же, как ранней весной,

Ветра обживаются в гнездах.


…А ночью холодный туман

До самых костей пробирает.

И сразу поверишь: зима

Ключи к ноябрю подбирает.


***

Опять в последних числах сентября,

Когда сплетает ветер паутину

И напоит притихшие рябины

Пунцовым соком поздняя заря,

Я буду долго думать о тебе,

Вернусь к любви далекому истоку,

И сердце повторит невольно строки,

Написанные в прошлом сентябре.


ОКТЯБРЬСКИЕ СТИХИ


Год постарел: ему — десятый месяц,

И на висках деревьев седина.

А я опять брожу с утра не весел, —

За тридевять земель ушла весна.

Мне двадцать два. Но я душой ребенок:

Не принимаю подлости и зла.

Проснусь. И все мне кажется спросонок:

Учительница к матери пришла.

Она ей скажет, что вчера с уроков

На стадион с дружками я сбежал,

Что в переменку прыгали из окон —

Подумать! — со второго этажа…

Обидно за меня, я знаю, маме.

Несдобровать мне в этот черный день, —

Придет отец с работы и достанет

Горячий, как огонь в печи, ремень.

Ах!.. Что же, чего вдруг нос повесил? —

Как детство, я ремень тот потерял…

Год постарел: ему — десятый месяц.

Мне — двадцать два дождливых октября.


***


Со мной не раз такое было:

Глухая ночь, пустой перрон,

И рядом птаха голосила,

Забившись в брошенный вагон.

Кого я ждал? Чего хотел я?

Какой бедой сюда попал?..

Дрожало зябнущее тело.

Дыханьем руки согревал.

Под утро в ближний шел поселок,

Хлебал в столовке жадно щи.

Я был тогда чертовски молод!..

И одинок, хоть закричи…

Потом в прокуренной каптерке

Я документы оформлял.

Курил с амбалами махорку,

Мешки тяжелые таскал…

А через месяц вновь срывался,

Встречал на родине зимУ.

Но где вот с юностью расстался? —

Я до сих пор все не пойму.


***

Устанешь ждать,

Надеяться устанешь.

Погасишь свет,

Присядешь у окна…

А ночью снег

На улице растает

И закричат в саду скворцы:

Весна!..

«Круг аистиный» 1991

ГОЛУБЯТНЯ


Голубятня, крашенная в колер

Утренних распахнутых небес,

Подалась одним оконцем в поле,

А другим — на загородный лес.


В телогрейках, рыцари окраин,

Короли окрестных пыльных крыш,

Вырастали мы веселой стаей

Под салют свистящих в небо крыл!


И бывало, посреди урока

Из-под парт, вихрастою весной,

Под испуг, растерянность и хохот

Вылетали голуби в окно!


Проглотив обед, портфель закинув,

И по шаткой лестнице — наверх,

Где уже друзей мелькали спины,

Ну а дальше — птицы в синеве!


Улетели, растворились в далях,

Не вернуть обратно сизарей…

И как будто облака привяли,

Да и небо — ниже и бледней.


Не узнать окраину былую,

Нет в помине пыльных чердаков.

Но опять весной вдруг заворкует

Под окошком пара голубков!


А внизу, исполнена порыва,

Словно песня — сквозь беду навзрыд! —

Средь бетонно-блочного массива

Голубятня синяя парит…


ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК


Из детства

Все на этом свете преходяще:

Нет отца и дома больше нет,

Где искусно мастерил он ящик,

Подмигнув: — Для писем и газет.


— Кто же нам пришлет письмо с печататью:

Вся родня, лишь кликни — и придет?

Батька щурит глаз: — Однополчане,

Вспомнит кто, да и словцо черкнет…


41-й ГОД


Упадет в бою неравном,

Оглянувшись на восток,

Нецелованный, кудрявый,

Русый русский паренек.


На губах, алея нежно,

Запечется — нет! — не кровь:

Имя матери — Надежда.

Имя девушки — Любовь.


***

Порой ударит память дверью,

И с донца самого встает

В ветвях растрепанных деревьев

Церквушка. Пасха. Крестный ход.


Толпы испуганный невольник,

За бабкой трепетно иду.

А в небе стонет колокольня —

Ну, точно, словно на беду!..


Размыты пашни и дороги.

Вода весенняя окрест.

И сводит судорога ноги —

На цыпочках целую крест.


Птенец, дитя, пострел зеленый,

Какой ты грех на душу взял,

Что так устами воспаленно

К кресту холодному припал?!


Весна скворцу полощет горло.

Идет к концу учебный год.

Курьезы денежной реформы.

Полесье. Пасха. Крестный ход.


***

И чего только не было в жизни:

Полз, как червь, я, как птица, летел!

Ни упрека ей, ни укоризны.

А горел-то как, братцы, горел…


До кровавых — на сердце — мозолей

Я любил, хоть и не был любим.

Уходила жена — не неволил:

Дай Бог счастья в пути ей с другим!


Всё как встарь: и раздолье, и воля,

Даже небо не стало бледней.

Но как ветер с горящего поля,

Среди ночи вдруг — память о ней!


Ну и было бы горя? Да вот же

Закружило, несло напрямик…

Степи. Горы. Тайга. Бездорожье.

Полустанки. Разъезды. Тупик.


О, тропа отлученного волка —

Бег тяжел и тревожен закат.

И случайная встреча. И водка.

И угрюмый напарника взгляд.


Да, чего только не было в жизни:

Полз, как червь, я, как птица, летел!

Ни упрека ей, ни укоризны —

Лишь обидно: до срока сгорел…


***

Весна. Конец апреля. Утро. Солнце.

Хотя и стар — еще силен отец,

Гремит ведром, склонившись над колодцем,

И громко пьет. Каков же молодец!


В деревне мы. В его родной деревне.

Как дышит батька, небо и земля!..

Стоит в саду и слушает деревья,

И долго-долго смотрит на поля…


Идем к погосту. Вечная дорога!

Кольнуло что-то непривычно грудь.

Мне двадцать лет!.. И далеко-далёко

До рощи, что синеет на юру…


А батька молчалив, сосредоточен:

Его деревня там уже. Да, там…

Он знает: мимо этих вот обочин

В последний раз проедет скоро сам.


Ну а пока — туда нам и обратно!

И мы о жизни разговор ведем.

Пришли. И батька смотрит виновато

С погоста на деревню за бугром.


***

Топится банька по-черному

В дальнем закуте двора.

Ловко старуха проворня

Колет сырые дрова.


Дым, будто весть — над деревнею.

Глушь да замшелая тишь.

Древняя, как воскресение.

Молодость не воскресишь.


Все повторяется: праздники,

Будни. И тает свеча.

Только вот, реже все — праздники,

Только все чаще — печаль.


Все приедается, небо лишь,

Хлеб да в кринице вода,

Где бы и кем бы мы не были,

Неповторимы всегда.


Где же вы, дочки, где, внуки,

Где же вы, где, сыновья?..

Матери хворые руки

Тяжкая давит бадья.


Топится, топится банька.

Дым, будто память, горчит.

Видно, в последний раз батька

Дверью знакомой скрипит…


ПАМЯТИ ОТЦА


Над родиной грустной, над родиной милой

Взовьются и светом ударят снега!..

Деревья отступят — проступят могилы.

И дали отступят — проступят стога.

И дым над деревней потянется к небу.

И утром колодцы ледком прозвенят.

И первому снегу, как первому хлебу,

Там, в детстве далеком, старик будет рад.


***

Кепку в раздумье помну.

Сяду в тиши на скаемейке.

И, бесшабашный, пойму:

Жить я совсем не умею…


Время авансов прошло,

Желтое время поблажек.

Жизнь — это, брат, ремесло,

Что не прощает промашек.


***

Памяти бабушки моей,

вечной труженицы В. С. Новак


Бью челом я тебе,

свет Варвара Семеновна,

Из сосновой избы

ты под сосны ушла.

Как там спится тебе

под широкими кронами,

В жизни горькой своей

Вдосталь ты не спала.

То война, то беда,

суп — похлебка с крапивою.

Горе шло по земле —

отнимало детей.


Ты молилась,

прося у небес справедливости,

Ты трудилась,

не зная ни дней, ни ночей…

По лугам да полям,

по стерне да репейникам

То с косой, то с серпом —

вдовья злая судьба.

В жизни горькой своей

все снесла, все стерпела ты

И растила внучат —

не жалела себя…

То одной, то другою

войной опаленная,

Жизнь твоя —

голод, холод, колхоз и погост.

Бьючелом я тебе,

свет Варвара Семеновна,

Дай-то Бог,

чтоб хоть там тебе сладко спалось…


ОГОНЬ


Я помню,

Как бабушка,

Разведя огонь в печи,

Быстрым движением крестила легкое пламя.


Верил ли я тогда в Бога?..

Верил:

Богом для меня был огонь.

И бабушка,

Осенив его крестным знамением,

Просила,

Чтобы он был добрым, —

Согрел избу

и сварил в чугунке бульбу.


А когда я однажды

Плюнул в красный родничок огня

И с детским любопытством

Слушал загадочное шипенье,

Шершавая,

В буграх мозолей ладонь

Больно обожгла мою щеку.

— Огонь, —

Сказала бабушка, —

Маленький и красивый, как цветок

(Я знал его только таким),

Бывает большим и злым,

Похожим на лютого,

Багрового от злости

Зверя,

Который пожирает дома и деревья

И рычит,

Страшно и с громким треском…


…С тех пор

Множество закатов

Оромными кострами

сгорело над погостом,

Над почерневшим крестом,

Похожим на бабушкины руки,

Простертые к небу.

Но никогда большн

Я не плевал в огонь…

И не потому,

Что боялся разгневать его.

Нет!

Я от всей души благодарен ему:

За тепло и уют в доме,

За горячий суп на столе,

Что добрые,

Как у бабушки,

Руки матери ставят передо мной.


И если бы

Я был скульптором,

Я бы изваял памятник Добру и Теплу —

Алый порыв огня.


***

Хоронили бабушку,

Так и не отмыв добела ее большие руки.

Изрезанные бурыми бороздами морщин,

Они лежали —

крест-накрест —

на белом фартуке,

Сшитом ею когда-то.


Над только что вспаханным полем

С криком носились вороны

И кружился легкий мартовский снег.

Я смотрел на бабушкины руки

И думал:

Как они похожи на это поле…

Поле ее детства,

поле ее молодости,

поле ее жизни.


Как и принято в деревне,

Хоронили бабушку всей деревней.

Говорили о жизни и смерти,

Что жизнь прожить —

не поле перейти…

А еще —

про бабушкины руки

И про это весеннее поле,

Которое бабушка исходила вдоль и поперек

И совсем не думала его пройти,

Потому что это поле — было ее жизнью,

А бабушкины руки — золотыми,

Потому что она всю жизнь,

От зари до зари

Лелеяла это поле своими руками,

Чтобы оно звенело

золотой песней колосьев…


И большие бабушкины руки,

Так похожие на это припорошенное поле,

Плыли над похоронной процессией,

Прощаясь с солнцем

в молодой синеве

весеннего неба.

Прощаясь с родным полем,

Чтобы уйти в него

и слиться с ним

Навсегда.


***

Я хорошо помню

Свой первый рабочий день:

С утра и до обеда,

С обеда

и до конца смены

Я вывозил на свалку

стружки и опилки —

Работал подсобником в столярном цехе.

В этом же цехе

работал мой отец.

И однажды

я случайно услышал,

Как начальника цеха

сказал ему:

— Смышленый парень,

но звезд с неба

Хватать не будет…

Но как-то ночью

Я шел со второй смены,

Гремя большими

отцовскими сапогами

По мокрому асфальту.

И прямо под ногами,

в темных лужицах,

Сверкая и разлетаясь в стороны,

Сияли огромные звезды…

И вдруг

сами собой

Родились строки:


Я был не из первых, но не был

Дешевкою и подлецом.

И звезд фиолетовых с неба

Хватать не хочу. И с концом!

Зачем их хватать, если просто

Сверкают они у сапог?

Большие, как яблоки, звезды

Летят на асфальт из-под ног.


Утром

Эти строки

я прочитал отцу.

Он помолчал,

Потом

совсем неожиданно спросил:

— А в школу вечернюю

ходишь?..


***

Здесь апрель не звенит журавлями,

Снег на сопках до лета лежит

И в холодных лучах вечерами

Сквозь густеющий сумрак блестит.


И насколько глазами окинешь,

Степь да степь с желтой дымкой вдали,

Будто нету лесов и в помине

На бескрайних просторах земли.


Но сквозные каленые ветры

Вдруг плеснут прямо в душу весной

На далеком степном километре,

В стороне необжитой, чужой.


Снова вспомнишь о доме, о маме

И, конечно, немного взгрустнешь —

Где-то небо звенит журавлями,

Где-то пахнет березами дождь…


Советская Армия, 1974


***

Лайме — по-литовски счастье.

По листве приснеженной шуршу.

Стукнет дверь. Едва промолвлю: «Здравствуй!»

И язык, волнуясь, прикушу.


Удивиться милая литовка.

Ничего, как видно, не поймет.

Чай согреет. Улыбнется только.

И поставит — в полных сотах — мед.


Сладкий чай. Несладкое свиданье.

На крыльце расстанемся впотьмах.

И, как мед, хмельное слово «лайме»

Долго будет таять на губах…


ПРОЩАНИЕ С ЛИТВОЙ

Уеду. Останется небо

С тоской горизонта вдали,

Да чувство, как будто здесь не был,

Да горечь неясной любви.

Та вечная, смутная горечь,

Ее и года не сотрут.

И море, бессонное море —

Как будто тетрадь на ветру…


***

Выбегала на крыльцо —

От обиды жгло лицо!


И вещала зло с крыльца:

— Ненавижу подлеца!..


А потом в обнимку шла.

Жгли ботву. Сирень цвела.

Девять дочек родила!


Сад старел. И дом ветшал.

Да не старилась душа!..


***

Встретились — холод по коже,

В горле — соленый комок!

Может быть, просто похожий?..

Как же — кровинка, сынок…


Было ли? Не было?.. Было!

То-то, стоишь не дыша…

Сладостно водка кружила —

Руки поныне дрожат.


Кто ты? Завкафедрой? Дворник?

Боже мой, сукин ты скот!

Мимо — простой посторонний —

Сын твой родимый идет…


Скулы обида воротит,

Сердце сорвалось: «Прости!»

В небо метнулись вороны.

Эхо картаво свистит…


***

Сладко спится под осенний дождик

На литовской станции лесной.

В изголовье саквояж положен

Да богатый опыт кочевой.

Не буди нас, постовой Будинас,

Выспимся — уедем навсегда.

Как свели, так разведут пути нас.

Пусть поют ночные поезда!

Отмахала жизнь за середину,

Размотался — не смотать клубок:

Не видать уж, взгляд куда ни кину,

Ни начала, ни конца дорого.

Как там было?..

Не юлил, не спился,

Честно подставлял всегда плечо.

Как там будет?..

Хоть спокойно спиться,

Но стучится сердце горячо!


***

Мне снился сон, где был я стариком —

Иду, и мне дорогу уступают,

И уступают место мне в трамвае.

Мне снился сон, где был я стариком…


Мне снился сон, где был я стариком…

Меня с восторгом дети обступают,

Они смеются, тешатся, играют.

Мне снился сон, где был я стариком…


Мне снился сон, где был я стариком —

Я одинок. И близких нет в помине,

Всё оттого, что не смирил гордыни.

Мне снился сон, где был я стариком…


Мне снился сон, где был я стариком —

Я умираю. Двери нараспашку, —

Но кто наденет чистую рубашку?!

…Мне снился сон, где был я стариком.


***

Не вышел ни статью, ни родом.

Упрямец, ослушник, чудак,

Куда ты?.. Но ветер свободы

Полощет над городом флаг.


В дорогу? Ну что же, в дорогу!

Ах, как необъятна страна…

В работе не знаешь упрека —

Гудит, как дорога, спина.


В бараке однажды проснешься,

К ручью припадешь второпях,

И будто водой обожжешься, —

В себе вдруг увидишь себя.


Не в силах смотреть и не в силах

Глаза от себя отвести,

Как будто у края могилы

Стоишь и не можешь уйти.


Ну что же ты, что ты робеешь:

Неужто себя не узнал?!

Стареешь? Конечно, стареешь.

Да главное — лишним не стал.


Плевать, что ни статью, ни родом

Не вышел. В конце-то концов

Не пасынком был у народа —

Одним из надежных сынов.


ВЕРА, НАДЕЖДА, ЛЮБОВЬ


Я стучусь, а мне не открывают.

Уезжаю — мне приветы шлют.

Почему я их не понимаю?

И когда они меня поймут?


Снова я приеду в этот город,

Постучусь в заветное окно.

Распахнет старуха дверь, которой

Не касался я давным-давно.


Скажет бабка: — Вера улетела,

А Надежде делать нечего с тобой.

— Ну так что ж, — скажу, — такое дело:

Я согласен на одну Любовь!


А в ответ старуха: — Шутки плохи,

Для таких любовь — что в сердце нож!

Уноси-ка лучше, милый, ноги,

Грешен ты от шапки до калош.


Навсегда покину их обитель

И уеду к матери грустить.

Никого я в жизни не обидел,

Видно, просто не умею жить…


***

Чернеют рельсы в снежном поле.

Далекий поезд. Тишина.

И воля сердцу, и раздолье,

Но хоть разбейся — жизнь одна.


И веришь в счастье, как в заклятье.

И знаешь: годы — колесом.

А поезд катит, катит, катит

Куда-то вдаль, за окомем…


РАЗДУМЬЕ НА СТАРОМ ПОГОСТЕ

Здесь тополь прижался к березе,

Здесь слабый и сильный на «ты».

Как вечная скорбь, на погосте —

Воздетые к небу кресты.


А может, хотел кто-то небо

С землею при жизни сложить,

Да так и не смог, вместо склепа

Велев себе крест сколотить?


На ветреный яр, за селенье,

Несли его братья гурьбой.

Поставили крест — знак сложенья

Меж небом и тихой землей.


С тех пор он стоит в чистом поле,

Хоть годы, хоть грозы прошли…

И небо за синью околиц

С землею сравнялось вдали.


***

Занавешена дорога снегом,

Память окликают поезда.

Дайте надышаться сердцу небом,

Этим небом вечным! Навсегда.


Дайте вдох предзимнего покоя,

Пусть течет неспешный снегопад

Надо мной, над вами, над землею,

Над тоской кладбищенских оград…


И понятней станет, и дороже

И земля, и люди на земле

В этот час, на этой вот дороге,

В двух шагах от осени к зиме.


***

И снова — таежная осень,

Смешение красок и дней,

И тянет, и хочется очень

Идти до рассветных огней.

Но что тут поделать? — Работа!

Буксуя, ревет грузовик,

Высоко, над марью болота —

Гусей пролетающих крик.

Сижу под намокшим брезентом.

Дышу молодым сентябрем,

Любуюсь огромным рассветом —

Багряное на голубом.

Я отдал за эти минуты

Полжизни бродячей своей,

Ночуя в холодных каютах,

На теплых перинах степей.

А счастлив? Конечно же, счастлив

За то лишь, что выпало мне

Быть к чуду рассвета причастным

В таежной глухой стороне.


***

Ну вот и встретился с Байкалом!

Поклон тебе от светлых вод

Земли, что столько горя знала,

В кровавых войнах полыхала,

Но не сдавалась, хоть стонала —

Пахала, сеяла, рожала.

Там добр и мужествен народ.


Стою на пристани дощатой.

Туристы весело галдят.

А мне за хмарью лиловатой

Вдруг показалось: из заката

Глаза Вампилова глядят;

Босой Шукшин березку гладит,

И утопает все в закате…


Я мало прожил. Много видел.

Я столько перенес обид,

Что сердце — больше ненавидит,

Хотя его удел — любить.


И я не ангел. Что поделать?

Я столько намутил воды

По делу, а порой без дела,

Что сердце жаждет чистоты!


Да, мало прожил. Но осталось

Уж и того поменьше мне.

Ах, если б знал ты, как шагалось,

Как пелось там, на зорьке дней!..


Да, я не ангел. Вместо крыльев —

В мозолях руки и рубцах.

Они в тайге на стройках стыли,

Они любили и рубили,

Они добры, а если били,

То значит: не запросто так.


Я здесь не гость. Как, впрочем, всюду.

И путь нелегкий выбран мной.

Я честным был. И честным буду.

Но перед лихом и бедой

Ты сотвори простое чудо,

Ты освяти своей водой.


***

На Байкале осень золотая,

Золотая осень и покой.

И душа наивно молодая,

Жаль вот — сам не шибко молодой.


Да и то накуролесил столько,

Что ни Бог, ни черт не разберет…

Зачастую не держался стойко,

Сам страдал и близких не берег.


Что с того, что волен, будто птица,

Если больше некуда лететь?..

Мне с пути совсем не страшно сбиться,

Страшно песню главную не спеть.


Ну, а осень листья разметала,

Захлебнулись дали синевой.

Золотая осень на Байкале,

На Байкале — осень и покой.


А душа все также молодая,

Жаль вот — сам не шибко молодой…


***

Пустынное, зыбкое небо.

Безлюдный поселок. Вокзал.

И тучи, ломаясь от снега,

Ползут за штормящий Байкал.


Последняя песня допета.

Получен нещедрый расчет.

На лето составлена смета.

Ну что же, зима, твой черед.


Пуржи, заметай без оглядки, —

Что было — тому не бывать.

И если в душе неполадки,

На время не надо пенять.


В холодные дали влюбленный,

Маршрут свой не сменишь вовек:

На крышах транзитных вагонов

Белеет заманчиво снег…


***

На краю у неба и земли,

На краю у славы и молвы

Покидал он берег твой, Илим,

Шапку сняв с беспутной головы.


Города и годы — под откос!

Имена и лица стерты в пыль.

Гул турбин и перестук колес —

В сказку превратившаяся быль.


Минет час — все заново начнет.

И его опять же не поймут…

Да и сам себя он не поймет.

Жаль вот — быстро дни его бегут.


ВЕСНА НА БУРОВОЙ

Самолет промчится над тайгою —

Шухнет под корягу бурундук,

Ревностно ловя над буровою

Непривычный реактивный звук.


Распахнулось небо синевою,

В кедраче, хмельной, гуляет май.

Пахнет снегом талым и корою,

Жизнь бурлит, выходит через край.


И зверек, очухавшись от спячки,

Прямо к буровой, на столик пня

Ловко тащит шишки из заначки

И влюблено смотрит на меня.


Дружен он с народом бородатым,

Помнит, как делились с ним сполна.

Угощает нас зверек, ребята,

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 360
печатная A5
от 571