Бесплатный фрагмент - Собиратель Эхо

Собиратель Эхо
Глава первая: Пробуждение

Стены обшарпанной квартиры давили со всех сторон. Рваные полосы света, пробивавшиеся сквозь плотные занавески, возвещали о наступившем дне. В убогой комнате царила пустота: старый матрас на полу, пара деревянных тумб, газовая горелка. Человек на матрасе шевельнулся. Лежа в одних штанах, с грязными подошвами ног, он смахивал на бродягу, нашедшего ночлег на первом попавшемся клочке сухого картона.

Сознание возвращалось к нему медленно, как тягучая смола. Голова, будто сросшаяся с матрасом, висела свинцовым грузом и мешала встать. Попытка пошевелить рукой — успех! Настало очередь ног — не без труда, но получилось. Осталось встать.

На четвереньках он начал продвигаться вперед. Мучала жажда. Ощущение пустыни в горле заставляло судорожно искать воду. Наконец за одной из дверей коридора показалась раковина. Следы грязи вызывали отвращение, но нужда была сильнее обстоятельств. Из крана полилась мутноватого цвета вода и человек начал ее судорожно глотать. Утерев рот и опершись на раковину, он наконец встал. Проведя рукой по пыльному зеркалу, он увидел незнакомца.

Перед ним в зеркале застыл худощавый незнакомец. Из глубины глазниц на него смотрели голубые озера, нос был тонок и слегка заострен, а волосы цвета молочного шоколада спадали на лоб. Он машинально провел тонкими, явно неприспособленными для тяжелого труда пальцами по вискам — и нащупал на коже чуть выступающие, холодные точки. Импланты. Они будто срослись с костью. Едва пальцы коснулись металла, в черепной коробке загудело, а в поле зрения вспыхнули синие пятна — по два с каждой стороны, точь-в-точь как стеклянные бусины.

Гул нарастал, вытесняя все мысли. Он отшатнулся от зеркала, синие бусины плясали в глазах, сливаясь в призрачные очертания — детская коляска, вспышка сварки, чужая улыбка. Эхо. Слово пришло само, будто всегда было в нем.

Отвернувшись от зеркала, он заставил себя дышать глубже. Соберись. Осмотрись.

Методично, как робот, он обыскал убогое жилище. Створки тумб вылетали прямо на пол квартиры. Несколько раз осматривалась горелка. Под матрасом также ничего. Ни документов, ни записок. Пыль лежала ровным слоем, будто здесь никто не жил годами. Не найдя ничего, за что можно было бы зацепиться в квартире он принялся за одежду.

Он судорожно обыскал карманы штанов. Пусто. Взгляд упал на куртку, висевшую на единственном гвозде. В правом кармане пальцы наткнулись на холодный металл. Ключ. Старый, тяжелый, с брелоком в виде медного цилиндра. И выцветшая фотография незнакомого здания с острым шпилем.

В левом кармане — сложенный клочок бумаги. Три слова, написанные его собственным, как ему показалось, почерком: «Не доверяй воспоминаниям».

В висках вновь загудело. Сознание выхватывало обрывки фраз, лишенные смысла и связи. Перед глазами проносились клочья чужих жизней — вспышка незнакомого лица, отблеск металла, забытый запах. Но стоило попытаться ухватить один образ, как он таял, не оставляя после себя ничего, кроме чувства потери. Они утекали, словно песок сквозь пальцы, унося с собой крупицы чужого прошлого.

Живот предательски заурчал, напоминая о новой потребности. В квартире не нашлось ни крошки еды. Накинув куртку на голый торс, он вышел на лестничную клетку — и тут же замер.

В грязном углу, под мерцающей лампой, отбрасывающей на стену пляшущие тени, бился в конвульсиях парень. В его череп была грубо вварена прямоугольная металлическая пластина, от которой расходилась паутина шрамов. Свет лампы поймал пару незащищенных контактов, и они на мгновение сверкнули синевой.

Вместо рук — дешевые механизированные протезы, собранные, кажется, из того, что было под рукой: полимерные пластины, стальные пальцы с потертым хромом. Они дергались в такт судорогам, царапая бетонный пол и издавая сухой, трескучий звук, будто ломались шестеренки.

На нем была черная куртка без рукавов, грубо прошитая белыми нитками по швам, с капюшоном, закинутым на спину. Низ — темно-коричневые джоггеры, заляпанные машинным маслом, и кроссовки, явно приспособленные для бега, но их подошвы были стерты до гладкости, рассказывая без слов о множестве преодоленных километров.

Безымянный медленно подошел ближе. Он осторожно положил руку на его плечо — и в тот же миг его сознание пронзили осколки.

Одно из воспоминаний впилось сильнее остальных: тот же парень, но гораздо моложе, с чистыми руками и без металла в голове. Рядом с ним идет женщина, они похожи разрезом глаз и формой носа. Они о чем-то весело говорят, но слов не разобрать, будто пытаешься услышать тихую музыку через воду.

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось.

С удивлением он обнаружил, что парень перестал трястись. Дыхание его стало ровным, а губы вытянулись в блаженную улыбку. Теперь создавалось впечатление того, что человек просто спит.

Безымянный замер, ожидая новой волны гула, нового вторжения. Но в голове стояла хрупкая, звенящая тишина. Он смотрел на застывшее в блаженной улыбке лицо и понимал: это не он что-то забрал. Это он что-то вернул.

Веки парня дрогнули. Из-под ресниц выкатилась тяжелая слеза, оставив чистую полосу на грязной щеке. Он медленно открыл глаза. Взгляд, еще секунду назад затянутый мутной пленкой небытия, был теперь ясен, глубок и невыносимо печален.

— Мама… — прошептал он, и в этом слове была вся вселенная тоски и облегчения. Он смотрел сквозь Безымянного, видя то, что было возвращено. Потом его взгляд сфокусировался. — Я.… я забыл ее. Забыл ее лицо. Как я мог? — Его голос сорвался на надрывный шепот. Он сжал механическими пальцами виски. — Ты вернул ее мне… И вернул меня… Кто ты, черт возьми?

Вопрос повис в грязном воздухе, ударив с неожиданной силой. До этого, утро и все события в нем были чередой слепых реакций: жажда, боль, страх, инстинкт. Но этот простой вопрос — «Кто ты?» — вскрыл пропасть, которую Безымянный до сих пор старался не замечать. У него не было имени. Не было прошлого. Не было лица в зеркале. Была только пустота, которую он безуспешно пытался заполнить обрывками чужих жизней.

— Ты чего молчишь? Немой? Может, голосовой процессор не работает? — Парень заметно оживился по сравнению с самим собой пятиминутной давности.

Безымянный открыл рот, но из горла вырвался лишь сухой, беззвучный выдох. Он сглотнул, заставив мышцы напрячься, и попробовал снова.

— Нет… — Он и сам вздрогнул. Не голос, а скрип ржавых шестеренок, впервые сдвинутых с места. Хриплый, неестественный баритон, будто наложенный поверх тишины.

— Я просто… — Шестеренки провернулись вновь, с трудом выталкивая слова. — Не знаю…

Тишина повисла между ними, густая и тягучая. Ее нарушил парень, его голос опустился до доверительного шепота, а глаза забегали по темным углам.

— Знаешь… Сейчас не важно, кто ты. Важно, что ты только что сделал. И это… опасно.

— Я ничего не делал. — Его собственный голос ложился уже ровнее, обретая смутно знакомые интонации. — Оно… само.

— Ладно, слушай… — Парень поднялся на ноги, его механические конечности мягко взвыли сервоприводом. Глаза снова стали скользить по тёмным углам, опасливым и острым взглядом. — Тут тебе оставаться нельзя. Если у тебя такая сила, а в голове — пустота, то хорошие парни за тобой явно не стояли в очереди. А вот плохие… они уже в пути. Пойдём. Отведу к нашим. Они тебя не тронут, и лишнего не болтают.

Он уже начал спускаться по лестнице, но на полпути резко обернулся, словно поймал себя на мысли.

— Меня Кир зовут. — Парень протянул механическую руку, искренне, но без лишних церемоний. — Будем знакомы.

Безымянный взял предложенную ладонь. Холодный полимер и гладкий металл. Ни малейшей вибрации жизни, лишь тихий щелчок сервопривода в ответ на его пожатие. Странно… Эта искусственная хватка ощущалась куда честнее, чем должно было бы быть его собственное, пустое прошлое.

— А главное — не распространяйся о том, что умеешь. Мои, конечно, — свои, но уши есть у всего подряд… — Кир бросил последний оценивающий взгляд на темный подъезд и резко толкнул дверь.

Мир снаружи ударил в глаза ослепительным солнечным светом. Но через мгновение его перебила искусственная радуга: мириады голографических экранов, мигающих, переливающихся, взывающих к нему с требованием купить, забыться, стать лучше.

Вслед за зрением сдался слух. Шум обрушился сплошной, тяжелой стеной. Грохочущий бас землистых машин прорезал настойчивый гул летающих такси, а над всем этим с рёвом и скрежетом пролетел монорельс, сотрясая воздух. И сквозь этот техногенный рёв пробивался человеческий гул — тысячи голосов, слипшихся в один бессмысленный, оглушительный шум.

Мир Безымянного, состоявший из тишины и полумрака, подвергся атаке со всех сторон. В нос ударил вихрь противоречивых запахов: приторно-масляный дух попкорна от лотка пожилого торговца, с корзиной для фритюра вместо левой руки, едкая вонь сточной канализации, сладковатый запах топлива от пронесшегося рядом такси.

От этого сенсорного удара подкосились ноги. Безымянный, не в силах держаться, грузно присел на корточки, пытаясь поймать ртом воздух, густой от гари и чужих жизней.

— Двери у нас с шумопоглощением, — Кир с усмешкой констатировал, заметив, как его спутника буквально пошатнуло от какофонии улицы. — Дай себе минуту. К этой дряни уши привыкают быстрее, чем хотелось бы.

Действительно. Уже через минуту мозг сдался, перестав вычленять отдельные звуки. Шум спрессовался в плотный, безразличный фон. Он больше не мешал — он задавал ритм, подчиняя себе шаг и втягивая в общий поток, куда бы тот ни тек.

Безымянный наконец выпрямился во весь рост и огляделся. Над ним, разрезая небо, висели башни-гиганты, ослепительно блистающие хромом и стеклом. Они демонстративно показывали свой статус, касаясь вершинами небесной тверди. А здесь, внизу, прижимаясь к их подножиям, ютился другой город. Город обшарпанных двухэтажек, где сквозь облупившуюся штукатурку зияла ржавая арматура. Но над каждой покосившейся дверью, словно оберег, висело небольшое устройство.

«Вот и их шумоподавление», — беззвучно заключил он для себя, кивая в такт собственному открытию.

— Они нас не видят, — Кир брезгливо ткнул пальцем вверх, в сияющие фасады. — На окнах у них голограммы. Виды на море, тенистый лес… Вся эта бутафория, чтобы не видеть этого. — Он широко обвёл рукой вокруг, и на его лице выступила не маска раздражения, а настоящая, глубокая горечь. — На вот, накинь! — Он ловко отстегнул свой капюшон и накинул на голову Безымянного — Пойдём. Мы и так достаточно времени здесь простояли.

Они шли узкими проулками, куда даже дневной свет пробивался с трудом, будто боясь запачкаться о стены, покрытые граффити и подтёками неизвестного происхождения. Воздух был густым и спёртым, пахнущим едкой гарью, пережаренным машинным маслом и сладковато-гнилостным душком из вентиляционных решёток.

Повсюду валялись следы жизнедеятельности — обрывки кабелей, пустые баллончики на которых блестела яркая наклейка «Нейростабилизатор», битое стекло. А кое-где попадались и сами люди, вернее, то, что от них оставалось: пустые оболочки, прислонившиеся к стенам, с взглядами, уставленными в никуда.

Пару раз им попадались на глаза такие же, каким был Кир сегодня утром. Они бились в беззвучных конвульсиях, их тела выписывали немыслимые па на грязном асфальте, а прохожие обтекали их, не замедляя шага. Ни сочувствия, ни страха — лишь привычное, отработанное безразличие.

— Не смотри, — коротко бросил Кир, заметив взгляд спутника. — Они продали ключевое воспоминание. Якорное. И теперь не могут связать всю остальную память воедино. Сознание — оно как кристалл. Выбьешь опорную грань — и всё рассыплется в мелкую, бесполезную пыль. Для них всё кончено.

Безымянный хотел что-то спросить, но слова застряли в горле. Вместо ответа он увидел, как лицо Кира исказила гневная гримаса, сделав его на мгновение чужим и опасным.

— Я не такой! — вырвалось у него, голос сорвался на хриплый шепот, полный ярости и боли. — Меня… меня «стерли». Вчера. Вечером…

Его механическая рука с громким щелчком сжалась в кулак, металлические суставы скрежетали от напряжения.

Он больше ничего не проронил, лишь учащенно дышал, пытаясь загнать обратно демонов прошлого. Безымянный понял, что лучше всего сейчас — просто идти рядом.

Они свернули в арочный проезд, заваленный разобранными биопротезами, словно хитиновым панцирем какого-то гигантского насекомого. В конце арки, завешанной полосами грязного брезента, Кир остановился и трижды постучал по ржавой двери — два коротких, один длинный.

Дверь с глухим грохотом отъехала в сторону. В проеме стояла девушка. По ее лицу, словно дорожки на микросхеме, струились тончайшие золотистые полосы. Она была похожа на осу: осиная талия, хищная грация, а во взгляде — холодная готовность ужалить любого, кто сделает лишнее движение.

— Тебе совсем крышу снесло? — ее голос был тихим, но в нем звенела закаленная сталь. — Три дня тебя нет. Ни слуха. А теперь являешься с не пойми кем?

— Что, соскучилась, Гретта? — В голосе Кира проскочили заигрывающие нотки. — Не кипятись, я свой. И он — тоже. Ручаюсь.

Гретта лишь щелкнула языком, словно отгоняя назойливую муху, и на мгновение ее глаза, два обсидиановых лезвия, метнулись в темноту за спиной Кира.

— За вами никто не шел?

— Нет, я трижды крюк сделал, как Дед учил. Я ж не мальчишка уже, чтобы так налажать! — Кир жестом пригласил Безымянного войти.

Как только он сделал два шага от порога, дверь тут же начала отъезжать назад, пока не скрыла лучи солнца полностью.

Глаза, привыкшие к яркому свету, теперь не могли нащупать ничего на расстоянии вытянутой руки. Вдруг он увидел два золотистых свечения. Это были глаза Гретты. Она сканировала его с ног до головы.

Как только ее взгляд достиг его висков, сознание Безымянного разорвали на части десятки тысяч чужих жизней.

Не взрыв — вселенная, рождающаяся и умирающая в одно мгновение.

Обрывки колыбельных, хруст кости, вкус первого поцелуя, запах гари, восторг победы, ледяной ужас падения — все это обрушилось на него единым, оглушительным вихрем. Он переживал все и сразу — каждый восторг был его восторгом, каждая агония разрывала его нервы.

Он рухнул навзничь, обхватив голову руками, пытаясь сжать череп и остановить вторжение. Боль была огненной, но за ней, как ни парадоксально, плыло блаженное опьянение — будто он годами томился по жажде и наконец выпил океан, не в силах остановиться. Мозг, перегруженный до предела, отключился, отбросив его в бездну, где не было ни мыслей, ни ощущений.

Когда сознание вернулось, он лежал в гробовой тишине. Давление в висках исчезло. Больше не было ни одного постороннего образа, ни одного чужого чувства. Только оглушительная, звенящая пустота.

Где-то в темноте щелкнул выключатель. Одна за другой, с шипящим потрескиванием, загорелись тусклые желтые лампы, выхватывая из мрака длинный бетонный коридор, уходящий вглубь земли.

В этом новом, призрачном свете он увидел Гретту. Она лежала без сознания, ее изящное тело выгнулось в неестественной дуге, а по золотым прожилкам на лице бежали крошечные искры, словно система дала сбой. Ее собственная попытка просканировать его обернулась коротким замыканием.

Кир, сраженный увиденным, уже был возле нее, на коленях, пытаясь привести ее в чувство. На мгновение его взгляд поднялся и полоснул Безымянного — не просто гневный, а дикий, животный, полный немого обвинения.

Удар пришелся неожиданно и больно, будто ножом под ребро. Безымянного пронзила горькая, ядовитая обида. Он ведь ничего не сделал! Он сам был жертвой этого наваждения, так же, как и все, не понимая, что за сила вырвалась наружу.

Гретта пришла в себя стремительно, с резким, обжигающим вдохом. По тончайшим золотистым паутинкам на ее лице заплясали, рассыпаясь искрами, крошечные огоньки тока.

— Что… Это было? — Слабым голосом проговорила Гретта. — Даже на «пустых» все работало без ошибок.

— Мне бы самому не помешало это узнать, — отозвался Безымянный, все еще чувствуя на себе жгучий след взгляда Кира. — Что ты пыталась со мной сделать?

— Стандартная проверка. Ищем соринку, а находим черную дыру. — Она с усилием приподнялась на локте, все еще избегая смотреть на него прямо. — Сканирую на отслеживающие импринты и чужеродные программы. Стандартный протокол для незнакомцев. Жучков на нем нет, но вот эта штука у него в голове… Я не знаю, что это такое.

— Я видел… — голос Безымянного сорвался, и он сам удивился, ощутив на щеках влажные полосы. — Я видел столько всего. Столько страдания, радости, счастья и боли. Но это не мое. Я не знаю этих людей. Это как быть призраком на тысяче чужих праздников и похорон одновременно.

Слезы текли уже сами, без его ведома, а тело затряслось мелкими, предательскими судорогами — сдавленные рыдания, в которых выплескивались бессилие и ужас. Они были ответом на вопрос, что пульсировал в такт боли в висках, на вопрос, от которого стыла кровь: «Ты вообще человек? Или просто сосуд, который кто-то забыл наполнить?»

Гретта с немым вопросом смотрела на Кира. Тот уже явно смягчился, след ярости в его глазах сменился тягостным раздумьем. Но и он стоял с растерянным видом, беспомощно сжимая и разжимая механическую руку.

— Пойдем к Деду, — тихо, почти устало проговорил он, ломая затянувшееся молчание. — Он у нас много чего повидал. Может, знает, что с тобой творится.

Они медленно продвигались вперед по бесконечному коридору. Шли около получаса, пока наконец не набрели на массивную лифтовую шахту. Дверь, покрытая слоями ржавчины и граффити, со скрежетом отъехала в сторону.

— Заходи, — голос Кира вновь обрёл утреннее дружелюбие, но в нём теперь читалось что-то еще. Настороженность. — И слушай совет: не держись за поручни. И руками не болтай.

— Что? — только и успел выдохнуть Безымянный, как кабина с оглушительным ревом и скрежетом ринулась вниз.

Ускорение подняло его от пола. Совет оказался пророческим. Рука, машинально потянувшаяся к стенке для опоры, была бы отброшена и раздроблена о противоположную стенку быстрее, чем он успел бы вскрикнуть.

Он уже готовился мысленно к встрече с «создателем», как лифт с тихим шипением остановился. Двери разъехались, и его взгляду открылся короткий коридор, за которым зияла огромная, залитая неоновым светом пещера.

Помещение было круглым, похожим на сердце подземного муравейника. Кроме их пути, по стенам было вырыто еще восемь туннелей, уходящих в темноту непредсказуемыми маршрутами. В центре, под сбивчивым светом разноцветных ламп, копошились несколько молодых людей, напоминавших Кира — такие же гибриды плоти и грубого металла. У одного была механическая челюсть, делавшая его похожим на оживший череп; другой щелкал протезом-отверткой вместо пальцев.

Но доминировал над всем этим хаосом пожилой мужчина, восседавший на импровизированном троне из ящиков и обломков в противоположном конце зала.

Он был исполином, тело которого состояло из бугристых мускулов и паутины старых шрамов. Косматая короткая борода, прошитая сединой, придавала и так грозному облику оттенок диковатой, почти бандитской благородности. Примитивный, но грозный экзоскелет, прикрепленный к его торсу и рукам, делал его похожим на гигантского паука. Две его живые, покрытые татуировками руки с ювелирной точностью паяли микросхему, в то время как две механические, размером с его бедро, с глухим лязгом собирали протез ноги из ржавого металлолома.

— Дед! Я тебе тут экспоната привел! — Кир изо всех сил радостно махал рукой, словно показывая на редкую породу собаки.

Мужчина поднял голову. Его глаза, уставшие и невероятно старые, изучающе остановились на Безымянном. Взгляд был тяжелым и физически ощутимым, будто его взвешивали на невидимых весах.

— Подойди-ка поближе, паренек. — Голос его, в разрез с брутальной внешностью, был низким, бархатным и невероятно спокойным, каким мог бы обладать диктор или оперный певец.

Безымянный сделал несколько неуверенных шагов. Старик внимательно посмотрел ему в глаза, затем его взгляд, точный как скальпель, сместился на чуть выступающие импланты в висках. На секунду взгляд сделался настороженным. Голова описала круг, будто выискивая еще людей, пришедших хвостом. Он медленно протянул одну из своих живых рук, жестом призывая остановиться на почтительном расстоянии.

— И? — протянул он, и бархатный голос внезапно потерял всю свою теплоту, став плоским и стальным. Он не отрывал изучающего взгляда от имплантов. Пришло время отчитаться. — Что это за «экспонат»? Рассказывай, Кир. Всё рассказывай. Начиная с момента твоей пропажи три дня назад.

Беззаботность Кира тут же испарилась. Будто ее и не было. Как нашкодивший мальчишка, он опустил глаза вниз. Но тут же поднял и принялся за рассказ.

Глава вторая: Рассказ Кира

Тишина в подземной пещере стала еще громче после вопроса Деда. Даже суета обитателей логова затихла, будто все замерли в ожидании. Безымянный видел, как напряглась спина Кира, как сжались его металлические пальцы.

— Я не просто пропал, Дед, — начал Кир, голос его был лишен обычной бравады. — Я.… пошел по следу. Тому, о котором мы с тобой говорили.

На лице Деда ничего не изменилось, но в его обезьяньих глазах что-то дрогнуло — вспышка интереса, мгновенно подавленная железной волей. Он молча кивнул, разрешая продолжать.

— «Стиратели» начали вести себя слишком открыто. Нападали на бедолаг даже днем. Раньше они хотя бы платили за это какие-то гроши, но сейчас люди просто стали исчезать. Я три дня кружил по Нижнему Сектору, возле старого завода киберпротезирования. Там, по слухам, видели их курьеров. Зацепившись за одного из них, я добрался до башен.

Все вокруг напряглись, оставив Безымянного в растерянности.

— Нам в башни путь заказан. — Пояснил для него Кир. — Если засекут, то можешь сразу с жизнью прощаться.

Безымянный кивнул.

— Одной важной шишке захотелось почувствовать себя бедняком, вот он и купил у них новые воспоминания для себя. Видели бы вы как он извивался в экстазе. Как вспомню, так дрожь пробирает. Но курьер не уходил, пока воспоминание не кончилось и приходилось ждать. Вскоре он забрал сумку с кредитами и побежал в противоположную сторону от элитного комплекса. У него точно были ноги с новым пневмоприводом, я себе десять раз дыхание сбил. Но не упускал ублюдка. Пока наконец не добежали с ним до здания филиала корпорации «Палимпсест». Стекло и титан, без единой вывески. Словно призрак.

Безымянный слушал, завороженный. В его собственной пустоте эта история отзывалась смутным, леденящим эхом.

— Он юркнул внутрь, и дверь бесшумно и мгновенно закрылась, будто его и не было. Я зубами скрипел от злости. Я был осторожен, маскировался под «пустого», затаился в развалинах напротив, превратился в камень. Почти не выходил на связь… Все кружил возле того здания, как голодный пес у мясной лавки. Никто не выходил и не заходил. Словно оно было не зданием, а декорацией. Прошло несколько часов. Может, целая вечность. Наконец двери распахнулись. На этот раз вышла пятерка в серебристом, и тащила за собой на плечах длинный, черный тюк, обернутый в непромокаемый брезент. Из него свисала безжизненная, бледная рука. Я пошел за ними, сердце колотилось где-то в горле.

Никто не решался перебить его. Все слушали с неподдельным интересом.

— Они бросили тело в мусорный бак в Нижнем Секторе. Я успел подскочить до того, как бак начал утилизацию. На запястье будто машинным штампом было выбито: «Мнемозина». Я наконец-то нашел ниточку…

Кир замолчал, сглотнув.

— Но потом… потом все перевернулось. Я понял, что уже не я охочусь.

Кир поднял глаза на Деда.

— Они нашли меня первыми. Я не знаю, как. Это было… будто я стал мишенью в прицеле всего города. Камеры наблюдения, казалось, провожали меня взглядами. Уличные фонари мигали, когда я проходил. Один раз из динамика заброшенного терминала метро прошипело: «Прекрати копать».

В последний вечер я решил спрятаться в заброшенном доме на Алом переулке. Я думал, что отделался от них. Но тут почувствовал затылком, что кто-то смотрит, обернулся в окно на толпу… и вдруг увидел их. Трое. В серебристых комбинезонах. Они шли против потока, и люди расступались перед ними, даже не замечая, будто их отталкивало невидимое силовое поле.

Его механическая рука непроизвольно дернулась.

— Один из них, судя по всему главный, медленно поднял голову. Его лицо было скрыто тенью капюшона, но я почувствовал, что он смотрит прямо на меня. Сквозь стекло и бетон. Он что-то сказал своему напарнику, а затем достал из складок плаща тонкий, похожий на стилет, кабель со штекером на конце. Блестящим, как игла…

Голос Кира сорвался. Он сжал виски, будто пытаясь выдавить воспоминание.

— Дальше… провал. Я не помню, как они забрались ко мне. Не помню боли. Я просто обернулся… и увидел его прямо за спиной. Тихого, как сама смерть. Его рука уже была поднята. Последнее, что я почувствовал… — Кир с силой ткнул пальцем в металлическую пластину на своем затылке, — …это леденящий холод. И скрип. Скрип металла о металл, когда этот штекер… втыкали мне в пластину. А потом… пустота. Пока он не вернул мне маму.

Все взгляды в комнате переместились на Безымянного. Теперь в них читалось не подозрение, а нечто большее — благоговейный страх.

Дед медленно отложил паяльник. Его бархатный голос прозвучал с новой, смертельной серьезностью.

— Проект «Мнемозина», значит… — Сказав это Дед оперся лбом в свою механическую руку. — Я думал, что они отказались от этой идеи еще 30 лет назад…

Все взгляды резко устремились на Деда. Но он будто бы их не замечал, а пристально смотрел на Безымянного — смотрел так, будто видел перед собой не человека, а призрака из собственного прошлого.

— Вот что, — голос Деда, внезапно обретший командирскую твердость, раскатился по пещере, сметая все остальные звуки. — Хватит с нас всех на сегодня. Разойдись по норам.

Все без лишних слов восприняли команду и начали суетиться, растекаясь по темным туннелям с отлаженной скоростью муравьев, чей муравейник потревожили. Наконец в широкой комнате-муравейнике остались только Дед, Кир, Безымянный и Гретта, стоявшие в тягучем, неловком молчании.

Кир слегка подмигнул девушке и поманил Безымянного за собой в один из туннелей. Уходя, Безымянный слышал, как Дед, снова склонившись над своим столом, настойчиво и бесстрастно, как метроном, бормотал одно и то же слово, вгрызаясь в него, будто пытался вскрыть сейф собственной памяти:

— Мнемозина… Мнемозина… Мнемозина…

В норе, куда привел Кир, было приглушенно и по-спартански уютно. Воздух пах землей и теплым металлом. Вдоль стены, вырубленной прямо в грунте, стояли двухъярусные кровати.

— Ты голодный?

Кажется, его тело ждало только этого сигнала. Живот Безымянного скрутило в тугой, болезненный узел. После не самой чистой воды с утра у него во рту действительно не было ничего. Но череда событий, вытеснившая голод, отступила, и реальность накрыла с новой силой.

— Очень! — выдохнул он, сглотнув, будто это могло помочь насытиться.

Кир полез под одну из коек. Раздался щелчок и сухой скрежет шестерен. Кровати вместе с фальшивой земляной стеной разъехались, открывая вмурованный в скальную породу огромный холодильник — метра два на два. Увы, его металлические полки выглядели подозрительно пустынными.

В Безымянного полетели два брикета в серебристой обертке. От неожиданности он едва не уронил их, но инстинктивно подхватил.

— Ты не смотри, что они маленькие, — Кир уже уселся на второй ярус одной из кроватей разворачивая свой батончик, и по помещению пополз сладковатый химический запах. — Одной штуки на целый день хватает. Концентрат, знаешь ли. Но мы с тобой сегодня кое-что совершили. Заработали прибавку.

С этими словами он откусил сразу половину брикета и принялся жадно жевать, зажмурившись от удовольствия.

Безымянный с недоверием поглядывал на зелено-коричневую массу, проглядывавшую сквозь надорванную обертку. Она больше напоминала шпатлевку, чем еду. Но голод был сильнее брезгливости. Он зажмурился и откусил.

И.… мир перевернулся.

На удивление, это оказалось не просто вкусно — это было чудо. Первой волной накатил насыщенный, горячий вкус куриного супа с лапшой, словно из детства, которого у него не было. Едва он успел осознать это, вкус плавно сменился, превратившись в сочную, поджаренную котлету с дымком, а затем — в хрустящую, золотистую картошку с солью.

Он застыл с полным ртом, глаза его широко распахнулись от изумления. Каждый новый вкус был глотком жизни в его пустом мире.

— Ну что, видишь, вкусно же? — Кир поглядывал на него с ухмылкой, довольный реакцией своего подопечного. — Технологии, они ведь не только чтобы в мозги лазить. Иногда и поесть нормально помогают.

Он с шумом проглотил большой кусок и добавил:

— Такую штуку можно только в Нижнем Секторе достать, — Кир вздохнул, разглядывая свой брикет. — На верхних этажах этим не заморачиваются. У них свои повара, свои деликатесы. Я пару раз видел их блюда через витрины ресторанов… Чуть слюной не изошелся. Наши батончики, конечно, с голоду не помрешь, но с реальной едой концентрат не сравнить…

Безымянный сам не заметил, как в его руке оказался и мгновенно исчез второй брикет. Что бы Кир ни говорил о верхах и их деликатесах, здесь и сейчас для его пустого желудка и стертой памяти это было лучшее блюдо на свете. Сам факт того, что еда есть, а есть — можно и нужно, казался величайшим чудом.

— Ну, что, наелся? — Кир спрыгнул с кровати и с видом владельца наичудеснейшего особняка, проводящего экскурсию покупателю, принялся театрально похлопывать по подушкам. — Рекомендую вам сие ложе, милостивый государь! Несравненная упругость, стопроцентный грунт вместо пружин…

На этих словах он сам не выдержал и рассмеялся. Безымянный тут же подхватил настроение, и его собственный, непривычный смех смешался с товарищем. После всего, что произошло за день, сытный (Кир не обманул — ощущение пустоты под ложечкой сменилось приятной тяжестью) обед и простой дружеский смех были тем, что нужно, чтобы наконец-то расслабиться и отключить голову.

Стоило ему коснуться подушки и сознание тут же погрузилось в объятия Морфея. Сон был беспокойным. В память врезались обрывки картин чьего-то забытого прошлого, прорываясь сквозь тонкую стенку, отделявшую его разум от океана чужих «Эхо». Череда смеющихся и плачущих лиц, сменяющих друг друга, крутилась в чертогах подсознания, как бешеная карусель, затягивая его в свой водоворот.

Его резко выдернул из кошмара голос Кира.

— Эй, ты как?

Голос звучал настойчиво и обеспокоенно. Безымянный быстро понял почему: простыня под ним была промокшей насквозь, тело била мелкая дрожь, а губы застыли в беззвучном крике, будто он часами пытался закричать, но у него не было голоса.

— Нормально, — выдохнул он, и голос прозвучал ровнее, механическое скрежетание в нем испарилось, уступив место усталой ясности. — Просто снились дурные сны…

— Интересно… — Кир стоял в задумчивой позе, скрестив руки, и его взгляд был устремлен в пустоту, будто он пытался осознать что-то очень важное. — Помнишь-то ты ничего не помнишь, но сны тебе снятся. Выходит, мозг твой все же что-то хранит. И не факт, что только твою жизнь…

В воздухе повисло напряженное молчание, которое тут же прорезало оглушительное урчание в животе Безымянного.

— М-да… — Кир фальшиво вздохнул, но в его глазах плясали веселые чертики. — На тебя пайков не напасешься. Прямо тихий ужас, а не сожитель.

Он с театральным вздохом полез под кровать, и вскоре Безымянный снова ловил на лету серебристый брикет.

— Этот — особый, — деловито пояснил Кир, подмигивая. — «Утренний заряд». Его только на завтраки подаем. Чтоб не тормозил в середине дня.

Иллюзия яичницы с беконом была настолько совершенной, что заставила вкусовые рецепторы трепетать, а кофе, который Кир подал в блестящей металлической кружке только добавил вкуса. Быстро покончив с завтраком, они направились в главную комнату, где их уже ждал Дед.

Остальных обитателей муравейника не было — Дед заранее очистил помещение. Он, судя по внешнему виду, не спал всю ночь. Темные круги под глазами и огромная закопченная кружка, от которой тянулся терпкий, обжигающий аромат крепкого кофе, служили тому неоспоримым доказательством.

— Вот что, — начал он, не дожидаясь, пока они подойдут. Голос был хриплым от бессонницы, но в нем не было и тени сомнения. — То, что я вам скажу, не просто информация. Это, из-за чего я здесь и оказался. И то, из-за чего мы все можем влететь в такую переделку, из которой уже не выбраться.

Кир напрягся, его плечи инстинктивно подобрались.

— Дед вообще никогда о прошлом не говорил, — прошипел он Безымянному, и в его голосе читался неподдельный шок. Теперь напряглись оба, превратившись в слух.

— До того как сюда попасть, я был старшим инженером по нейроинтерфейсам в «КиберКорп»…

— У КОГО?! — вырвалось у Кира, прежде чем он смог себя остановить. Осознав свою ошибку, он буквально вжал голову в плечи, прикрыв рот костяшками пальцев.

Дед грозно смерил его взглядом, способным пробить бетон, и продолжил, словно и не было возгласа.

— Теперь это «Палимпсест». Отмылись, сменили вывеску после того, как об их первых экспериментах военные пронюхали. Слив информации изнутри произошел. А теперь и военных подмяли под себя, купили или уничтожили. Можно разойтись на полную.

Все четыре его руки — и живые, и механические — с громким лязгом сжались в кулаки, выдав ярость, которую он так сдерживал.

— Мне передали схему устройства и сказали сделать чертежи. Я тогда зеленым пацаном был, из техникума, глаза горели. Не особо вникал — рад был, что в такой серьезный объект взяли. Делал то, что говорили. Как робот. Целая группа вместе со мной ваяла проект. Пять лет нам по частям выдавали различные схемы, будто собирали пазл, не показывая картинки. И мы терпеливо объединяли все по новой, глупые, как слепые котята.

За это время я выслужился хорошей работой до старшего инженера. Наконец, к моим 30 годам мы начали строить аппарат. Он был громадным, под три метра в высоту, а по площади целый ангар занимал. Мозг этого монстра состоял из сияющих процессорных блоков и жгутов проводов, толстых, как моя рука. Когда все было готово, мы провели пробный запуск. Щелкнули выключателем… и ничего. Абсолютно. Тишина стояла гробовая, только вентиляторы гудели. Стали проверять расчеты. Все было верно. Мы были в ярости от бессилия.

Но в один из дней все изменилось. Нас грубо, без объяснений вывели из лаборатории. Я краем глаза заметил людей в серебристом, которые вели пару десятков людей в серых холщовых робах. Они шли с опущенными головами, понурые, как скот на убой. Я до сих пор помню… у одного на шее родинка была, в виде треугольника. Несколько дней спустя, люди в серебристом вышли, а вот в сером… в сером никто не вышел.

Он замолчал, его взгляд уставился в пустоту, словно он снова видел ту самую сцену.

— Только тогда до нас начало доходить. — Голос Деда стал тихим, почти беззвучным, но каждое слово обжигало. — Мы все гадали, для чего же эти проклятые выемки по полтора метра в механизме… И тут я все понял.

Он медленно поднял на них глаза, и в них стояла такая бездна вины и ужаса, что по спине Кира и Безымянного пробежали ледяные мурашки.

— Это были не выемки. Это были капсулы. Двадцать горизонтальных капсул, будто коконы. Те люди… — Дед сглотнул, с трудом выдавливая из себя слова, — …они были топливом. Живыми батарейками для системы. «Мнемозина» пожирала их, чтобы работать.

Когда люди в серебристом ушли, мы вернулись на свои места. И застыли в ужасе. Мертвая машина теперь работала с низким, угрожающим гудением, а ядро в центре пульсировало кроваво-багровым светом.

Во мне что-то надломилось. Тут же, пока остальные в панике метались, я собрал всю информацию, что смог, и отправил криптограмму знакомому военному. Это был мой крик о помощи. И мой смертный приговор.

Вот только машина не справилась с нагрузкой. Или с отчаянием, что в нее впитали. Начала искрить, извиваясь в конвульсиях, будто живое существо. Видимо, «топлива» было слишком много, и она не справлялась с обработкой.

К приходу военных лаборатория уже пылала синим, химическим пламенем, пожирая плоды нашего безумия. После, в остатках золы и оплавленного металла, мы нашли кости. Обгорелые, маленькие, сложенные в несколько ровных рядов. Они все это время были там… запертые в своем личном аду, пока их тела перемалывались в пыль.

После этого я не мог нормально работать. Каждый щелчок сервопривода, каждый мерцающий экран напоминал мне о том ангаре. А потом стал замечать, что за мной всегда кто-то следит. Куда бы ни пошел, везде затылком чувствовал их взгляд, холодный и безразличный, ждавший идеального момента, чтобы стереть последнего свидетеля.

И я сбежал. Обосновался здесь, в этих пещерах старого города. Понемногу подбирал покалеченных ребятишек.

На этих словах Кир чуть покраснел и отвел взгляд, будто пойманный на чем-то сокровенном.

— И собирал информацию. Я знал. Знал, что военные не всех переловили. Создатель «КиберКорпа» точно был на свободе. Видел его как-то раз. Глаза ястребиные, синие, как лед, смотрели на нас как хищник на жертву холодным взглядом. Похож на седовласого льва. Он не видел в нас людей, а только лишь инструменты. Однажды, обходя лабораторию, он смерил взглядом плоды наших трудов и сухо поблагодарил меня лично — как ценного сотрудника. Видимо, в его глазах я был полезным активом. Я пытался найти архивы «Мнемозины», чтобы понять, что же все-таки мы делали и выйти на людей, стоявших за всем этим. Но все будто кануло в небытие. Через пять лет после пожара то тут, то там стали появляться услуги по стиранию. Тогда я не соотнес их с нашим «проектом», это был дикий бизнес, полуподпольный базар: хочешь — продавай, хочешь — храни у себя. Он тяжело вздохнул, и в его глазах мелькнула тень давней боли. Я и сам был бы рад не помнить некоторые моменты.

А сейчас… сейчас все иначе. Они снова пытаются повторить эксперимент. Но на этот раз им не нужны громоздкие ангары и десятки подопытных. И теперь ты стоишь передо мной. Ответ, который я долго искал. Вот, что они пытались сделать.

Его взгляд, тяжелый и полный древней усталости, уперся в Безымянного. В этой тишине прозвучал беззвучный вопрос: «И что же мы будем делать с тобой?»

— Так, что я такое? — не выдержал Безымянный, и в его голосе впервые прозвучала не растерянность, а горькая, накипевшая ярость. — Если стиратели и я связаны, то я лишь устройство, предназначенное воровать чужую память? Просто инструмент?

— Не-ет, тут ты ошибаешься, — отчеканил Дед, и в его бархатном басе зазвучала непоколебимая уверенность. — Вспомни, что ты сделал с Киром. Ты не забрал. Ты вернул. Ты не разрушил. Ты восстановил.

Он сделал паузу, давая этим словам прочно осесть в сознании Безымянного.

— Но, думаю, что внутри тебя гораздо больший функционал, чем мы можем представить… — Голос Деда стал приглушенным, заговорщицким. Он тяжело поднялся и приблизился к Безымянному, отбрасывая на него огромную тень. — У меня есть идея.

Безымянный видел, как одна из механических рук старика потянулась к столу, где лежал неприметный черный ящик.

— Но мне нужно твое согласие, — сказал Дед, но в его тоне сквозила неизбежность происходящего.

— Что вы собираетесь сделать? — Безымянного пробрал леденящий страх. Вид массивного старика с многозначительным блеском в глазах и странным прибором в руке сбивал его с толку. Инстинкты кричали об опасности.

— Ничего опасного… Надеюсь, — проронил Дед, и в его голосе прозвучала неуверенность, которая не успокоила, а лишь усилила тревогу. — Я должен проверить…

Прежде чем Безымянный успел что-то возразить или отпрянуть, старик быстрым, выверенным движением воткнул тонкий штекер с длинной узкой иглой прямо в имплант на его виске.

Мир взорвался болью и светом. Тело дёрнулось в судорожном спазме и обмякло, как мокрая тряпка, повиснув в мощных механических руках Деда.

Сознание вырвалось из плена плоти и рухнуло в бездну.

Миллионы искр пронзили его, сливаясь в ослепительный поток. Когда зрение адаптировалось, он обнаружил себя в идеально черном, безграничном пространстве, будто внутри гигантской сферы. Воздух был плотным, сковывающим грудную клетку настолько, что он не мог дышать и захлебывался этой тягучей смесью. Безымянного охватила паника. Хотелось поскорее выбраться из этой ловушки.

Один за другим, словно звезды в рождающейся галактике, начали вспыхивать экраны. Они заполняли все пространство, окружая его со всех сторон, пока он не оказался в самом сердце голографического глобуса, где каждый пиксель был чьим-то прожитым мгновением.

Пиксели постоянно находились в движении, пульсируя в ритме неведомого сердца. Одни затухали, угасая с тихим вздохом, другие загорались небывалой мощью, вспыхивая ослепительными всплесками. Дыхание нормализовалось и глаза обрели ясность.

Внезапно, внимание Безымянного привлек целый сектор глобуса. Еще мгновение назад он был усыпан не менее чем пятьюдесятью яркими, переливающимися звездочками. И вдруг — резкая, всепоглощающая темнота. Беззвучный взрыв пустоты.

Спустя мгновение на этом месте проступило сплошное пятно тусклого, мертвенного света цвета истлевшей золы. Будто пепелище после мощного пожара, оставившее после себя лишь холодный шлак утраты.

Он, повинуясь внезапному порыву, дотронулся до пепельного пятна.

И вдруг — тихий, беззвучный хрустальный перезвон. Пятно ожило, разделившись на сотни мерцающих осколков. Новые звезды, еще не такие яркие, как прежде, но упорно горящие, начали появляться одна за другой, сотканные из самого его намерения.

Две из них, пульсируя в такт его собственному сердцебиению, отсоединились от общей массы и направились прямиком к нему. Они прошли сквозь его призрачную грудь, не причинив боли, и застыли в самой сердцевине его существа, как две капли жидкого света.

Безымянный посмотрел на себя и обнаружил, что он прозрачен, словно призрак, а эти две звездочки медленно растекались внутри него золотистыми ручейками, заполняя пустоты и заменяя собой недостающие фрагменты чужой, но теперь отчасти и его собственной, души.

Резкий толчок за плечи. Словно невидимая рука выдернула его из плотного, вязкого слоя воды. Огромный светящийся глобус, еще секунду назад бывший вселенной, с болезненным скрежетом сжался, пока вся эта необъятная реальность не оказалась запертой в тесной темноте его черепа.

Снова наступила темнота. Глубокая, оглушительная.

А когда он открыл глаза, в них уперлись две точки — тревожный, помутневший взгляд Деда, в котором читалось странное сочетание надежды и тревоги.

Вся комната была залита красным аварийным светом и Кир в дали заводил генератор.

— Ну? — тщетно дергавший шнур привода. — Как он там? Что вообще происходит? У нас повсюду электричество выбило!

Дед медленно покачал головой, не отрывая взгляда от Безымянного. Его механическая рука с мягким щелчком отсоединила кабель от виска лежащего на земле парня.

И в тот же миг тело на полу ожило. Сознание вернулось не постепенно, а обрушилось лавиной. Безымянный резко перекатился на бок и отпрыгнул в сторону, прижимаясь спиной к холодной стене. Все его мышцы были напряжены до дрожи, взгляд метался между Дедом и Киром. Будто вытесняя звук из горла послышалось:

— Какого хрена вы творите?

Его голос был необычайно твердым, в нем звучала жесткость, которой раньше не было, будто натянутый стальной прут, готовый вот-вот разорваться от напряжения. Взгляд, скользнув по лежащему на полу кабелю с иглой, снова впился в Деда — уже не с растерянностью новичка, а с холодной яростью загнанного зверя, начинающего понимать правила игры. Кир бросил попытки вернуть электричество и уже подбежал усмирять противников. Но Дед его опередил.

— Угомонись! — Урезонил он мягко Безымянного. И кивком показывая на кабель добавил: — Я всю ночь над ним корпел. Ты же не забыл, что я был у истоков технологии в твоей голове.

Тишина в пещере повисла тяжёлым, неподвижным полотном. Взгляд Безымянного, ещё секунду назад полный животной ярости, медленно менялся. Он не отводил глаз от Деда, но теперь в них читалась не злоба, а леденящая, кристальная ясность. Он всё ещё прижимался к стене, но его поза из защитной стала скорее стойкой готовности.

— «Угомонись»? — его голос был тихим, но каждое слово било точно в цель, словно отточенный клинок. — Вы вскрыли мою голову, как консервную банку, без спроса. Вы бросили меня в океан чужих душ, где я чуть не утонул. А теперь говорите «угомонись»?

Дед не моргнул, но его могучие плечи слегка опустились. В его глазах мелькнуло нечто, похожее на усталое понимание.

— Ты прав, — бархатный бас прозвучал приглушённо. — Процедура была… агрессивной. Но это был единственный способ показать тебе, кто ты есть. Не рассказать, а именно дать увидеть.

— И что же я? — Безымянный медленно выпрямился, отрываясь от стены. Внутри него, на месте прежней пустоты, пульсировали два новых световых ядра — два возвращённых им воспоминания. Он чувствовал их, как чувствуют биение собственного сердца. — Батарейка? Антенна? Орудие?

— Я бы назвал тебя Архитектором, — твёрдо сказал Дед. — Ты видел сам. Они стирают. Ты — восстанавливаешь. Ты не просто возвращаешь украденное. Ты создаёшь новое из пепла. «Палимпсест» ошибается в самой основе. Они думают, что память — это данные, которые можно стереть или переписать. Но ты… ты работаешь с самой тканью воспоминания. С его душой. Можешь рассказать, что ты видел?

— Я очутился среди мириад воспоминаний и увидел тёмный кластер среди них. Но когда я коснулся его… он разделился, и две ярких точки остались внутри меня. Нет… стали мной…

— Скорее всего, ты видел в реальном времени результат стирания нескольких жизней, — голос Деда звучал настороженно. — Стиратели вычистили людей до основания. Но ты…

— Вернул их, да? — подхватил Кир, испытавший на себе то же самое.

— Думаю, что да…

— Я чувствую их, — тихо сказал Безымянный, глядя на свои руки, будто впервые их видя. — Два воспоминания. Они… тёплые. Одно — про запах свежего хлеба, который испекла бабушка одного мужчины. Другое… про то, как маленькая девочка впервые поймала солнечного зайчика на стене. Они не мои. Но они… живут во мне. И они не причиняют боли.

— Не хотелось бы тебя огорчать, — Дед виновато опустил глаза. — Но похоже, этих людей уже нет…

— Как? Но я же видел их!

— К тебе потянулись только два воспоминания из всего кластера, верно? Остальные остались на месте.

— И? Что с того?

— Остальные — вернулись к своим владельцам. А этим двум… уже некуда было вернуться…

— Некуда… вернуться? — он повторил шёпотом. — Значит… тех людей… их…

— Стерли. Полностью, — безжалостно, но без злобы, подтвердил Дед. — Их сознание рассыпалось. Их тела, скорее всего, не вынесли процедуры и перестали функционировать.

В этот момент Гретта, молча наблюдавшая из тени одного из туннелей, сделала шаг вперед. Золотистые прожилки на ее лице мерцали тревожно.

— Дед. Ты подключил его к сети. К глобальной нейросети. Даже через буфер. Если у «них» есть хоть малейший след…

— Они уже идут, — без всякой интонации закончил за нее Безымянный.

Все замерли, уставившись на него.

— Как ты…? — начал Кир.

— Я не знаю, — перебил Безымянный. Он закрыл глаза, прислушиваясь к чему-то внутри. — Это… ощущение. Обрывки чужих голосов, образов. Они засекли выброс энергии. Они знают, где я.

Стоило только закончить мысль, как его сознание пронзила тысяча игл. Гнев, страх, отчаяние — все чужие, все одновременно — обрушились на его психику, не встречая никакого сопротивления. Он застыл в одной позе. В глазах будто бы отражался океан синевы. Неестественный голос его ртом произнес одно слово: «Эхо», и тут же тело повалилось на землю. Дед открыл шлюзы, и теперь океан воспоминаний хлынул внутрь без плотины. Безымянный забился в конвульсиях, его глаза закатились, будто пытаясь увидеть кошмар, разрывающий его изнутри.

— Дед, что с ним? — вскрикнул Кир. — Только что всё было нормально!

— Я открыл его каналы, чтобы понять его возможности, — глухо, почти себе под нос, проговорил побледневший старик. — Но похоже, механизм закрытия… утерян. Кир, генератор! Сейчас же!

Кир метнулся к агрегату и начал дёргать шнур привода, с рычащим от усилия криком. Мотор, фыркнув черным дымом, наконец зарокотал. Дед, не теряя ни секунды, схватил кабель и принялся лихорадочно настраивать параметры на голографическом дисплее, взлетевшем над его запястьем.

Но было уже поздно. Низкий, нечеловеческий вой вырвался из груди Безымянного. Волна чужой боли, прорвавшая его психические барьеры, ударила по остальным.

— А-а-а-а!

Гретта, будто подкошенная, схватилась за голову. Её сенсорные импланты, в тысячу раз чувствительнее человеческих нервов, оказались идеальной антенной для этого ментального урагана. Золотистые прожилки на её лице вспыхнули алым заревом, и она рухнула на колени, пытаясь отсечь невыносимый шум.

— Гретта!

Кир, словно ужаленный, рванулся к ней через весь зал.

— Голоса… картинки… их так много, — выдавила она сквозь стиснутые зубы. — Не могу…

Дед яростно, с неприсущей ему грубостью матерился, перебираясь за большую цифровую установку. Лампы над его головой яростно замигали и с щелчком погасли. Еще один выброс. На этот раз поглотил даже аварийное освещение, погрузив пещеру в кромешную тьму. Лишь из одного механического манипулятора Деда вырвался пучок света, освещая в полумраке летящие из генератора искры и легкую, призрачную дымку, поднимавшуюся от мониторов.

— Выбора нет…

Словно приговаривая, он достал из тумбы шприц-дозатор с мутной жидкостью и с силой вонзил его в плечо извивающегося в агонии Безымянного. Через полминуты судороги прекратились, тело обмякло и затихло в неестественной позе.

— «Слоновья доза», — хрипло прошептал Дед, вытирая пот со лба. — Мозг отключился от импланта. Два часа. Не больше. Пока он спит, нужно убраться отсюда. Как она? — бросил он, кивая на Гретту.

— Я.… в норме, — ответила она, с трудом поднимаясь. — Как только он отключился, поток стих. Но даже сейчас… я чувствую их. Как далекий шепот на краю сознания. Как эхо…

— Тогда не будем терять времени. Кир, — Дед метнул на него тяжелый взгляд, — тащи парнишку. Гретта — передай остальным код «Пятое ноября».

Сказав это, Дед рванул к своему столу. Для своих он был просто Дедом. Но в этом коде проскальзывала тень того человека, которым он был когда-то — инженера, осмелившегося бросить вызов целой корпорации. «Пятое ноября»… День, когда один человек попытался изменить историю, подорвав её оплот изнутри.

Он принялся собирать в сумку жесткие диски и чертежи, те самые, что когда-то стали его «пороховым заговором» против «Палимпсеста». Живые руки сгребали в прорезиненный рюкзак жесткие диски, а механические, работая с ювелирной скоростью, извлекали из потаенных ящиков блоки с чипами и микросхемами. На автомате в ту же сумку полетели четыре брикета с едой.

— Готовы? — бросил он через плечо, защелкивая застежки.

— Да! — единым выдохом ответили Гретта и Кир, уже взваливший Безымянного себе на спину в пожарном захвате.

Больше не было нужды в словах. Они разом рванули в самый узкий и темный туннель. И тут же сзади, из главного зала, донесся оглушительный грохот. Не просто взрыв — это был звук методичного уничтожения. Лязг рвущегося металла и гул обрушения — лифтовая шахта, их главный путь, превращалась в груду обломков.

— Уже здесь… — прошипел Дед, ускоряя шаг. — Поднажми, Кир!

Пот заливал лицо Кира, смешиваясь с пылью и слезами от напряжения. Безымянный, безжизненно болтаясь на его плечах, казался невыносимо тяжелым. Они влетели в небольшую камеру с титановой дверью, и Дед, не переводя дыхания, начал тыкать механическим пальцем в дисплей на запястье. Дверь с глухим стуком захлопнулась, и в тот же миг земля содрогнулась — глухой, мощный удар, от которого затрещали стены. Муравейника больше не было. — Жаль, — сквозь отдышку выплевывал слова Кир. — Столько батончиков пропало…

— Жаль, — Кир, едва стоя на ногах, выплевывал слова между судорожными вздохами. — Столько… батончиков… пропало…

Глава третья. Архитектор

Сознание вернулось к Безымянному медленно и неохотно, будто продираясь сквозь слой ваты. Он открыл глаза. Потолок был низким, собранным из рифленых цинковых листов, в матовой поверхности которых плавали искаженные тени. Место он не узнавал. Голова раскалывалась на части, и единственное, что он помнил отчетливо — это леденящие слова: «Они идут». Все, что было после, тонуло в густом черном тумане.

Он попытался приподняться на локтях, но тело не послушалось. Грубая, но прочная кожаная лямка врезалась в грудь, а еще две туго стягивали запястья и лодыжки.

— Какого х… — начал он, но мысль оборвалась, не находя выхода.

В ответ на его попытку пошевелиться раздался сухой скрип. Дверь, которую он сначала не разглядел в стене, отъехала в сторону. В проеме стоял Кир, и его улыбка была настолько неподдельно радостной, что это выглядело почти сюрреалистично в их ситуации.

— Проснулся! — Кир весело подмигнул. — А мы тут, понимаешь ли, в «Мезон-Файв» рубились. Пока ты в отключке был, Гретта притащила пару интерфейсных перчаток от старого экзо. Так, для разрядки. Я их пять раз подряд уделал. Ну еще бы, — на этих словах Кир сделал виртуозное движение механическими пальцами, и в воздухе на секунду вспыхнула и погасла голограмма бьющего кулаком бойца, — С такими-то руками? Ими хоть гайки крути, хоть рожи голографическим монстрам вправляй.

Он ловко провернул кисти, и в воздухе на мгновение возникли два схематичных голографических револьвера, которые с легким щелчком отправились в невидимые кобуры у его пояса.

— В общем, самые быстрые на всём Диком Западе. Как восстановишься — я тебя научу.

— Что происходит? Развяжи меня!

— А вот тут незадачка… — Кир запустил механические пальцы в волосы на затылке. — Не могу я пока что. Приказ Деда.

Безымянный начал дергаться, пытаясь силой вырваться из окутавших его пут. Кожаные лямки с неприятным скрипом врезались в тело.

— Эй, не, это плохая идея! Только сильнее затянешь!

Но Безымянный уже не слышал. Из его горла вырывался низкий, звериный вой, а мышцы напряглись до дрожи. Кир молча стоял и смотрел, и улыбка окончательно сползла с его лица, сменившись виноватой скорбью. Когда силы окончательно покинули пленника, он обреченно рухнул на подушку, грудь тяжело вздымалась.

— Успокоился? — Выждав пару минут мертвой тишины, Кир снова заговорил. — Тебе здесь никто зла не желает, пойми. Ты для нас теперь…

В его сторону тут же устремились два яростных огонька в глазах Безымянного. Весь его вид, казалось, кричал: «Лжец!»

— Короче, пока ты здесь, в этой комнате, — Кир постучал костяшками по цинковой стене, — твое сознание не цепляет чужие воспоминания. Стены экранированные. Стоит выйти — и тебя опять накроет. Начнешь биться, как вчера. И опять нам всю электронику своим ментальным пердежом собьешь. А на сбой сразу выйдут палимпсестовцы. Убежищ у нас, знаешь ли, не так много. Раз-два и обчелся. Да и тяжелый ты, ужас… Тащить тебя — только спину ломать. Особенно голова. Кирпичами набита, что ли?

— А связали за каким хреном?! — Его ноздри раздувались, а в глазах полыхала такая ярость, что, казалось, могла расплавить стальные ремни. — Я что, по-вашему, животное, которого нужно на цепь сажать?

— Видел бы ты себя вчера, — голос Кира внезапно стал тихим и плоским, без тени насмешки. — Сам бы себя веревками перевязал. Думаешь, что я шутил насчет припадка? Ты не просто трясся — ты бился головой об пол, пока кровь не пошла. Думали, череп проломишь. Связали, чтобы ты сам себя не убил.

Глаза Безымянного метнулись к своим запястьям, где на грубой коже проступали багровые полосы. Воспоминания возвращались обрывками — огненные вспышки чужих жизней, пронзающие сознание, невыносимый гул в висках…

— Сейчас-то я в норме. Развяжи! — потребовал он, но в голосе уже слышалась неуверенность.

— Дед приказал… — Кир замялся, проводя механическими пальцами по затылку. В его глазах боролись долг и сочувствие. — Ладно. Руки освобожу, но ноги останутся стянутыми. Дед хочет поговорить, спокойно… Без глупостей.

Он достал небольшой черный контроллер, приложил к пряжке на груди пленника. Раздался щелчок, ремень отстегнулся с тихим жужжанием. Легкие Безымянного вздохнули полной грудью — наконец-то он мог дышать без сковывающего давления. Кир, перегнувшись, освободил его руки.

Свобода!

Безымянный растер онемевшие запястья, затем нерешительно протянул руку Киру. Тот, с растерянной улыбкой, ответил на рукопожатие — его механическая ладонь мягко щелкнула.

И в этот миг Безымянный резко рванул его на себя.

Голова Кира с глухим стуком ударилась о металлический каркас кровати. Глаза закатились, сознание помутнело. Второй точный удар — и тело парня обмякло на полу.

Сердце Безымянного бешено колотилось. Он быстро обыскал карманы безвольного тела, найдя заветный черный квадрат. Еще несколько секунд — и ноги были свободны.

Он бросил взгляд на распростертое тело Кира. В горле встал ком — ведь этот парень был единственным, кто относился к нему по-человечески с самого пробуждения. Но доверия к этой организации не было. Слишком свежи были воспоминания о болезненном эксперименте Деда, о том, как его сознание разрывали на части чужие воспоминания.

Надо бежать.

Осторожно приоткрыв дверь, он увидел огромное подземное пространство, напоминающее заброшенный заводской цех. Громадные станки с роботизированными манипуляторами застыли в вечном ожидании, как механические скелеты доисторических существ. Ржавые кран-балки свисали с потолка, словно щупальца гигантского спрута. Воздух был спертым, пахнущим вековой пылью.

Стоило ему перешагнуть порог свинцовой комнаты, как в голову одно за другим начали стекаться воспоминания людей. Шли они постепенно и потому пока что было терпимо.

Крадучись от одного укрытия к другому, он достиг массивных ворот. За ними зияла непроглядная тьма. Сглотнув ком в горле, он шагнул вперед.

Темнота обволакивала его, словно физическая субстанция. Он шел, ощупывая шершавую стену. Обрывки «Эхо» продолжали вспыхивать в его мозге, причиняя теперь дискомфорт. Ему пришлось опереться на стену полностью. Шел он так около получаса, пока не уперся в преграду. Поверхность внезапно сменилась на холодный металл, изогнутый полукругом. Рука скользнула дальше — и коснулась чего-то теплого, живого…

В следующее мгновение его ослепили два зеленых глаза, горящие желтоватым светом. Удар пришелся мгновенно — что-то тяжелое обрушилось на его голову, и сознание поглотила тьма.

Очнулся он в знакомой комнате. Снова связанный, но на этот раз оставили возможность дышать свободно. У кровати сидел Дед, наблюдая за ним с любопытством и едва сдерживаемой усмешкой. Рядом стояла Гретта — при его пробуждении она демонстративно развернулась и вышла, громко хлопнув дверью. В углу, на ящике, сидел хмурый Кир, на его виске проступал свежий синяк.

— Ну что? — Дед наконец позволил себе улыбнуться. — Понравилось девушек лапать?

— Чего?! — возмутился Безымянный. — Я никого не…

— А наша Гретта? — смех уже прорывался в голосе старика. — Девушка на посту задремала, а проснулась от чужой руки… на ребрах.

Кир в углу нервно ерзнул.

— Я не… — слова застревали в горле. В памяти всплывали обрывки: холод металла, неожиданное тепло… — Черт!

— А-а-а, — довольно протянул Дед. — Понял, наконец?

Безымянный покраснел, смущение на мгновение затмило даже память о побеге.

— Ладно уж, — смягчился старик. — Гретта девушка отходчивая. Хотя… ногой она тебя отблагодарила знатно.

Дед прикоснулся к его лбу. Резкая боль пронзила голову — без зеркала было ясно, что там красовалась солидная шишка.

— А теперь о серьезном, — веселье в голосе Деда исчезло, словно его и не было. Комната наполнилась напряжением. — Твоя способность ставит под угрозу не только нас, но и весь хрупкий баланс этого мира.

Безымянный скептически посмотрел на старика. Его, человека, которого девушка вырубила одним ударом, называют угрозой мировому порядку?

— Когда ты отключился, то произнес слово: «Эхо». Понимаешь его значение?

— Когда звук отражается от поверхностей?

— В твоем случае это не звук. Это воспоминания. Мысли. Обрывки душ, — Дед внимательно изучал его реакцию. — «ЭХО» — Эмуляция Хронологических Откликов. Технология, над которой я начинал работать еще в «КиберКорп». Ты — ее воплощение.

Голова Безымянного снова заныла, в висках застучало. Эта информация казалась одновременно чужой и знакомой, будто он всегда где-то в глубине сознания это знал.

— Ты не читаешь мысли, — продолжал Дед. — Ты воспринимаешь эмоциональные всплески, связанные с яркими воспоминаниями. Любая сильная эмоция — твой проводник. И, судя по тому, что произошло с Киром… — он кивнул в сторону угла, — ты можешь не только считывать, но и возвращать утраченное, а может и менять само восприятие.

— Тогда почему бы просто не избавиться от меня? — выдохнул Безымянный. — Убьете — и никаких проблем. — И тут же сам ужаснулся от этого логичного вывода, причем сказанного им самим.

— Потому что ты можешь стать либо орудием порабощения, либо ключом к спасению, — глаза Деда вспыхнули. — Ты видел «пустых» на улицах. Их не просто стирают — их разбирают на запчасти, пока они еще дышат. Ты можешь вернуть им украденное. Или, — он сделал паузу, — создать новые якоря, дать им причину жить.

Безымянный молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Он снова посмотрел на свои руки — те самые, что только что предали единственного друга в этом мире. Что он был такое — человек, оружие или нечто большее?

— «Палимпсест» уже близко, — тихо добавил Дед. — Они ищут тебя. И когда найдут… ты станешь тем, против чего сейчас боремся мы. Нам нужно научиться контролировать твой дар. Или последовать твоему предложению и уничтожить тебя до того, как они сделают тебя своим ручным перезаписчиком памяти.

В углу Кир напрягся, его механические пальцы непроизвольно сжались. Гретта, вернувшаяся в комнату, застыла в дверном проеме. Выбор был за Безымянным, и времени на раздумья почти не оставалось.

«Да, организация Деда не внушала доверия, но это точно не они сделали со мной это. А вот „Палимпсест“ … Переменная слишком опасная и непредсказуемая. Если я могу считывать отголоски чужой ярости от тех, кто идет по моему следу, то их намерения вряд ли можно назвать дружелюбными.»

— Хорошо, — после минуты тягостного молчания ответил Безымянный. — Я так понимаю, выбора у меня не так уж много…

— Выбор есть всегда, парень, — голос Деда прозвучал устало, но твердо. — Просто некоторые варианты ведут к быстрому и бесславному концу. Доверия между нами нет, это факт. Но есть общая угроза. Поэтому я тебя освобожу. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Но с этого момента с тобой всегда будет кто-то из наших. Попробуешь выкинуть глупость, как сегодня утром, — и мне придется принимать трудные решения. Понял?

Взгляд Деда был тяжелым и несущим физическую тяжесть. Безымянный молча кивнул, понимая, что это не угроза, а констатация факта. Отвечать было не обязательно. Обмен взглядами подтвердил, что обе стороны приняли правила игры.

— Держи.

Дед протянул ему круглое устройство диаметром с шею.

— Я что, похож на собаку? — Безымянный смерил девайс холодным взглядом. — С чего бы вдруг ошейник?

— Для твоего же блага. И… в качестве извинения за мою ошибку.

Безымянный смотрел на него с немым непониманием.

— Когда я подключил тебя к сети, я, можно сказать, взломал твой мозг. Распахнул твоё сознание навстречу бесконечному потоку чужой памяти. Но устройство в твоём виске позволяет запечатать себя лишь единожды, а после начинает защищаться. Полагаю, так его пытались уберечь от несанкционированного съёма. А это… — Дед подвесил ошейник в воздухе, словно его рука была чашей весов. — Это своего рода внешний ограничитель. Временная мера. Пока ты не научишься сам контролировать весь объём Эха у себя в голове.