электронная
72
печатная A5
256
6+
Слово о полку Игореве

Бесплатный фрагмент - Слово о полку Игореве

Перевод Алексея Козлова


Объем:
36 стр.
Возрастное ограничение:
6+
ISBN:
978-5-4474-9589-3
электронная
от 72
печатная A5
от 256

Слово о плъку Игореве, Игоря сына Святъславля, внука Ольгова

Древнерусский текст

Не лепо ли ны бяшетъ, братие,

начяти старыми словесы

трудныхъ повестий о пълку Игореве,

Игоря Святъславлича?

Начати же ся тъй песни

по былинамь сего времени,

а не по замышлению Бояню!

Боянъ бо вещий,

аще кому хотяше песнь творити,

то растекашется мыслию по древу,

серымъ вълкомъ по земли,

шизымъ орломъ подъ облакы.

Помняшеть бо рече,

първыхъ временъ усобице.

Тогда пущашеть 10 соколовь на стадо лебедей;

который дотечаше,

та преди песнь пояше —

старому Ярославу,

храброму Мстиславу,

иже зареза Редедю предъ пълкы касожьскыми,

красному Романови Святъславличю.

Боянъ же, братие, не 10 соколовь

на стадо лебедей пущаше,

нъ своя вещиа пръсты

на живая струны въскладаше;

они же сами княземъ славу рокотаху.


Почнемъ же, братие, повесть сию

отъ стараго Владимера до ныняшнего Игоря,

иже истягну умь крепостию своею

и поостри сердца своего мужествомъ,

наполънився ратнаго духа,

наведе своя храбрыя плъкы

на землю Половецькую

за землю Руськую.


Тогда Игорь възре

на светлое солнце

и виде отъ него тьмою

вся своя воя прикрыты.

И рече Игорь

къ дружине своей:

«Братие и дружино!

Луце жъ бы потяту быти,

неже полонену быти;

а всядемъ, братие,

на свои бръзыя комони,

да позримъ

синего Дону!»

Спалъ князю умь

похоти,

и жалость ему знамение заступи

искусити Дону великаго.

«Хощу бо, — рече, — копие приломити

конець поля Половецкаго,

съ вами, русици, хощу главу свою приложити,

а любо испити шеломомь Дону».


О Бояне, соловию стараго времени!

Абы ты сиа плъкы ущекоталъ,

скача, славию, по мыслену древу,

летая умомъ подъ облакы,

свивая славы оба полы сего времени,

рища въ тропу Трояню

чресъ поля на горы.

Пети было песнь Игореви,

того внуку:

«Не буря соколы занесе

чрезъ поля широкая —

галици стады бежать

къ Дону великому».

Чи ли въспети было,

вещей Бояне,

Велесовь внуче:

«Комони ржуть за Сулою —

звенить слава въ Кыеве;

трубы трубять въ Новеграде —

стоять стязи въ Путивле!»


Игорь ждетъ мила брата Всеволода.

И рече ему буй туръ Всеволодъ:

«Одинъ братъ,

одинъ светъ светлый —

ты, Игорю!

оба есве Святъславличя!

Седлай, брате,

свои бръзыи комони,

а мои ти готови,

оседлани у Курьска напереди.

А мои ти куряни — сведоми къмети:

подъ трубами повити,

подъ шеломы възлелеяны,

конець копия въскръмлени;

пути имь ведоми,

яругы имь знаеми,

луци у нихъ напряжени,

тули отворени,

сабли изъстрени;

сами скачють, акы серыи влъци въ поле,

ищучи себе чти, а князю славе».


Тогда въступи Игорь князь въ златъ стремень

и поеха по чистому полю.

Солнце ему тъмою путь заступаше;

нощь, стонущи ему грозою, птичь убуди;

свистъ зверинъ въста,

збися див,

кличетъ връху древа,

велитъ послушати — земли незнаеме,

Волзе,

и Поморию,

и Посулию,

и Сурожу,

и Корсуню,

и тебе, Тьмутораканьскый блъванъ!

А половци неготовами дорогами

побегоша къ Дону великому:

крычатъ телегы полунощы,

рци лебеди роспущени.


Игорь къ Дону вои ведетъ!


Уже бо беды его пасетъ птиць

по дубию;

влъци грозу въсрожатъ

по яругамъ;

орли клектомъ на кости звери зовутъ;

лисици брешутъ на чръленыя щиты.

О Руская земле! уже за шеломянемъ еси!


Длъго ночь меркнетъ.

Заря свет запала,

мъгла поля покрыла.

Щекотъ славий успе,

говоръ галичь убуди.

Русичи великая поля чрьлеными щиты прегородиша,

ищучи себе чти, а князю — славы.


С зарания въ пятокъ

потопташа поганыя плъкы половецкыя,

и рассушясь стрелами по полю,

помчаша красныя девкы половецкыя,

а съ ними злато,

и паволокы,

и драгыя оксамиты.

Орьтъмами,

и япончицами,

и кожухы

начашя мосты мостити по болотомъ

и грязивымъ местомъ,

и всякыми узорочьи половецкыми.

Чьрленъ стягъ,

бела хирюговь,

чрьлена чолка,

сребрено стружие —

храброму Святъславличю!


Дремлетъ въ поле Ольгово хороброе гнездо.

Далече залетело!

Не было оно обиде порождено

ни соколу,

ни кречету,

ни тебе, чръный воронъ,

поганый половчине!

Гзакъ бежит серымъ влъкомъ,

Кончакъ ему следъ править къ Дону великому.


Другаго дни велми рано

кровавыя зори светъ поведаютъ;

чръныя тучя с моря идутъ,

хотятъ прикрыти 4 солнца,

а въ нихъ трепещуть синии млънии.

Быти грому великому,

итти дождю стрелами съ Дону великаго!

Ту ся копиемъ приламати,

ту ся саблямъ потручяти

о шеломы половецкыя,

на реце на Каяле,

у Дону великаго!


О Руская земле, уже за шеломянемъ еси!


Се ветри, Стрибожи внуци, веютъ съ моря стрелами

на храбрыя плъкы Игоревы.

Земля тутнетъ,

рекы мутно текуть;

пороси поля прикрываютъ;

стязи глаголютъ:

половци идуть отъ Дона

и отъ моря,

и отъ всехъ странъ рускыя плъкы оступиша.

Дети бесови кликомъ поля прегородиша,

а храбрии русици преградиша чрълеными щиты.


Яр туре Всеволоде!

Стоиши на борони,

прыщеши на вои стрелами,

гремлеши о шеломы мечи харалужными.

Камо, туръ, поскочяше,

своимъ златымъ шеломомъ посвечивая,

тамо лежатъ поганыя головы половецкыя.

Поскепаны саблями калеными шеломы оварьскыя,

отъ тебе, яръ туре Всеволоде!

Кая раны дорога, братие, забывъ чти, и живота,

и града Чрънигова, отня злата стола,

и своя милыя хоти красныя Глебовны

свычая и обычая?


Были вечи Трояни,

минула льта Ярославля;

были плъци Олговы,

Ольга Святьславличя.

Тъй бо Олегъ мечемъ крамолу коваше

и стрелы по земли сеяше.

Ступаетъ въ златъ стремень въ граде Тьмуторокане,

той же звонъ слыша давный великый Ярославль,

а сынъ Всеволожь, Владимиръ,

по вся утра уши закладаше въ Чернигове.

Бориса же Вячеславлича слава на судъ приведе

и на Канину зелену паполому постла

за обиду Олгову

храбра и млада князя.

Съ тоя же Каялы Святоплъкь полеле яти отца своего

междю угорьскими иноходьцы

ко святей Софии къ Киеву.

Тогда, при Олзе Гориславличи,

сеяшется и растяшеть усобицами,

погибашеть жизнь Даждьбожа внука,

въ княжихъ крамолахъ веци человекомь скратишась.

Тогда по Руской земли ретко ратаеве кикахуть,

нъ часто врани граяхуть,

трупиа себе деляче,

а галици свою речь говоряхуть,

хотять полетети на уедие.


То было въ ты рати и въ ты плъкы,

а сицей рати не слышано!

Съ зараниа до вечера,

съ вечера до света

летять стрелы каленыя,

гримлютъ сабли о шеломы,

трещатъ копиа харалужныя

въ поле незнаеме,

среди земли Половецкыи.

Чръна земля подъ копыты костьми была посеяна,

а кровию польяна:

тугою взыдоша по Руской земли.


Что ми шумить,

что ми звенить —

далече рано предъ зорями?

Игорь плъкы заворочаетъ:

жаль бо ему мила брата Всеволода.

Бишася день,

бишася другый;

третьяго дни къ полуднию падоша стязи Игоревы.

Ту ся брата разлучиста на брезе быстрой Каялы;

ту кроваваго вина не доста;

ту пиръ докончаша храбрии русичи:

сваты попоиша, а сами полегоша

за землю Рускую.

Ничить трава жалощами,

а древо с тугою къ земли преклонилось.


Уже бо, братие, не веселая година въстала,

уже пустыни силу прикрыла.

Въстала обида въ силахъ Даждьбожа внука,

вступила девою на землю Трояню,

въсплескала лебедиными крылы

на синемъ море у Дону;

плещучи, упуди жирня времена.

Усобица княземъ на поганыя погыбе,

рекоста бо братъ брату:

«Се мое, а то мое же».

И начяша князи про малое

«се великое» млъвити,

а сами на себе крамолу ковати.

А погании съ всехъ странъ прихождаху съ побъдами

на землю Рускую.


О, далече зайде соколъ, птиць бья, — къ морю!

А Игорева храбраго плъку не кресити!

За нимъ кликну Карна, и Жля

поскочи по Руской земли,

смагу людемъ мычючи въ пламяне розе.

Жены руския въсплакашась, аркучи:

«Уже намъ своихъ милыхъ ладъ

ни мыслию смыслити,

ни думою сдумати,

ни очима съглядати,

а злата и сребра ни мало того потрепати».


А въстона бо, братие, Киевъ тугою,

а Черниговъ напастьми.

Тоска разлияся по Руской земли;

печаль жирна тече средь земли Рускыи.

А князи сами на себе крамолу коваху,

а погании сами,

победами нарищуще на Рускую землю,

емляху дань по беле отъ двора.


Тии бо два храбрая Святъславлича, —

Игорь и Всеволодъ —

уже лжу убудиста которую,

то бяше успилъ отецъ ихъ —

Святъславь грозный великый Киевскый —

грозою:

бяшеть притрепеталъ своими сильными плъкы

и харалужными мечи,

наступи на землю Половецкую,

притопта хлъми и яругы;

взмути ръки и озеры,

иссуши потокы и болота.

А поганаго Кобяка изъ луку моря,

отъ железныхъ великихъ плъковъ половецкыхъ,

яко вихръ, выторже:

и падеся Кобяка въ граде Киеве,

въ гриднице Святъславли.

Ту немци и венедици,

ту греци и морава

поютъ славу Святъславлю,

кають князя Игоря,

иже погрузи жиръ во дне Каялы — рекы половецкыя, —

рускаго злата насыпаша.

Ту Игорь князь выседе изъ седла злата,

а въ седло кощиево.

Уныша об градомъ забралы,

а веселие пониче.


А Святъславь мутенъ сонъ виде

въ Киеве на горахъ.

«Си ночь, съ вечера, одевахуть мя — рече —

чръною паполомою

на кроваты тисове;

чръпахуть ми синее вино,

с трудомъ смешено;

сыпахуть ми тъщими тулы поганыхъ тльковинъ

великый женчюгь на лоно

и негуютъ мя.

Уже дьскы безъ кнеса

в моемъ теремь златовръсемъ.

Всю нощь съ вечера

босуви врани възграяху у Плеснеска,

на болони беша дебрь Кияня

и несошася къ синему морю».

И ркоша бояре князю:

«Уже, княже, туга умь полонила;

се бо два сокола слетеста

съ отня стола злата

поискати града Тьмутороканя,

а любо испити шеломомь Дону.

Уже соколома крильца припешали

поганыхъ саблями,

а самаю опуташа

въ путины железны».


Темно бо бе въ 3 день:

два солнца померкоста,

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 256