Бесплатный фрагмент - Слон, который украл Аллу

1

Как Он выбрал меня

Шёл девяносто второй год — лихие девяностые.

Я учусь в десятом классе, на четвёрки и пятёрки. Довольно красивая, стройная. Как говорили тогда, на физре стояла третьей. В голове учёба, поступление в медицинский вуз, мальчики и дискотеки в гарнизонном доме офицеров… Мой биологический отец тогда служил в военном городке в Кубинке. Моя мама — безумной красоты женщина (вот откуда у меня любовь ко всему красивому), уважаемая и любимая женщина всего городка. Мама работает в новогородковской средней школе учителем рисования, черчения и труда. За все годы у мамы была одна-единственная кликуха среди учеников — «наша Наташа». Я учусь там же. Как вы понимаете, в городке школа одна.

Всё, в общем-то, хорошо, ровно… Ну, если не считать бесконечных скандалов с отцом на почве зелёного змия и моего взрывного переходного возраста, юношеского максимализма… Тогда, конечно, на этом вообще никто не заострял внимания — ну просто молодая противная Алка. Я, конечно, считала себя молодцом и вообще способной что-то изменить в жизни. Я сейчас про змия папкиного… Дурочка…

И вот как-то поздней осенью я осталась дома, в школу не пошла, причину не помню. Когда утром все собрались и ушли, я на автопилоте перешла на родительскую кровать, рухнула в мамину подушку и заснула (мамина подушка — это отдельная тема, я не могу объяснить этого даже в свои сорок четыре года — почему на маминой подушке спится так сладко и спокойно и пахнет мамой).

Открыв глаза, я посмотрела на будильник — узнать, сколько времени. Подруга Ольга должна была зайти после третьего урока… И вот смотрю, смотрю я на будильник, а там всё сливается и ломается, кое-где проскакивают цифры, но общей картины нет. Да что такое… Я потёрла глаза, огляделась, посмотрела боком — вроде так лучше. Смотрю прямо — опять какой-то ужас, всё в двойном экземпляре: карниз, шторы, телик… Я решила, что, наверное, надо ещё поспать — и всё пройдёт… Нет, ну пройдёт же? А как иначе? Я соня ещё та, теперь-то я понимаю, что или кто во мне так любил спать… И почему я спала, как застреленная, днями…

Короче, я уснула ещё на какое-то время. Открываю глаза — две люстры, опять всего по два! Боком вроде лучше, но если смотреть прямо — всё уплывает. Современные дети, конечно, залезли бы в инет и узнали, что с ними, но у нас этого не было, спросить было не у кого…

Олька моя не пришла. Потом я узнаю, что Ольгина мама, Валяалесандровна, строгая до жути учительница начальных классов в нашей же школе, зашла в учительскую, увидела в журнале нашего класса у Оли какой-то несчастный трояк по алгебре и объявила ей строгий выговор, домашний арест на неделю (прогулки только с эрдельтерьером-переростком, дурындой-собакой Ветькой) и лишение одной дискотеки! Господи, ну что могло быть страшнее в те годы, когда тебе пятнадцать?.. А страшнее могло быть, если бы я была в школе. Мы бы с Олькой огребли вдвоём. Потому как Валяалесандровна считала своим долгом ругать нас обеих, отчего мы гоготали как ненормальные, но делали очень серьёзный вид, еле сдерживаясь от смеха… Прыскали слезами, на что Валя с серьёзным поучительным видом вещала:

— Вот пустосмешки! Сколько можно, Маркова, Коломенская, когда вы будете серьёзными!

— Ну мам! Мы всё исправим… Давай без ареста, ну мам!

— Так, идём на урок, хватит ржать…

Вот вам минус, когда мамы работают в школе. Валя уходила к своим шестилеткам, а Ольга вещала, что фигня все эти аресты, что она и с Ветькой погуляет, и вечером зайдёт ко мне.

В обед пришла мама. Я встретила её слезами:

— Мам, чё-то всё двоится, не вижу ничего, всё расплывается… Только боком!

Вот куда бежать в военном городке? На дворе девяносто второй год!

Было решено идти в амбулаторию — может, там что подскажут. Понятно, что в гарнизоне все знают мою маму — она учила практически каждого ребёнка школьного возраста. И, конечно, знают, чья она жена — папаша мой был третьим человеком в гарнизоне, плюс он и вырос, и жил со своими родителями в городке. Директор школы была его одноклассница, жутко красивая старая дева с отвратительным характером. Короче, большая деревня, все всё знают, а если не знают, додумают.

Мы припёрлись в амбулаторию. В регистратуре сидела мама Лариски, моей одноклассницы, очень хорошая женщина, которая всегда хочет помочь, даже если не знает, о чём речь и как… С очень серьёзным видом она кудахтала и бегала вокруг меня:

— Вот напасть-то, а что же это, Аллочка? Ща всё решим, мы что-нибудь придумаем, давайте-ка идите к педиатру, она посмотрит. Ой, да как же так?..

Я ревела как сумасшедшая, слёзы лились ручьём, я ничего не могла с собой сделать. Хотя честно пыталась быть серьёзной, а не плакать, как капризный ребёнок. Из-за стойки регистратуры выбежали ещё какие-то тётки со скорбными лицами, гладили меня, причитая, что всё пройдёт, обязательно пройдёт, «не реви»! Я-то понимала, что моя история — это новая мулька городка: «Видели, в амбулаторию Коломенская привела свою дочь — ослепла! Полностью! Плотникова видела её!»

Это был какой-то кошмар, который вот так, из ниоткуда, случился именно со мной. Педиатр долго смотрела в глаза, прищуривалась, просила смотреть прямо, вправо и влево, смотрела опять… Выдала диагноз: переутомилась в школе!

Конечно, а что же ещё! Ноябрь месяц. Это же как надо учиться, чтобы зрение сломать!

Далее было принято решение идти в санчасть, к полковому окулисту, так как детских нет. Там тоже врач с умным и серьёзным видом осмотрел глазное дно, много думал, вздыхал и, ничего не найдя, выдал диагноз:

— Переутомилась. Но это не точно…

Мы пошли домой. Утром я проснулась, осторожно открыла глаза — зрение вернулось, как будто ничего и не было… А что это было, никто так и не сказал, да мы и не спрашивали. Забыли как страшный сон — может, ничего и не было? Жизнь пошла своим чередом: учёба, школа, друзья, подготовка к поступлению, дискотеки (это единственное, куда можно пойти в городке), перебранки с отцом, крики, вопли. Папка стал пить просто безостановочно. Вроде неплохой человек и муж, но скандалы были страшные. Я принимала это очень близко к сердцу, защищала маму. Связь с мамой — это священно. И, конечно, я думала, что всё это разрулю сама. Молодость качала свои права.

Через какое-то время отец уехал преподавать в монинскую академию ВВС, уехал из городка и приезжал только на выходные.

2

Прошёл почти год. Всё было вроде хорошо. Всё лето мы проводили на Москва-реке с друзьями: купались, плескались, загорали.

Тем летом я начала встречаться с мальчиком, Димкой, который был старше меня аж на четыре года! Позже я узна́ю, что он был одноклассником моего будущего мужа. Дима был местный хулиган — одним словом, раздолбай. Ну это же очень круто — встречаться с хулиганом, ещё и старше тебя. В пятнадцать лет думаешь именно так.

Съездили с мамой в Беларусь к тёте Ируне. В тот год Ира осталась вдовой с двумя маленькими детьми, моими братьями… Ира с мужем служили в Беларуси, её муж был отменным лётчиком, летал на советском дальнем сверхзвуковом ракетоносце-бомбардировщике «Ту-22». Но судьба решила по-своему: он разбился на автомобиле. Горе захлестнуло нашу семью. Ируня на тот момент осталась в другом государстве с детьми одна. Ну, слава богу, деда мой сделал всё возможное и невозможное, чтобы Ира вернулась в Москву, откуда когда-то давно и призывался Юра.

Короче, куча событий и перемен за лето. Осенью пошла в одиннадцатый класс. Планы грандиозные, наполеоновские! В сентябре стали проскакивать какие-то непонятные вещи: то голова кружится, то болит, то утром просто не разлепить глаза от слова совсем. Ну бред же! Нет, такого не может быть! Я же как конь здорова!

На календаре тринадцатое октября. Помню этот дурацкий день по минутам. Утром какое-то состояние невесомости, как будто всё вокруг мягкое, шатает. В школу опять не пошла, осталась дома. В обед положила на тарелку яичницу и пошла в комнату смотреть телик. Он тогда был такой, что надо было вставать и вручную переключать каналы (нет, динозавров я не застала).

Сижу в мягком кресле с ногами, ем… Всё нормально… Встаю переключить канал — и просто падаю на пол. Правая нога сложилась пополам и вся побежала «боржомкой», ну вы поняли. И понимаю, что правая рука, скотина, висит вдоль туловища — и не алё, и тоже вся в «боржомках». Да что это такое, думаю. Может, в кресле сидела неудобно и отсидела?! Да что вообще происходит-то?! Пытаюсь встать на ноги — не получается. В шоковом состоянии пытаюсь ещё и ещё — всё тщетно…

Уже в слезах отчаяния кое-как доползаю до дивана. По подлокотнику, как маленький ребёнок, встаю, шатаясь во все стороны, на трясущихся ногах, падаю на диван. Хотелось орать, но только опять слёзы градом из глаз… Я вот теперь думаю, что это, наверное, тоже признак рассеянного склероза — когда ты вроде и не хочешь плакать, а слёзы просто заливают тебя, будто кто-то открыл шлюзы и спускает воду.

Посидев какое-то время, я вспомнила, что этажом выше живёт семья врачей: он полковой хирург, а жена — гинеколог. Поднялась к ним — дома никого. Вернулась… Вроде стало отпускать. Осталось лёгкое онемение, как будто и впрямь отсидела. Собрала с ковра остатки яичницы, которая улетела, когда я падала, потому как вставать к телевизору надо же было обязательно с тарелкой. Помыла всё и пошла в свою комнату готовиться к контрольной по химии. Вот даже помню — по аминам.

Села зубрить наизусть определение: «Аминами называются производные аммиака…» Вслух всё это рассказываю — и понимаю, что буквы-то проваливаются, особенно шипящие. Да нет, ну не может такого быть! Это какой-то бред. Думаю, а схожу-ка я к Гальке, подружке. Глядишь, поболтаем — и всё пройдёт. Сходила, пришла. Состояние не пойму — вроде бы легче…

Пришла мама с работы, выслушала мой рассказ и говорит:

— В амбулаторию идти смысла нет, схожу в особый отдел, позвоню в Москву бабуле и отцу, что-нибудь придумаем.

Доступных московских телефонов было два: один — на КПП, но он сломался, ну и в особом отделе (военные поймут, что это такое — конечно, там был телефон).

Мама ушла, а меня опять накрывает волнами слабости. Ну и, конечно, я попёрлась гулять, у меня же теперь Дима. Идём с ним по дороге, а он говорит:

— Алл, ты чё, пьяная, что ли? Чё-то языком еле ворочаешь. И заплетается он у тебя…

Я и сама понимала, что говорить как-то тяжело, прям очень.

Пришла домой, опять слёзы рекой, тошно, слабость нарастает…

— Ну чего, мам, ты дозвонилась куда-нибудь?

— Нет. Вышел Константин Михайлович, спросил, в чём дело. Я чё-то разрыдалась, а он и говорит: «В чём дело-то?» — «Да вот у Аллы случилось, я и не знаю, что делать, куда звонить, кому, Олега (мужа) нет…»

Я Константина Михайловича знала хорошо, он был Юлькин папа, моей подружки с параллельного класса. Жена его тоже работала в школе учителем начальных классов. Отношений в семье уже давно никаких не было, жили как квартиранты. Очень симпатичный мужчина и по возрасту ровесник моих родителей. В городке его называли «скорая помощь», потому что только он приходил всем на помощь — во времена, когда и больниц-то не было нормальных. У него всегда были какие-то знакомые, входы и выходы. Он сразу предложил завтра заехать за мной на машине (у него была бежевая «шестёрка»), показать меня и определить в военный госпиталь в Голицыне, так как начальник госпиталя — его друг.

К вечеру меня расплющило совсем, говорить стало совсем тяжело. Плакала как сумасшедшая…

3

Вечер, конечно, прошёл с рыданиями и бесконечным проверянием, а не прошло ли у меня всё, не вернулась ли ко мне речь. Я бесконечно проговаривала это адское определение из химии, которое учила накануне. Вот помирать буду, а вспомню обязательно: «Аминами называются производные аммиака, в молекулах которых…»

Речь предательски ухудшалась, звуки были чудовищные, каша из звуков и даже присвистывания. Ну и постоянные всхлипывания, сморкания, крики… Потом я посмотрела на маму. Только родив, я поняла, как же это тяжело — когда болеет твой ребёнок, даже если это всего лишь сопли. Хочется из кожи вон вылезти и чем-то помочь. И я заткнулась… Замолчала, тихо плакала и украдкой что-нибудь говорила себе под нос.

Ночи той не помню совсем… Рано утром мы встали — я вот прям с трудом, нога волоклась за мной, рука висела пустым рукавом, речи нет, только звуки как у бизона… В дверь позвонили — это пришёл Константин Михайлович. С улыбкой спросил:

— Ну, готовы? Собрались, Наташа. Документы возьмите все какие есть. Алка, а ну-ка, хвост пистолетом! Соберись! Сейчас всё решим, а то нюни распустила…

«Конечно решим», — думала я.

Я растерялась совсем. Как будто выключили из розетки. Никогда в жизни я даже близко не испытывала такого ужаса.

Взяв меня под руку, Константин Михайлович помог мне спуститься с третьего этажа и сесть в машину. Мама шла рядом с сумками. Вот что значит педагог и тонкий психолог: мама молчала как партизан, ни слёз, ни причитаний, хотя боюсь даже представить, что творилось у неё в душе.

Мы приехали в Голицыно, в госпиталь погранвойск, девять этажей. Я шла, можно сказать, на одной ноге — вторую подтягивала за собой, иногда таща её за джинсы. Спасибо спортивному прошлому — мышцы были крепкие: пять лет батута и гимнастики и два года классического балета не прошли даром. Я держалась то за маму, то за Константина Михайловича. Зашли в большой кабинет начальника госпиталя. Седой дядя посмотрел на меня и строго спросил:

— Сколько лет?

— Ы-ы-ыцнась!

Седой посмотрел на Константина с вопросом — типа «переведи».

— Шестнадцать ей. Речь что-то тоже ушла, и нога, и рука…

— Идите на пятый этаж, в тридцать пятое отделение, в неврологию, вас там ждут.

Зашли в ординаторскую. Группа врачей в зелёных костюмах смотрели во все глаза, задавали непонятные мне тогда вопросы, и отвечать приходилось фигово, с переводом мамы и последующим рёвом. Я никогда так не плакала…

Молоточки, все дела. Поза Ромберга провалилась, не начавшись. Проба Бабинского тоже не удалась. Короче, треш и ужас. Начальник отделения сел на стул и сказал:

— Ну тут всё ясно… Мы знаем, что это такое. Но девочке шестнадцать, положить её к нам мы не имеем права, мы военные. Поезжайте-ка вы на Волоколамское шоссе, консультируйтесь. Если дадут добро, положим прям сегодня!

И мы поехали. На дворе девяносто третий год, навигаторов нет, телефонов нет. Недавно мы с мужем проезжали в тех местах. Божечки мои! Как можно было найти это место без гаджетов — загадка по сей день.

Приехали каким-то неведомым образом. Посмотрев моё заключение из госпиталя, тётенька в регистратуре сказала:

— Ну это вам к Завалишину надо. Он светило ого-го! Он это рассеянное знает, но его поймать нереально, вы же понимаете…

«Да какое рассеянное!!! Какой склероз! Вы что, вообще с ума посходили?» Ну это в голове моей что-то орало, кричало, материлось. Я же молча сидела на стуле рядом. Было так плохо и жалко себя, улучшением как-то и не пахло… Единственное, что я могла — плакать.

Тут подошёл Константин и тихо сказал:

— Алла, вставай-вставай. Пошли-пошли. Наташа, за мной…

Мы подорвались и пошли куда-то. Костя распахнул дверь кабинета. За столом сидел странный дядя в годах, с какой-то неврологической мимикой на лице. Я встала перед ним как на допросе. Костя сказал:

— Алла, знакомься, это профессор Завалишин!

Как это так? Как он это сделал?! Константин! Завалишин же светило отечественной неврологии!

И началось всё заново: позы Ромберга, проба Бабинского, молоточки, вопросы… Ну и, конечно, диагноз — рассеянный склероз! Я тогда этого не услышала почему-то. А картина была классическая, как из учебника по неврологии. Потом врач сказал:

— Тут сомнений нет, что это. Мы, конечно, можем её положить к нам, но, если есть возможность положить к военным, кладите туда. Ей только шестнадцать, а к нам в институт везут со всего Союза. Она тут такого насмотрится — выйдет моральным уродом. А там — курсанты, молодёжь. Всё не так страшно, пожалейте девочку. Все документы и рекомендации я напишу.

Мы вернулись обратно в госпиталь, и меня положили в неврологию как члена семьи военнослужащего. То есть как дочку Константина Михайловича.

Оформили документы и поднялись в отделение опять. За окном уже было темно. Передо мной распахнулась палата на шесть человек. Белая, чистая, с операционными кроватями, женщины-соседки были явно чьими-то мамами и бабушками. В цветастых халатах они ринулись знакомиться и общаться, это я помню как-то смутно, даже имён этих мариванн не вспомню.

Как подкошенная, свалилась на кровать. Ко мне сразу прибежала медсестра с капельницей, представилась Дианой. Я попрощались с мамой и Константином. Легла. Капельница капает, я лежу. А у моих соседок — сейшен: обсуждение политики, рассказы про сволочь-зятя, про таблетки, про врачей, про «Унесённых ветром». Под занавес закинутся салом с чесночком. Аромат на всю палату. Реагировать даже на это не хотелось и не моглось. Как же раздражали все, как же было плохо, как хотелось просто умереть или исчезнуть! Дальше — провал и темнота.

Пришла в себя я от жжения в руке, где капельница. Гляжу — а внешняя сторона ладони раздулась, как резиновая перчатка, иголка вышла из вены и фигачит под кожу, а клюшки эти всё щебечут! В голове громко раздалось: «А-а-а!» Я начала громко мычать — говорить-то не могу. Показываю: мол, помогите! Дамочки нажали на кнопку вызова сестры, мгновенно влетела Дианка, всё сняли, заклеили. Провал в сон…

4

Рано утром — на улице ещё темно — меня кто-то потряс за плечо и шёпотом сказал:

— Алла, доброе утро. Встаём-встаём. Ты пи́сать хочешь?

Я открыла глаза, не сразу поняла, где я и почему меня спрашивают про писать…

— Ысда-ассы-ы-ы, — промычала я.

Вокруг меня дают храпака мои соседки. Бинт с моей руки валяется на полу. «Я что, махала во сне руками?» — пронеслось в голове. Так, я, кажется, в больнице. Клюшки мои спят, это хорошо. Писать, писать… Ах да, я ещё со вчерашнего вечера не была в туалете, и где он — хрен его знает. Я попыталась сказать, что говорю плохо, и жестом показала на рот — типа всё, кирдык. На что большая фигура передо мной шёпотом сказала:

— Я всё знаю, я медсестра, зовут меня Лена. Пойдём, я всё тебе покажу. Надевай тапочки.

Мы вышли из палаты. Ну как вышли — я вытащилась, таща ногу за бедро работающей рукой, а сама думаю: «Говорить-то я так и не могу…» Слёзы опять предательски подкатили к горлу, в носу защекотало. Лена держала меня за руку и вела по длиннющему коридору. Завернув за угол, зашли в туалет:

— Смотри, Алла, видишь белый шкафчик на стене? Это для анализов.

Лена распахнула дверцы. На полках рядами стояли майонезные баночки.

— Вот, пописяй и оставь в шкафчике, баночку поставь на бланк, чтобы я видела чья.

«Мама, какие, на хрен, баночки!.. Что происходит…» Слёзы опять полились рекой…

— Аллочка, я жду-у, давай побыстрее, а то сейчас все встанут и набежит народ!

Это Лена вещала мне из-за двери. Выйдя на свет, я наконец смогла её рассмотреть. Девушка лет тридцати плюс, ростом метр восемьдесят точно. С красивым лицом, ярким совсем не по-больничному макияжем и огромными серыми глазами. Сестринский колпак заглажен под пилотку и надет чуть на бок, как у стюардесс. Длинная, ниже жопы, русая косища. Длинные увесистые серебряные серьги, часики, браслетики. Сто двадцать килограммов оттенков серого!

— Значит, смотри сюда, — сказала Лена, показывая мне на белый лист бумаги, где по пунктам от руки было что-то написано. — В 7:00 идёшь сдаёшь кровь у Дианы, первый кабинет от палаты…

«„Идёшь“, — подумала я. — Ты, блин, видела, как я хожу?» Но, естественно, промолчала и только кивнула.

— Так, в 7:40 на посту мерим давление, измеряемся, идём собираться на завтрак. Столовая — на первом этаже, там все покажут.

«На первом этаже!!! А-а-а!!!»

— Так, Алла, в 9:20 идём на четвёртый этаж, кабинет 411, делаем УЗИ. Приходим в отделение, пьём таблетки, делаем уколы. Дальше — капельница, Диана сама придёт… Та-ак… В 10:30 идём на шестой этаж, кабинет 625, делаем УЗДГ сосудов мозга, там всё знают, направление уже отнесли… Так, дальше…

И так пунктов десять!

— Я вот тебе «склеротичку» написала.

«Какое жуткое слово! Зачем они опять мне о каком-то склерозе долбят?» Ничего говорить уже не хотелось. Слёзы рекой. Я попёрлась в столовую, подошла, вызвала лифт — приехал, захожу. Курсантов и бойцов хренова туча. Лифт поехал вниз, и я понимаю, что меня сейчас просто вывернет наизнанку. Плохо, просто жуть… Все смотрят на меня, я реву, сказать ничего не могу… Лифт остановился на первом этаже, я закрыла рот шевелящейся рукой, чтобы не вырвало… Захожу в столовую… И замерло всё: звон тарелок и ложек, разговоры, всё стихло… Я медленно иду и понимаю, что всё мужское бойцово-курсантское население смотрит на меня. Я тут единственная девушка, шестнадцать лет, на девять этажей! Подбегает дама с какой-то картой в руках:

— Так… Из тридцать пятой? Коломенская?

— Угу…

— Присаживаемся вон около окна за стол. Смотри, где четверо курсантов и мужчина сидит, видишь?

— Угу…

— Проходим-проходим. Запоминай, будешь там кушать. Распорядок на входе посмотришь!

Я дошла до места, головой показала, что, мол, здрасте, приятного аппетита, говорить не могу, всё потом. Мужики подорвались с мест, стали отодвигать стулья, пропускать меня к окну. А я мычала, как бурёнка — мол, спасибо, очень приятно и так далее.

Потом все начали представляться по именам. Я, конечно, никого не запомнила. И всё это в полной тишине. Потом народ перевёл внимание с меня и начал бойко уплетать армейский завтрак. Столовая наполнилась бряцанием ложек и вилок, прихлёбом утреннего чая, гоготом молодых людей. Я проглотила что дали — кашу и чай — и попёрлась дальше по этапу.

Понимая, что лифт — не вариант, я ходила по лестнице пешком, злая, зарёванная, немая. Когда было совсем невмоготу, останавливалась на ступеньках, всхлипывала, отдыхала, переводила дыхание и тащилась дальше. Улыбка моя — дрянь, скосилась набок. Короче, апокалипсис продолжался.

Я заходила в кабинеты, мычала, что я из тридцать пятой, Коломенская. Думала, что со стороны это был тот ещё аттракцион. Это потом я пойму, что врачей, а тем более военных врачей, удивить вообще очень сложно… Потом пришёл лечащий врач, долго говорил по существу, чётко и ясно:

— Ты молодая, мы постараемся тебя вытащить без преднизолона (тогда был только чистый преднизолон). Ну а если нет — фигня, поправишься на пять-семь килограммов, это же ерунда, никто и не заметит.

Я рыдала, шла дальше… Злая, очень злая — на себя, на врачей и на всех этих парней, которые, видя такое плачущее чмо, хромающее на одну ногу, идущее с остановками, пытались завести знакомство.

После обеда пришла другая медсестра, постарше даже моей мамы. Села на стул, наклонилась ко мне и заговорщическим тоном сказала:

— Ты ведь с Нового Городка? Ты та самая Коломенская? Папа — Олег, мама — Наталья Николаевна?

— Угу…

— Я тоже с Нового, живу там, я мама Макарова… Ну знаешь же, Денис!

Я вспомнила его сразу: парнишка на два года старше, мы как-то и в одной компании были.

— Ага… Угу… Помню… Угу…

— Аллочка, милая, ну ты же знаешь наш гарнизон. Деревня. Аллочка, очень прошу тебя, от души…

— Штэ-э-э?

— Ты только ничего не подумай, я же как мать тебя прошу…

— Да штэ-эо-о-о?..

— Не озвучивай в городке свой диагноз. Ну ты же знаешь, заболела и заболела, ну выздоровела… Не надо… А, девочка моя? Очень тебя прошу…

Вот тут-то у меня и зашевелились волосы, даже на ногах… Какой диагноз? Я вот его ещё не поняла и не запомнила даже, никто ничего не говорит, историю болезни не дают — нельзя. Армия, блин. Что происходит?..

Вечером приехала мама. С улыбкой деловито зашла в палату и с порога рассказала, что мои друзья просто вынесли дверь в квартиру, в школе не дают ей прохода, требуют встреч и объяснений, куда это я свалила, никого не предупредив (телефонов не было, мы тупо ходили друг к другу в гости). Поздоровалась с моими тётками. Они, конечно, затрепетали и с топотом, как ученики, облепили маму, перебивая друг друга.

— А что с вашей девочкой? А почему она не разговаривает, всё время плачет и уходит?..

Мама вежливо ответила:

— Пока Алла говорить не может. И вы, гражданочки, оказывайте, пожалуйста, ей всяческое содействие и посильную помощь. Всё это временно, и у Аллы всё скоро будет хорошо. Вы, в конце концов, жёны и матери военнослужащих…

Бабусяндры были так счастливы, что получили доступ к телу и можно уже помогать и советовать… У-у-у! Вечером мне был предложен и остужен тёпленький сладенький чай с пирожками и конфетами. «Если хочешь, вот ещё колбаска, и сыр, и баранки». Сами расстелили мне кровать, уложили подушечки. Я легла, меня накрыли, подоткнули одеялко, выключили свет во всей палате и дружно захрапели… Я стала придрёмывать, конечно, после такого-то дня, но дебильный язык повторял и проверял уже привычный тренажёр… «Аминами называются производные аммиака…» Речь пока не вернулась… Хрр…

5

Ну что, потянулись длинные больничные дни.

С бабушками мы отлично уживались. Некоторые из них даже уже успели дембельнуться. Мы провожали каждую и обмывали это вечерним чаем с баранками. На их места положили новых женщин средних лет.

Утром пришла медсестра и сообщила:

— Переезжаем в другую палату, улучшенной приживаемости.

Это означало палату на двух человек. Меня привели в самую дальнюю келью, где я познакомилась с новой соседкой — конечно же, Леной, довольно молодой и красивой дамочкой из Новомосковска. Мне очень нравилось её тульское мягкое «г»… Да и вообще она была клёвая.

Я, конечно же, уже так не рыдала днями. Во-первых, не было времени, а во-вторых, при очередном проговаривании моего дурацкого тренажёра «аминами называются производные аммиака…» где-нибудь в ду́ше или туалете я поймала себя на том, что слова уже как-то становятся узнаваемы и понятны. Ну, только если говорить медленно и выделять каждую букву. Стоило убыстрить темп — изо рта лезла каша.

Я научилась заправлять кровать одной рукой, завязывать хоть и уродский, но хвост на голове, и обеденный суп уже не подтекал с правой стороны рта… Короче, стали проскакивать какие-то радости, вроде можно и так справляться… Правда, только в условиях госпиталя.

«Хорошо, что я левша, а повисла у меня правая», — думала я. Вообще, я переученная левша. В моём детстве считалось, что леворукость — это как бы не то чтобы болезнь, но неприлично, чтобы ваш ребёнок рисовал или, не дай бог, писал левой. Бабуля, помню, мне даже крестик рисовала на руке, чтобы я не забывала, в какую руку брать карандаш. В школе не было особых репрессий, но я и не особо-то расстраивалась: сказали писать правой — я и писала правой. Коряво, но писала… Отвернутся — пишу левой… Самый смех был, когда на геометрии или физике меня вызывали к доске. Я просила два мелка. Когда учитель спрашивал зачем, я отвечала, что одной рукой буду записывать «дано», а другой — чертить рисунок.

Я уже познакомилась с отделением до мелочей, знала, где, что и как. Естественно, мои хромые выходы не оставались незамеченными молодыми бойцами из отделения: все при встрече улыбались и здоровались. Я же в ответ особо не лыбилась, так как улыбка ещё была кривая… Просто кивала и чесала себе дальше…

В девяностые в больницах, а уж тем более в госпиталях, не было изобилия фруктов и вкусностей. Давали одно зелёное яблоко. А что мог подарить понравившейся девушке курсант или боец в армии в девяностые? Правильно — ничего. Поэтому все яблоки из столовой приносились ко мне в палату со словами примерно такими: «Я там узнал на посту, что тебя вроде Алла зовут, тебе сейчас нелегко… Сёстры просили, чтобы я не приставал. Короче, будет нужна помощь — зови…» И протягивал яблоко. Я, конечно, благодарила, но пока получалось только «угу» или «ага». И, закрыв здоровой рукой кривые губы, пыталась улыбнуться… И по такому сценарию приходила бо́льшая часть пацанов. Некоторые караулили меня у палаты или прямо на выходе из столовой. Молча угощали яблоками, я принимала угощение и складывала их на подоконнике. Видя всё это, Лена как-то сказала:

— Алл, может, продавать начнём? Уже до половины окно заложили. Завязывай парней обжирать, им самим витамины нужны.

— Угу… Агэ-э-э…

С мамой мы ещё с первых дней договорились сказать всем моим друзьям, что ко мне пока не пускают, ко мне нельзя. Этими словами мама и отбивалась и дома, и в школе. Тогда мои девчонки решили мне писать письма и всякую ерунду и с мамой передавать в больницу. Каждый день начинался со стопки писем от Жанки, Ольги, Галюни… Это было так приятно… Это теперь телефоны и интернет, а тогда — тупо написанное на тетрадном листе письмо. А ещё девчонки на уроках передавали по рядам листочек и всё что хотели там писали и рисовали (теперь это назвали бы чатом или стеной).

Раз мама приехала и сообщила, что сегодня мои девчонки какую-то посылку принесли, типа пакет. Передача была заклеена канцелярским клеем, внутри что-то каталось. Я разорвала пакет. Выпала конфетка «Барбарис», на которой было ручкой написано: «Болеющему Алику от Руси, ешь и поправляйся». Ещё в пакете лежал выдранный из учебника портрет Марии Склодовской-Кюри — изо рта у неё выплывало нарисованное облачко, внутри которого были три фундучка и надпись: «Три орешка для Алика». И ещё ниже: «На алгебре жрали орехи, решили поделиться с тобой, ждём. Олька и Галка». Тут я плакала уже от умиления…

Как-то, идя по первому этажу, я наблюдала такую картину: двое молодых людей, от силы лет по двадцать, оба на костылях, дико смеются, обгоняя друг друга, бегом несутся к лифту, и тут один поднимается на костылях и ногой вызывает лифт. Всё бы ничего, ну понятно — молодые, ну поспорили… Но… На двоих у ребят было две ноги. И тут меня как перемкнуло: «Господи, а что же я плачу?! Да у меня всё хорошо же, ну хорошо! Я-то выздоровею, и всё! А тут…»

Тогда как раз шёл конфликт в Таджикистане, госпиталь пограничный — ну дальше всё понятно. Раненые бойцы везде. Сколько горя вокруг…

«Ну-ка, заткнулась и марш в отделение!» — шептала я себе.

Когда я пришла в палату, Лена была на процедурах. Я подошла к зеркалу и, наверное, в первый раз увидела себя с близкого расстояния. Из зеркала на меня смотрело страшное. Очень страшное. Морда, опухшая от слёз, чуть перекошенная, башка грязная, собранные в адский хвост волосы… «Какой страх, я что, такая хожу на людях?! Страшно-то как…» — думала я.

Короче, умылась, расчесалась как следует, повторяя: «Аминами называются производные аммиака!..» — громко, на всю палату, чётко проговаривая буквы… Достала из сумки карандаш для глаз и решила подвести глаза. Сейчас эта мысль даже не пришла бы в голову, а в шестнадцать — надо. Я подошла к зеркалу, облокотилась, чтобы не качало, на раковину, упёрлась в неё, здоровой рукой поставила висящую подругу-руку к глазу — ну, чтобы натянуть и провести стрелку. Идея провалилась тут же: больная рука предательски съехала вниз и ударилась о раковину, стрелка размазалась…

— Да блин!!! — крикнула я. И крикнула, надо сказать, очень чётко…

Попытка номер два повторилась с той же точностью. Третья — тоже, я уже даже ногой притопнула. Опять и опять. Рука падала, и всё тут. Я от волнения даже испариной покрылась… И смотрю: в зеркале отражается довольно лицо моего врача, который стоит сзади, ржёт и наблюдает за процессом! Улыбаясь, говорит:

— А дело-то идёт на поправку, Аллочка! Что и требовалось доказать! Ура! Продолжай! Молодец! Порадовала! Ай молодец!

Я от неожиданности даже карандаш за спину спрятала, как нашкодивший ребёнок.

— Если уж за косметику взялась — значит, мы всё правильно делаем. Аллочка, продолжай!.. — И вышел из палаты, насвистывая что-то под нос.

«Господи, дурдом какой-то…» — подумала я. И продолжила рисовать глаза…

6

Мне становилось значительно легче. Речь стала нормальной, и я уже не использовала каждый удобный случай, чтобы где-нибудь проговорить свой тренажёр про амины, которые производные аммиака. Правда, некоторые буквы стали просто выпадать из речи.

Руки тоже стали приходить в себя. Я так осмелела, что с лёгкостью могла предложить своей соседке Лене сходить в душ и помыть голову! Одна идти, конечно, побаивалась, так как нога моя ещё гребла и подтаскивалась и меня ещё шатало. Но и прошло-то всего дней десять.

Ушёл бесконечный страх, что я не восстановлюсь. Специалистов я всех уже обошла, остались только процедуры типа ГБО, ЛОК и лечебной физры. И ещё уколы, много уколов. И целые пузырьки разноцветных таблеток, которые заботливо раскладывала Большая Лена.

Это был целый ритуал. Может, это занятие её успокаивало. Лена вечером на дежурстве включала телевизор в холле, наливала себе кефир и раскладывала таблетки, сверяя их перечень по толстому журналу назначений. Своими пухлыми пальчиками она умудрялась разложить таблетки в какие-то замысловатые узоры, неврологические пентаграммы, и расставить капсулы в прозрачных таблетницах чуть ли не в алфавитном порядке.

Ленка жила одна — к сожалению, личная жизнь не складывалась, поэтому со всей яростью Лена отдавалась работе.

Был у неё и ещё один ритуал. На сестринском посту всегда лежала пластиковая дощечка, на которой простым карандашом были указаны все больные тридцать пятого отделения: ФИО, номер истории болезни, номер палаты. При выписке выбывающего просто стирали с доски ластиком, а на пустое освободившееся место записывался новый пациент. Заступая на дежурство, Ленка с недовольным лицом осматривала дощечку, всё переписывала на листочек, вымывала дощечку с гигиенкой и красивым каллиграфическим почерком переписывала всё обратно. Пост блистал чистотой.

Как-то я зашла в процедуру к Дианке:

— Диана, а научи-ка меня делать уколы. Чё я без дела шляюсь?

— Да легко. Вон, видишь, бикс стоит, доставай шприц (тогда они ещё стеклянные были) и иголку.

Показала мне, как держать, набирать и натягивать кожу, чтобы при прокалывании было не больно.

— Вот тебе мягкая кушетка, вот в неё и коли, завтра приму экзамен.

Бедная кушетка, я её залечила на пятьдесят лет вперёд.

С тех пор в моей семье уколы делаю только я. Родителям, бабушкам и дедушкам, друзьям и соседям. Говорят, рука у меня лёгкая…

7

Вовка

Мне кажется, что прототип Вовки есть в любом коллективе, классе, школе, отделе. Они, как правило, жуткие симпатяги, вечно шутят и прикалываются, ничем не заняты, их знают все, и непонятно, как и зачем они тут находятся.

Вот и Вову я заметила с первого дня залегания в отделении. Во-первых, он явно не был военным, так как ходил не в госпитальной форменной одежде, как бойцы и курсанты, а в ярком спортивном костюме — для девяносто третьего года это был шик и блеск. Ему было лет двадцать пять — тридцать.

Вова не ходил на процедуры и уколы, не пил таблеток и явно был блатной, иначе кто бы ему разрешил так себя вести. Вовка целыми днями ошивался у девчонок на посту, шутил, ржал как ненормальный, катался по посту на крутящемся стуле, иногда на нём же выезжал по отделению в мужской туалет покурить и возвращался обратно. Наливал себе вёдерную кружку чая, громко прихлёбывал вприкуску с печеньем, которое брал в сестринской, или со столовскими булками. Орошал крошками пол на посту, чем приводил Большую Ленку в истерику. Ленок орала, как потерпевшая, переходя на визг:

— Вова, да что ж такое!!! Я полдня драила пост! Иди жри в палату! Опять всё печенье поел! Сволочь, я сейчас тебя прибью!

— Всё-всё, не ругайся, ухожу, Лен, ну ты чего, ухожу…

Демонстративно выезжал с кружкой и печенькой на постовом стуле по коридору.

— Стул отдай! И чашку мою! Только помыла, блин, ну Вова…

— Придёшь сама в палату и заберёшь, — отвечал Вова.

Я так и не знаю, с чем лежал Вова. Может, просто отдыхал, был чьим-то родственником. Может, проблемы с алкоголем. А может, скрывался от бандюков — в девяносто третьем это было нормально.

Конечно, при такой обстановке все постояльцы отделения слышали и знали, кто такой Вова, даже бабусяндры.

Как-то я пришла в отделение после барокамеры, с ещё заложенными ушами, и передо мной возник Вова.

— Мисс, вы больше не рыдаете? А то я и подойти боялся. Со мной такого ещё не бывало…

— Нет, не рыдаю.

— Вы Алла, я знаю.

— А ты Вова.

— Я Владимир Кирсанов. Давай дружить? — И протянул руку.

— Давай. Я Алла Коломенская.

— Знаю, я на доске прочитал, там все уже посмотрели. У тебя есть чай?

— Есть, конечно…

— А пошли за знакомство бахнем?

— Да пошли…

Вова метнулся на пост, чем-то пошуршал в столе, положил что-то в куртку и вышел. Мы зашли в палату. Ленуська моя на кровати читала книжку. Увидев наши довольные рожи, подорвалась:

— Че за радость?

— Кипятильник ставь, будем чай пить с шоколадкой! — Вова бросил на стол шоколадку и довольно заявил: — У девок на посту взял. У них всё равно целый ящик.

— У меня плохие новости: у нас кипятильник сгорел, — заявила Лена.

— Шнур-то остался?

— Да остался…

— Я сейчас приду, — сорвался Вовка и убежал из палаты.

Через пять минут влетел и бросил на кровать два новых лезвия в бумажках и коробок спичек. Мы с Леной переглянулись.

— Это что?

— Нож давайте.

Вовка отрезал хвост несчастному кипятильнику, оголил провода шнура. Высунув язык, пыхтел и что-то мастерил…

— Стакан с водой давайте. Включай, — сказал он Лене, протянув устройство.

Лена включила эту шайтан-машину — и через минуту вода бурлила в стакане. Я думаю, что такое придумали или в тюрьме, или в армии.

Так мы стали неразлучны. Мы с Вовой ходили вместе и на уколы (он меня ждал), и на процедуры. Ходили пешком, потому как лифт ещё не шёл, категорически. Когда я говорила ему не тащиться за мной, Вова отвечал:

— Да нет, а если свалишься? Я помогу. Что мне в отделении делать? Я тебя отведу, сам пойду покурю на улицу.

— Блин, Вова, вот чего ты десять дней назад не подошёл, когда я чуть не сдохла тут? Просто умирала…

— Ну конечно, она тут вообще никого не видела, рыдала, как «принцесса шлёп-нога» ходила…

— Какая ещё «шлёп-нога»?

— Ну мы тебя так с пацанами прозвали — «принцесса шлёп-нога». Потому что все слышали, кто идёт по коридору: одна нога — нормально, а вторую подтаскивала… Шир-шир по полу.

— Да я её и сейчас подтаскиваю…

— Ну ты хоть улыбаешься, а не ревёшь.

— Потому что рожа уже не кривая.

— Да всё уже хорошо, молоток. Пошли уже, курить очень хочется…

Позже все уже привыкли, что мы вдвоём. Как-то кто-то из сестёр крикнул Вовке:

— Кирсанов, отведи-ка свою Аллу туда-то…

Самое интересное, что никаких намёков не было на какую-то там любовь. Мы тупо ходили как друзья. Может, большая разница в возрасте. Может, просто Вова жалел меня… Не знаю. Но через два года в очередное залегание толстая Ленка проговорилась, что Вову бросила жена…

8

Утро следующего дня началось феерично. Тематически, я бы сказала.

После армейского завтрака мы с Вовкой сидели на банкетке возле процедурки Дианы, ждали заветных уколов, которых было так много, что, извините, зад начинал болеть уже на завтраке. И, поскольку нашего заболевания в отделении не так уж много, а точнее, я была одна, врачи не жадничали с назначениями.

Конечно же, все витамины группы В — тогда вместе их не было, кололи все по отдельности. Никотинка, что-то ещё и даже алоэ. Потом — капельница, и под резинку вливали даже «Эссенциале». Коктейль адский, но молодой организм с удовольствием всё это жрал, впитывал — и наутро какой-нибудь кирпичик в нём начинал работать снова, чему я радовалась как слон. Так себе сравнение…

Короче, сидим мы с Вовой, он-то просто так, за компанию, а я разминаюсь. К нам уже подошли после завтрака бабусяндры, женщины в спортивных костюмах, несколько строгих неврологичных мужчин. Пяток бойцов, которые, как воробьи, расселись на каталке — сидят, чирикают, свесив голые ноги в шлёпанцах. Дверь процедурки закрыта. Диана подготавливается.

Из-за поворота отделения выезжает кровать, которую, как тележку в супермаркете, везут двое бойцов. На кровати мертвецки спит парень.

Подъезжают к кабинету. Один стучит громко в дверь.

— Да-да, заходите, — слышен голос Дианы.

Боец открывает дверь и громко, командным голосом кричит:

— Диана Ивановна!!! Рядовой Котов на уколы прибыл!!!

И помирают со смеху. Бедный Котов открывает глаза, трёт лицо и не сразу понимает, где он. Друзья продолжают ржать.

— Господи, ну идиоты! — говорит Диана. — Котов, встаём-встаём, родимый… Блин! Ну вы успокоитесь когда-нибудь? Ну человек спит.

— Мы ему помогли!!! — гогочут друзья.

Я думаю, что несчастный Котов был после Таджикистана. Думаю, контузия. Потому как ходил он медленно и спал на ходу. По-детски улыбался, да и роста он был маленького-премаленького.

— Котов, проходим-проходим, спускаем штаны, закрываем дверь. А вы, ироды, угоните кровать в палату, начмед в отделении!

Котов скрылся в процедурке — естественно, в трусах, майке и босиком. Через минуту вышел уже проснувшийся, с улыбкой на лице, держа ватку от укола. Сказал, повернувшись к зрителям:

— Доброе утро, товарищи! Вот прямо чувствуется, как выздоравливаю. Э-э-эй! Сюда подъезжайте, э-э-эй, вы, с кроватью! Я, вообще-то, босиком, холодно, пол-то каменный!

Из-за поворота выехали наши друзья с кроватью и, проезжая мимо очереди медленно-медленно, крикнули Котову:

— Ну запрыгивай, генерал!

Котов запрыгнул на кровать, укрылся одеялом и скомандовал:

— Домой, в палату!

Проезжая мимо меня, Котов сделал хитрое лицо и спросил:

— А вас не подвезти?

— Не-е-е, ребят, у меня уколы.

Кровать умчалась. В коридоре повисла пауза, потом смех.

Ну что сказать, дети — они и есть дети. Тогда мне все казались такими взрослыми, а сейчас понимаю, что им было по восемнадцать — двадцать лет. Потому и вели себя как в пионерском лагере. А может, неврология…

Днём сестра сообщила:

— Иди-ка ты, Алла, на седьмой этаж, там тебе будут какую-то новую модную процедуру делать.

Я поднялась, зашла в отделение гематологии. Оказалось, что процедура была — плазмаферез, для меня она была действительно новой. Но мои вены категорически не давались, прятались и уходили. Через полчаса мучений и уговоров иголки удалось вставить и подключить. Тогда мне показалось, что это какой-то ад. Руки расковыряли изрядно. Медсёстры решили на месте поставить мне рассасывающие компрессы. Конечно, не жалея ваты и перевязочных материалов. Выглядеть я стала как медведь: руки чуть приподняты и не гнутся, спортивные штаны-парашюты (тогда очень модно было), огромная футболка и руки-базуки (как теперь сказали бы). Такой красавицей я зашла к себе в отделение. Вова сидел на посту у девчонок и, увидев меня, поперхнулся:

— Ё-моё! Ма-а-ать, это хто ж тебя так отделал?! Блин, Алла Коломенская! Тебя на час можно хоть оставить, чтобы с тобой чего-нибудь не случилось?

— Плазма-фе-ре-ссз, — попыталась я сказать правильно.

— Хто???

— Больно это, вот хто…

— А с руками-то чё?

— Да это, потом расскажу…

После обеда приехала мама, привезла стопку писем от друзей и сообщила, что они, друзья, решили приехать сами, никого не спрашивая. Возможно, уже завтра.

Я так подумала, что, наверное, уже можно. Ну прихрамываю, ну это фигня, я ж бегать не буду, речь почти нормальная, если не спешить…

Мама уехала, мне сняли бинты. И, конечно, мы с Вовой идём по отделению вдвоём — и я вижу, как в отделение заходит мой Дима! С цветами и коробкой конфет. Блин…

— Ой, Вова, там Димон идёт…

А Вова уже испарился в бельевой комнате.

Дима идёт с очень важным видом, осматривает отделение, рассматривает молодых людей, которых полно везде, от проходной до отделения. Видит меня.

Короче, встретились, обнялись, пошли в палату, познакомились с Ленуськой, поболтали. А я сижу и думаю: какое счастье, что руки хоть сняли, и голову вчера помыла, и говорить уже могу — медленно, но могу… Хромаю, но это фигня, он и не смотрел на походку, я висела у него на руке…

— А весело тут у тебя, солдатни до хрена.

— Ну да, весело, обхохочешься, ага…

А сама думаю: «Видел бы ты меня в первый день».

— Ну и когда тебя домой отпустят? Наотдыхалась уже.

— Да, отдохнула замечательно, шикарно, я бы сказала…

Короче, хи-хи, ха-ха… Сама думаю: «Вот бы он приехал в первые дни, ужас-то какой». А потом я пошла его провожать до первого этажа на лифте! И с удивлением и радостью заметила, что в лифте меня больше не тошнит. Выздоравливаю. Ура!

9

Я знала, что московский телефон есть в кабинете начальника отделения. Вечером пошла и тихонько попросила у толстой Ленки ключ. Ленка на посту, как обычно, раскладывала таблетки и пила кефир, смачно облизывая «усы». Придавленным голосом сказала:

— Так, мухой звони и ничего не трогай у Евгеньича на столе. Иди, чтоб тебя никто не видел…

Я решила позвонить любимой бабушке. А куда ещё? У родителей телефона в городке не было, а бабушка у меня — это Сталин в юбке, стержень всей нашей большой семьи. Ну и потом, бабуля приезжала ко мне в отделение в первые дни, когда я говорить-то толком не могла, мычала, как Шариков, и плакала. Надо было успокоить бабулю, что речь всё-таки вернулась.

Я тихонько открыла дверь в кабинет. В темноте светился только маленький аквариум. Стойкий запах табака ударил в нос. Включила свет…

Зайти в кабинет военного невропатолога одной — это как зайти в кабинет к Дракуле. Вся эта тематика: чёрная строгая мебель, тощий кожаный диван, шкаф с медицинской литературой («О, кстати, — подумала я тогда, — надо будет зазырить, я такого нигде не найду»), плакаты с ЦНС, пепельница в виде головного мозга, какие-то соответствующие сувенирчики на полках типа серебряного головного мозга на ножке, который открывается, как яйцо Фаберже… Да ещё эти страшные рыбки в аквариуме, чёрные телескопы. Они мне напоминали рентгеновские снимки головы.

И апофеоз ужаса — лежащий на большом перекидном календаре серебристый неврологический молоточек! Он лежал как топор, как острый нож. Вот все же смотрят на это чудо с каким-то недоверием: что вообще можно определить с помощью этого уродства? Это только через несколько лет, после изучения самостоятельного курса неврологии, я узна́ю про какие-то там рефлексы…

Я уселась в кресло, простучала себя молоточком. Не поняв, как это работает, отвела его в стороны, последила за ним, как врачи делают, ну и, конечно, самое главное — выкрутила эту странную иголочку, которой тыкают врачи, с вопросом: «Тут чувствуешь? А тут?» Короче, вела себя как мартышка в киоске.

Позвонила бабуле.

— Алло, баб, привет. Привет, говорю. Да, это Алла. Да, уже могу говорить…

— Алла, золотунчик ты мой, не слушай этих коновалов, они ничего не знают! Им бы сразу лечить и резать. Приезжай ко мне, будем гулять, правильно питаться — и всё будет хорошо. Алла, ты меня слышишь?

— Да, бабуль, слышу, всё хорошо… Как там деда?

— Да нормально всё у него. Ты же знаешь своего деда, только таблеткам и доверяет… Это ж надо такое придумать!.. — не унималась бабушка. — Склероз! Какой склероз у ребёнка? У меня-то его нет! Коновалы, Алла, не слушай их!

— Да, бабуль, хорошо…

— Папаша-то больше не приезжал?

— Нет, баб, того раза хватило. Всё, давай, спокойной ночи, целую…

— Давай, моя хорошая, на неделе приеду…

Я положила трубку, опять зачем-то простучала себя молотком (ну, раз сказали ничего не трогать, сам Бог велел) и подумала: «Вот и бабуля о каком-то склерозе говорит. Что же это за болезнь такая?»

Посмотреть было негде. Врачи принципиально мне ничего не рассказывали, говорили только с мамой. Мама тоже отшучивалась: «Ну болезнь такая. Может, уснёт и больше не вернётся, ничего не ясно…»

И я подошла к шкафу с книгами. Блин, сколько тут всего! Названия непонятные, но красивые. Я смотрела во все глаза в поисках хоть чего-то отдалённо похожего на слово «склероз» — и… Конечно. В углу стоит тоненькая книжка с белой надписью «Рассеянный склероз, природа и этиология». Открываю, читаю…

«Рассеянный склероз… хроническое… неизлечимое… дегенеративное… центральной… нервной… системы… критически… шестнадцать — сорок лет!.. потеря зрения…» Слёзы с новой силой побежали из глаз… В голове словно загорались спички и тут же гасли…

Говорят, что информацией можно отравиться — вот и я травилась с каждой прочитанной страницей. Апогеем была фраза: «Женщинам с РС не следует беременеть и заводить детей. В случае наступления беременности проводится медикаментозный аборт». Как же было плохо и обидно! Как такое вообще могло случиться со мной, как?! Почему именно я? Как же это всё переживает мама… А знает ли она вообще, что у меня? Я опять ревела как дура, ничего не могла с собой сделать. В дверь постучали, и вошла Ленка.

— Та-ак, Алл, ну просила же ничего не трогать…

Ленка забрала книжку, поставила её в шкаф. Смахнула пыль со стола.

— Так, ты позвонила? Опять плачешь? Сейчас «Реланиум» уколю. Марш из кабинета. Брысь!

Я вышла и прямиком через холл ушла в бельевую комнату, закрылась там изнутри на щеколду, села на ванну и открыла воду, чтобы некоторые типа Вовы не застукали меня тут. Я рыдала громко, с соплями и всхлипами, я просто выла! Думаю, что организм так снимал тяжесть этих дней, эту правду из книги, заливал стресс. Через истерику. Я никогда так не рыдала — мне кажется, это был уже просто край отчаяния… Меня всю трясло. Когда я прооралась, то умылась, вытерлась каким-то полотенцем и пошла на пост за вечерними таблетками… Да, истерики истерикой, а таблетки по расписанию.

Проходя мимо процедурки, где стояла каталка, я услышала храп. Такой молодой, свеженький, я даже притормозила. Перегар витал в воздухе. Я наклонилась посмотреть, кто лежит на каталке. Бинго! На каталке, как довольный кот, спал пьяный Вовка. Голая нога свисала, всё остальное было прикрыто простынёй, на полу аккуратно стояли шлёпанцы.

— Лен, а это что? Он жив? Почему на каталке? Почему в коридоре?

— Да потому что пришёл в отделение пьяный в дым, в палату не пошёл, сказал, что там какие-то рыбы и они его бесят, что будет спать тут, у процедурки. На случай, если помрёт. И туалет близко. Цирк, а не отделение. Когда он уже выпишется, этот Вова? Сил нет это терпеть. Не дай бог сейчас придёт дежурный врач… О-ох…

Я забрала таблетки и пошла в палату к своей Ленуське. Башка трещала. Лена уже в ночной рубашке ложилась спать, а увидев меня, спросила:

— Ты где весь вечер была? Кирсанов в отделении спит, а тебя нет. Кефир вон тебе взяла.

— Я бабушке ходила звонить… Спасибо за кефир…

Ночью, когда пошла в туалет, специально посмотрела, где там Вова. Каталка стояла пустая, но шлёпки остались на месте. Вовы не было…

10

Часов в шесть утра меня разбудила очень странная боль в ухе. Звук был — как будто сильный дождь бьёт по парнику или пластику. Я прижала ухо одеялом — звук прекратился. Отпускаю — опять. Дын-дын-дын! Прижимаю — тишина. «Ну это что ещё такое? Что-то новое. Таракан. Где-то в глубине. Точно он». Смотрю на Лену — сладко спит, будить жалко. Лежу, терплю, держу ухо одеялом. А ухо разрывается. Я дождалась семи утра, быстро умылась и побежала в ординаторскую. Знаю, что лечащий мой уже в отделении. Захожу, держась за ухо.

— Александр Геннадьевич, у меня, кажется, таракан в ухо залез, — рыдаю я.

— Мисс Коломенская, у тебя что, крышу вообще у нас снесло? Ну какой таракан? У нас их давно перетравили всех.

— Уху больно, очень больно! Ай… Ой… Ну, может, это что-то другое, позвоните в лор-отделение, а?

— Началось в колхозе утро… Сейчас позвоню.

Врач притягивает телефон, который стоит у него на столе, набирает:

— Борисыч, здоров. Да. Да. У меня тут барышня молодая, руки заламывает, говорит, таракан у неё в ухе. Ага. Таракан, ты прикинь. Я-то откуда знаю? Рассеянный у неё. Да. Хорошо. Посмотришь её?.. Так, Алла Олеговна, — смеётся врач, — бери своего дружка Кирсанова — и дуйте на четвёртый этаж к «лорикам», к Сане… Ой… Александру Борисовичу. Найдёшь, там прямо на двери написано. Пусть глянет, какой у тебя там таракан, ага. Жук-плавунец! Всё, я ушёл, у меня обход…

Я вышла в коридор, высматривая Вову. Каталка стоит, шлёпок нет, Кирсанова нет. Спрашиваю сестру:

— Вовку не видели?

— Вот, Алл, делать нам совсем нечего — смотреть за Вовой. Он вроде с ночи ещё не являлся. Как ушёл бухой, и всё.

Я пришла в отделение, стучу, слышу ответ:

— Да-да, ну-ссс… Заходи… Алла вроде?

— Да. Уху больно…

— Садись вот сюда, на кресло, под микроскоп.

У окна стоит белое кресло, как у стоматологов, и на кронштейнах всякие приборы. Села. Врач подтягивает аппаратуру, смотрит через маленькое окошко. Меняется в лице. Морщится. Тихо зовёт медсестру.

— Ксюх! Иди глянь. Только не ори — дамочка из неврологии.

Вот хотелось им всем дать по башке, смеются они. Я тут умираю, а им весело!

Ксюха тоже смотрит.

— О-о-ой, блин, ну фу-у-у, ой…

— Ну что, Алла, ваш диагноз верный. Таракан, и в самом конце ушного прохода. Или улитки, как там правильно…

— Давайте дихлофосом его!!!

— Нельзя, оглохнешь.

— А что делать-то, а?!

— Сейчас мы его вазелиновым маслом зальём и пылесосиком специальным вытащим. Не ты первая, не ты последняя.

— Ага. А в барокамеру, значит, не ходить?

— Нет, конечно. Ещё посмотрим, что этот рыжий друг тебе там натворил. До самого конца дошёл, до барабанной перепонки. Вот об неё он и стучал тебе всеми своими лапами, тараканы ж задним ходом ходить не умеют.

— Ой, ну залейте его чем-нибудь уже, больно…

— Конечно больно, доктор твой получит у меня за такие приколы.

— Ну да, не поверил, смеялся…

— Так, готова?

Врач длинной стеклянной трубочкой залил масло мне в ухо. Звуки в ухе прекратились.

— Так, выходим в коридор и ждём. Или сходи позавтракай, сделай уколы и приходи. Зайдёшь сама.

Я ушла, голова набок, чтобы масло не выливалось. Поела, сделала уколы, закинулась таблетками — и ухо перестало болеть. Вовы так и не увидела.

Сделали все манипуляции у врача с ухом, и доктор вытащил большого рыжего прусака. Осмотрел его и говорит:

— Большой, зараза, какой… Вот, кладу тело погибшего на марлевую салфетку, отнеси в отделение и вручи Геннадьичу своему, а то весело ему. Слушай, а как же у тебя ещё вестибулярный не полетел? Это ж жуть какая, он же бился со всей своей яростью, выйти хотел.

— Ага, очень было больно…

— Ну давай я тебе ещё лекарство налью в ухо. Только посиди в коридоре, пусть впитается. И труп забери.

Я сидела в кресле коридора, сжимая рыжего в салфетке, и увидела, как, раскинув руки, шёл Вова.

— Ну господи, ну что ещё с тобой стряслось с утра пораньше? — Вова подошёл ко мне и сел рядом. — Вот, Алл, ну ты не девушка, а обморок ходячий, об-мо-рок! Мне девки на посту рассказали.

— Вот. — Я показала салфетку с тараканом.

— Ой, фу… — Вова протянул мне рыбку, сплетённую из трубки от капельницы. — На вот тебе, не расстраивайся.

— Ой, а где ты её взял? Сам, что ли, сплёл? И куда ты пропал? Как твои кости-то после сна на каталке?

— Никуда я не пропадал, не было никакой каталки. Тебе приснилось, что ли?

— Опять твои секреты?

— Рыбу возьми.

— Откуда она у тебя?

— Да к нам новенького положили, чумоход такой, набирает у Дианки в кабинете этих капельниц и плетёт, сидя на кровати, целыми днями и ночами. А потом на окно вешает. Уже не окно, а аквариум какой-то, бесит прям.

— Так вот какие рыбы тебя вчера бесили.

— Слушай, пошли в отделение, а?

Я зашла в кабинет врача и вручила салфетку с прахом моего рыжего друга. Александр Геннадьевич отстранился.

— Фу, ну Алл, зачем?..

— Ну вы же говорили, что я неврологическая. Вот доказательство — нормальная я.

Идя по отделению с Вовой, встретили мою старую знакомую — последнюю не выписанную бабулю Клавдию Сергеевну. Она с радостью сообщила:

— Аллочка, меня выписывают, я практически здорова. А что с тобой такое? Почему такое лицо?

Вмешался Вова:

— На нашу Алку ночью напали тараканы и обгрызли ей ухо. Вот веду в палату на отдых.

— Алла, дорогая, я тебе сейчас мелок «Машенька» принесу, у меня есть.

Вот почему так полезно дружить с бабушками. Вот у кого бы я взяла мелок «Машенька»? А у бабушки он был — так, на всякий случай лежал в сумочке.

Вечером я заткнула уши ватой и, как в фильме «Вий», обвела вокруг кровати круг. Вовка ещё предлагал на стене написать «суки», но я не стала. Ночь прошла в спокойной тихой обстановке.

11

Отец моей любимой подружки Ольги был прапорщик. Я считаю, что это отдельная категория в армии. Нет того, чего не мог бы приготовить, сделать и украсть прапорщик. В большинстве своём это отличные ребята.

Вернёмся к Ольгиному папке. Он летал на транспортных самолётах в различные города нашей страны по военным нуждам полка и дивизии, облётывал новые лётные полосы. Но в лихие девяностые это было настоящее спасение военным семьям. Потому как привозились рыба, мясо, масло, овощи и фрукты — по низким ценам, а иногда задарма. Даже ткани и другие такие нужные товары, когда зарплат в армии вообще не платили. И вот однажды дядя Володя из очередной командировки привёз живого поросёнка, девочку. Валяалесандровна была в шоке:

— И зачем она нам? Вот мне только свиней не хватало!!!

На что дядя Володя сказал, что жить свинка будет в гараже. Он всё продумал: сделает ей загончик, а к Новому году у них будут мясо и свежее сало. Ну красота же! Чтобы понимать, какие в городке гаражи, надо знать, что гарнизон стоит в лесу и гаражи выходят в лес. То есть если у хозяина хорошие руки, то после машино-места дальше в лес можно строиться сколько угодно. У одного знакомого из гаража выходила дверь в другую комнату — с диваном, столом и прочей мебелью. То есть отдельная квартира.

Понятно, что новой гражданке, которая теперь имеет собственную жилплощадь, надо дать имя. Тогда с оглушительным успехом по телевидению шёл мексиканский сериал «Никто кроме тебя». Главная героиня, которую звали Ракель, была какой-то — ну нам так казалось — невероятной красоты. На семейном совете долго думали, ломали голову, так как свиней ещё никогда в доме не было. Брат у Ольги мелкий есть, собака есть, огород есть… А свиньи не было. Маша или Нюша — банально, рассудила Валяалесандровна. Поэтому за невероятную красоту свинку назвали Ракель. И поселили в гараже.

Кормить Ракель ходили по очереди, иногда доставалось и нам с Ольгой. Как-то раз мы притащились в гараж, принесли нашей девушке суп какой-то в кастрюле. Она начавкивает, а Ольга крошит ей хлеб и говорит:

— Какая ты, на фиг, Ракель? Свинья ты… Ракель хоть бы «грасиас» сказала бы (тогда это слово знали все), а ты только чавкаешь.

За новогодним столом Валяалесандровна, показывая на угощения и салаты, указала на блюдо с салом сказала:

— А это наша Ракель. Угощайтесь, красавица наша, свинка.

— Мам, ну хватит, — сказала Ольга и запихала в рот ломтик.

***

Ко мне в палату зашла сестра и сообщила:

— Алла, идут гости, готовься…

Я вышла в коридор и вижу, как моя Ольга с Галкой идут по отделению, таща вдвоём парашютную зелёную сумку. Видно, что им нелегко. Сзади идёт моя подруга Жаннуля и тащит пакет. Естественно, всё это со смехом и ржанием. Боже, как же я по ним соскучилась… Мы скакали по отделению навстречу друг другу как сумасшедшие, кричали, смеялись. Большая Ленка аж прискакала к нам.

— Что случилось, Алла?..

— Лен, это мои подружки. Знакомься: Оля, Галя и Жанна.

— Не шумите. Да ты у меня уже прыгаешь, Алл, ну лечим ведь.

Мы всей гурьбой завалились ко мне в палату, познакомились с Ленуськой. Ольга победно водрузила на кровать тяжёлую сумку.

— Во, папка в Астрахани был, привёз…

Из сумки показался зелёный полосатый красавец-арбуз с жёлтым бочком.

— Оль, вы как его дотащили на электричке?..

— Да нам до автобуса Димон твой донёс, а в электричке и сюда — мы сами. По очереди.

— Да тут же килограммов семь. Маркова, я как это есть буду?

— Ой, да хватит. Вон сколько у тебя тут мальчиков. Нам Димон-то рассказал, как у тебя тут весело. Сказал, лежишь как в пионерском лагере.

— А, ну да… Димке-то виднее, конечно. Оль, ну очень большой…

— Коломенская, в больнице лежишь?

— Лежу…

— Таблетки жрёшь банками?

— Да, много, и колют много…

— Вот и промывайся, чисть организм.

— Может, хоть поможете съесть?

— Коломенская, нет, у меня целый балкон завален арбузами. Сама съешь, вон с Леной.

Лена улыбнулась. Арбуз положили на пол под стул до лучших времён. Потом Жанка достала из пакета тарелку с тортом «Муравейник».

— Сама вчера тебе пекла. Знаю, ты любишь…

— Блин, как здорово болеть-то — все приезжают, вкусняхи привозят…

— Алик, ставь чайник, ну или что тут у вас…

И я показала девчонкам наш фирменный кипятильник, который смастерил Вова. Поставили литровую банку и накипятили воды. Галка привезла редкую по тем временам банку растворимого кофе. Разложили всё на столе, порезали торт, расставили гранёные стаканы, и… в палату заваливается Вова.

— Нормально я так заглянул! Здрасте… Я Владимир — друг, сокамерник.

Подружки посмотрели на меня, требуя разъяснений.

— Сказал же, сокамерник. В одной неврологии чалимся.

Девчонки щебетали без умолку, ржали, смеялись, было весело.

А вечером, сидя у нас в палате, Вова увидел арбуз.

— Это же какой красавец! Откуда? Алик?..

— Девчонки привезли.

— Так и чего мы сидим? Нож давайте.

Ленуська протянула наш маленький ножик.

— Ну таким я ему только хвостик отрежу.

Вовка выбежал из палаты и принёс откуда-то кухонный тесак. Вонзил арбузу в бок. От спелости зелёный красавец развалился с треском на две части. Аромат был сумасшедший.

— Бли-и-ин, это просто восторг какой-то… Алка, чё ща будет…

Мы ели арбуз как сумасшедшие, как будто никогда сроду не видели этих самых арбузов. Сок тёк по рукам, локтям и щекам, растекался по столу, капал на пол. Косточки от красавчика были даже на стенах палаты. Видя это, Вова скомандовал:

— Алк, ну жри уж ложкой, а то вся уделалась.

Остановиться было невозможно. Аромат летал по всему отделению. На запах прибежала Большая Ленка.

— Ой, какой чудный запах! Аллочка, откуда такое чудо?

— Леночка, присаживайся, попробуй.

— Ну я не могу, у меня ж пост. Тем более сейчас буду таблетки раскладывать…

— Ну возьми куски на тарелку и ешь вместо кефира.

— Ну капать же будет, — расстроилась Лена.

Вмешался Вова:

— Короче, Алёнушка, порежь на маленькие кусочки и вали раскладывай свои таблетки.

— Ой, Кирсанов, а ты прав, молодец.

— Алёнушка, я всегда прав.

Ленка набрала арбуза и ушла.

Мы как-то и не подумали, что ели арбуз на ночь, да ещё и в таком количестве. Когда мы встретились около туалета с Вовой третий раз за ночь, Кирсанов шёл с поднятыми руками.

— О-о-ох, хороший был арбуз. Ольге передай, что Вова, по-моему, уже даже глаза и почки выссал… Ой, Алик, никогда такого не было…

Я и сама еле добега́ла. А сзади то ли шла, то ли бежала Ленуська. Ночь выдалась весёлой.

12

В какой-то момент к Вове в палату положили, вернее перевели, очень колоритную парочку. Ну как парочку — двоих друзей, которые были абсолютными антиподами друг друга.

Один — Рома, высокий пухловатый молодой человек с крупными чертами лица, тёмной кудрявой шевелюрой, пухлыми губами, большим носом и гигантскими оленьими глазами. Ему не смогли подобрать на складе больничную форму по размеру, поэтому получилось что получилось: подстреленные синие брюки и куцая коричневая больничная куртка, надетые на майку-тельняшку. Ромка был безнадёжный поклонник творчества Аллы Борисовны Пугачёвой — до такой степени, что плакат с ней висел в палате у него над кроватью. Когда приехала его мама и увидела это, то не могла сдержать недоумения:

— Вот, Рома, из-за этого тебя и перевели в неврологию. Ты зачем повесил в палате плакат? Сними, не позорься.

Другой парнишка был маленького роста, сильно конопатый, с отросшими рыжими волосами. Такой симпатяжный рыжик. Звали рыжика Сергеем, а Ромка называл друга Сержиком. Серёга всё время шёл впереди, а за ним шёл Рома — огромный, как телохранитель. Я вот думаю, что с таких ребят и берут сюжеты для комедий. Они вместе ходили везде: гулять, на процедуры, на ЛФК, в столовку. Это было очень смешно и органично.

Иногда ходили ещё и с Вовой, и это было уже совсем нечто. Когда Вова шёл проводить меня куда-нибудь, то эти два друга шли с нами тоже. Иногда, когда Вова уходил, меня провожали Ромка с Сержиком.

Однажды Ромка перед столовой спросил:

— Алл, а ты сметану ешь в столовой?

— Нет, если честно. А что?

— Ты только ничего не подумай, ну не могла бы ты стаканчик со сметаной принести в отделение?..

— Т-а-а-ак, это уже становится интересно. А вам зачем, а?

— Понимаешь, мы с Сержиком пирожные будем делать.

— Как это?

— Я взбиваю сметану с сахаром, кладу на белый хлеб и украшаю яблоками — получается улёт.

— Ух ты!

— Да ты не удивляйся, я просто пищевой окончил. Вечером приходи, покажу. Сладкого хочется, ужас…

Я увела из столовки три стакана со сметаной — свой и два соседских. Отдала Ромке, потому как сама бы их ещё не удержала.

Вечерком заглянула в палату к друзьям. Картина разворачивалась красивая: все окна в рыбках (и как их ещё не поснимала Большая Ленка), по палате ходит Ромка, в банке взбивает сметану с сахаром. Сахар они тоже натырили в столовке. За столом Сержик нарезает тонкими ломтиками яблоко и вырезает из хлеба ровные тонкие кусочки. Далее Ромка всё красиво раскладывает по хлебушкам и в форме цветочков укладывает на сметану яблоко. Боже, я такого не видела никогда, тем более из рук пацанов. При этом ржут, прикалываются. Сейчас бы я назвала ребят Дольче и Габбана, но ребята были натуралы.

Я сходила за Ленуськой, сходила за кофе, и мы пили уже кофе с пирожными. Тогда это было ну очень вкусно… Пока не пришёл бухой Вова. Жестами он показал, чтобы мы его не спрашивали ни о чём, молча завалился на кровать, отвернулся к стенке, захрапел…

На следующий день Сержик влетел откуда-то в отделение и сообщил, что ему приказали подстричься, так как ходить с такими патлами бойцу просто нельзя. Он побежал на первый этаж — парикмахерская не работает, а у Сержика завтра комиссия. Что делать? Большой Ромка изрёк:

— Серж, ножницы есть?

— Откуда?

— Пошли на пост, поищем у девчонок.

— Алик, у тебя нет?

— Нет, конечно… Только маленькие маникюрные.

Ромка с Сержиком перерыли весь пост. Ножниц не было. Точнее, были, но не погодные совсем. Пошли в процедурку, там нашли очень большие, но острые. Пошли в санитарную комнату. Ромка поставил табуретку в ванную и за шкирку посадил туда мелкого Сержика. На что Серый, конечно, обиделся:

— Ты как с другом обращаешься? Я что тебе, кот, что ли?

Рома снял тужурку и принялся за стрижку. Волосы летели во все стороны. Ромка хрумзал ножницами, как машинкой, не останавливаясь ни на секунду. Серёга пытался что-то верещать, но из-за лязга огромных ножниц слышно ничего не было. И вот тишина. Перед нами сидел маленький Сержик, подстриженный под бокс, с длинной чёлкой на один глаз. Ромка вытащил аккуратненько Сержика из ванной, чтобы не наступить в волосы, и, не опуская на пол, прямо сидевшего на руке друга поднёс к висевшему огрызку зеркала.

— Фирма веников не вяжет! Смотри, какая красота, мелкий!

— Не-е-е, ну ты нормальный, Ромыч? Ну куда я с этой чёлкой? Отрежь её, пожалуйста!

Ромка одной рукой взял ножницы (на другой руке, как ребёнок, сидел Сержик), просто взял и отрезал чёлку одним движением, и всё. Поставил друга на пол.

— Так, вышли все из санитарки, убираться буду.

Офигевшие от увиденного, мы просто рыдали со смеху. Мелкий Серёга как будто переболел тифом, ну или его моль покусала. Он смотрелся в зеркало и всё восхищался:

— А прикольно получилось, Ромыч, отлично.

Серёга достал маленькую расчёску из кармана и начал причёсывать остатки волос.

***

Ко мне бесконечно приезжала мама, которая всегда улыбалась, говорила, что всё будет хорошо, что мы со всем справимся. Это уже потом я узнаю, что, когда озвучили мой диагноз, мама потеряла сознание. Но, приезжая ко мне, улыбалась, а когда приезжала в городок, ходила на работу, а потом закрывалась дома, плакала и всё вязала мне свитеры невозможной сложности и красоты. В девяностые это было очень модно, особенно среди жён военных. Было какое-то негласное соревнование, у кого получится круче. Один свитер — я знаю точно — слопала моль, а другой, с красивым орнаментом, после бесконечных переездов нашёлся у родственников в деревне во Владимире. Когда хозяйка вышла в нём на улицу, я увидела и говорю:

— Ой! Мой свитер, мама вязала. Когда я заболела…

— Ого, а мы думали, что это покупной, на машинке связанный. Так ровно.

— Оля, энергетикой этого свитера можно убить. Сколько в него мыслей и переживаний ввязано! Сколько маминых слёз…

Приезжала и моя любимая бабушка, которая мой компас по жизни — это самая мудрая и умнейшая женщина, которую я знаю.

Конечно же, приезжали мои девчонки и друзья во главе с Димасом — такие толпы, что их не пускали в отделение. Они просто звонили, и я спускалась на первый этаж, в холл. Смеялись и гоготали…

Пару раз приезжал мой отец. И, конечно же, всё это закончилось слезами, упрёками и обидами. Папаня не понимал или не хотел понимать, на каком таком основании Константин Михайлович устроил меня в больницу как свою дочь и почему его не дождались (как будто у нас было время), уж он бы что-нибудь придумал (сомневаюсь). Короче, всё заканчивалось тем, что он выходил, а возвращался сильно пьяный. Опять слёзы и обиды… Пока об этом не очень хочется писать.

Пару раз приезжал Константин Михайлович. Говорил, что проезжал по работе и зашёл. Очень лаконичный и серьёзный человек. Мягко улыбался, говорил, чтобы я держала хвост пистолетом. «Всё уже позади, и мы что-нибудь придумаем». Он всегда поможет и всё решит. Да я и верила…

13

Ну что же… Я уже практически закончила все возможные и невозможные известные на тот момент процедуры. Капельницы и уколы, таблетки горстями. Врачи рекомендовали всё, что было возможно в условиях госпиталя. Организм немного офигел от бескомпромиссной военной медицины, но восстановился без последствий и остаточных явлений. И это без единого гормона.

Как объяснили врачи, с гормонами всегда успеется, «а ты молодая, сама поднимешься». И я поднялась. Но потом упрекала врачей: «Как вы могли со мной так поступить?! Я ходила на одной ноге, с одной рукой, не могла говорить, обливалась слезами так, что за мной, кажется, оставался мокрый след на полу, как за улиткой. Всё плыло перед глазами, шатало как в запое! И вы на это смотрели!!! И заставляли меня ходить по этим грёбаным этажам!!! И в столовую!!! Первые дни я даже суп не могла есть, потому что он, гад, горячий и подтекал с правой стороны щеки. А рука-то одна, надо как-то держать ложку, потом класть её и вытирать рот! Как вы такое допустили?! Мне было так плохо!»

На что врачи с улыбкой отвечали так: «Вот поэтому ты и поднялась. Злилась, плакала, но шла. Отдыхала и опять шла. У тебя не было времени на жалость к себе. И не думай, что мы всего этого не видели. Всё было под контролем, все были предупреждены, все всё знали, где ты и как. Аллочка, это военная медицина, здесь главное — дисциплина и контроль. Ты у нас такая молодая и красивая, всё же хорошо, а тем более ещё и друг у тебя такой нарисовался — Кирсанов, мы всё видели. Ты молодец, ты победила».

Тогда это, безусловно, была победа над собой. Но спустя тридцать лет я понимаю, что это неврологическое путешествие по нынешним временам можно расценивать как реалити-шоу: одна мучается, а все за ней наблюдают, следят.

Поднимаясь из столовки, я увидела, что в холле на диване сидит Вова в чёрных джинсах и чёрной кожаной куртке, волосы зачёсаны гладко назад, рядом — большая чёрная сумка. Ну и, естественно, Сержик и Рома. На моё ошарашенное лицо и вопрос Вова сказал:

— Всё, принцесса, я погнал.

— А ты куда?

— Надеюсь, домой. Всё-всё, долгие проводы — лишние слёзы.

— Тебя выписали? А чё не говорил?

— Так и тебя скоро выпишут, вон как выздоровела, красота ж, да…

— Ну да…

— С тобой вон Сержик останется, и Ромыч, им ещё неделя. Да и ты уже в приключения не впадай, эти придурки с тобой и вдвоём не справятся.

Мы дошли до лифта. Вовка вёл меня за руку, а в другой держал сумку. Он нажал на кнопку вызова, затем поднял меня в объятиях (тапки мои, как груши, попадали вниз), крепко поцеловал и поставил обратно.

— Извини, не удержался. Честно говоря, мечтал это сделать с первого дня…

— Ой, не ври уж… Ну а что ж не делал?

— Да потому что маленькая ты, а я уж дядька! Всё, давай, принцесса! Может, увидимся ещё, только не тут. Хорошо?

— Может… Вов, спасибо тебе за всё, ты мне здорово помог… Ты просто спас меня…

— Перестань, ты мне тоже скрасила изоляцию от внешнего мира. Алка, ты умница. Давай, Димону привет.

И Вовка уехал. Ни адреса, ни телефона он не оставил, да и зачем? Соцсетей тогда не было, да и мобильных тоже. Мы, конечно же, больше не виделись.

Моих дружков Сержика и Ромчика комиссовали и отправили домой. Ленуська моя тоже уехала к себе в Новомосковск. В очередной свой приезд Константин презентовал мне маленькое тоненькое колечко со словами:

— Это тебе на выздоровление и шестнадцатилетие. Я вам с Юлькой (это его дочка) из Уссурийска привёз.

После выписки мне рекомендовали начать колоть какое-то совсем неизвестное лекарство, которое должно было меня поддерживать. Только в аптеках его не было, конечно же. Препарат назывался «Т-активин». Да-да, тот самый. На помощь пришёл, как обычно, Константин Михайлович. Он переговорил с начальником госпиталя, и в аптеке нашлись четыре заветные серые коробочки с ампулами. Хранить их полагалось в холодильнике, а колоть — раз в неделю подкожно в руку.

По приезде домой в городок я решила, что никуда ходить не буду, ни в какую амбулаторию, а делать буду всё сама. У меня же есть опыт закалывания насмерть кушетки в процедурке у Дианки. На деле это оказалось не так уж легко: инсулиновых иголок в свободном доступе не было, а большими самой себе колоть было больно.

На помощь пришла подружка Ольга с пятого этажа, на три года старше меня, которая училась в медучилище. Она долго смотрела в учебник, вращала в воздухе старый шприц, прицеливалась и колола — сначала, по моей рекомендации, в диван, а потом, зажмурившись, лупила в меня.

За всеми этими экспериментами наблюдала другая моя подруга — с первого этажа, Наташка, на два года старше меня. Мы очень дружили и дружим по сей день. У многих, наверное, есть старшая подруга, которая прям в доску, с которой делишься всем новым и интересным. К тому же Наташа встречалась с Русей, нашим общим другом с класса. Руслан сидел сзади меня с Ольгой. Ну об этом потом…

Я жила на третьем этаже, Натаха — на первом, подо мной. Для того чтобы сообщить что-нибудь жутко интересное, надо было ножницами или отвёрткой постучать по батарее — код стуков висел на листочке около трубы. Один короткий стук и два длинных: «Зайди». Три стука: «Как дела?» Два длинных: «Есть новости, зайди». Ножницы всегда лежали у меня за шторой на окне, а у Наташи лежала папкина отвёртка. Батарея была, конечно, в месте стуков с облупившейся краской. Нравилось ли это соседям со второго этажа, мы не интересовались, но замечаний они не делали — значит, нормально.

Очень сердобольная, душевная девушка, Наташка держала меня за другую руку и громко, театрально вздыхала. Заканчивалось всё смехом и ржанием. Я думаю, что спасло ситуацию отсутствие интернета, потому как информации никакой не было вообще — все эти уколы и лекарства были чем-то далёким и непонятным, а по молодости всё вообще как-то быстро забылось и казалось чем-то не моим. Ну было и было. Я выписалась домой полностью восстановленной, без каких-либо проблем…

14

Дела на свободе шли хорошо. Иногда, конечно, слышался голос склероза. Ну так, далеко, где-то там. То голова кружилась, то состояние мягкости какое-то, то слёзы. Слёзы — это мой пунктик. Как я теперь понимаю, с далёкого детства поплакать — это святое, причём отчаянно, со всхлипываниями и трясущейся губой. Как напишут в выписке, «эмоционально лабильна, плаксива». Я думаю, что бляха в голове уселась на какой-то отдел, который отвечает за эмоции, и стоит чуть понервничать — башку прорывает и обрушивается шквал слёз. То же самое можно сказать и о смехе. Ну или мы с Ольгой такие сумасшедшие были. Смеялись до хрюков и рыданий.

В десятом классе мы перешли в один класс, то есть из трёх классов сделали три профильных: физмат, гуманитарный и базовый. В базовом «в» собрались все как на подбор. Учились хорошо, но мутить всякие праздники и вечера вызывались первыми. Ну и, конечно, в десятом классе можно было садиться с кем хочешь. Естественно, мы с Ольгой уселись вместе на первой парте, а сзади сидели Галюня и Руся. Компания что надо. Когда первого сентября Валяалесандровна зашла к нам в класс и увидела нас с Ольгой за одной партой, сказать, что она заорала и завизжала — это ничего не сказать. Она сразу перешла на ультразвук:

— Наталья Фёдоровна! Вы что, с ума сошли? Как можно сажать вместе этих пустосмешек? Рассади-и-ить! Немедленно!

Валя была похожа на Гитлера — махала руками и что-то кричала в толпу. Ольга встала:

— Да всё-всё, не кричи. Пересаживаюсь…

Ольга взяла Галюню за рукав и села на её место сзади меня. Галюня же уселась со мной. Из-за спины мы услышали Ольгино тихое:

— Вот чудна́я, как будто мы не сможем ржать с Русей. Скажи, Коломенская? — Ольга ткнула меня пальцем в спину.

Однажды после таких реготов Ольга сорвала голос, совсем. Беззвучно двигала губами и иногда что-то хрипела. Это приводило нас в состояние истерики, мы ничего не могли с собой поделать, нас просто разрывало… Всё бы ничего, но это случилось перед выпускными экзаменами Ольги в музыкалке. Видя всё это, Валяалесандровна просто запретила нам видеться неделю, чтобы Ольга могла спокойно помолчать и восстановиться. Это был кошмар — как нам не видеться? В школе-то мы вместе. Плюсом шёл и наш общий друг Руся, который вечно прикалывался и шутил.

Заводилой и худруком на всех праздниках была, естественно, талантливая Валяалесандровна. Чего она только не придумывала! Самое главное, что её поддерживали все наши классы и веселились на полную катушку.

На Новый год Валя решила сделать наш класс цыганским табором. Самую звёздную девицу, Наташку Гдерову, Валя переодела многодетной цыганской мамой. Привязали ей шарф на грудь, в него положили куклу, типа младенца, а за юбку Наташку держали два маленьких живых ребёнка (Ольгин младший брат и его подружка по садику). Детей перепачкали чёрной гуашью и надели чёрные лохматые парики. Дети должны были канючить, лить сопли и слёзы и иногда безбожно чесаться. Несмотря на то что Наталья была кипенная блондинка, она так вошла в роль, что у неё даже во взгляде появилось что-то цыганское.

Школа ликовала, когда под песню «Ай, ручеёк мой, ручеёк, брала я воду на чаёк! Ромалы вей, чавейла вей…» ввалились мы всем классом. Переодетые в цветастые юбки и платки, мы горланили во всё горло, и дом офицеров ходил ходуном. Валяалесандровна была довольна.

Когда я пересматривала видеокассеты, то наткнулась на эпизод, где я в туфлях и длинной юбке спрыгиваю со сцены вниз, в зал. Тогда-то я и поймала себя на мысли, что для меня это страшно. Вот всегда было нормально сигануть, а сейчас — как-то страшно. Я отбросила эти мысли далеко, на дальние полки в голове, и старалась об этом не думать.

Что касается отношений в семье, то это был просто взрыв головы. Я никак не принимала и не мирилась с бесконечным безбожным пьянством отца и слезами матери.

Накануне Восьмого марта Валя замутила конкурс для старшеклассников «Мистер Рыцарство и мисс Очарование». Естественно, для маленького военного гарнизона это было событие вселенского масштаба. Проводился конкурс на сцене гарнизонного дома офицеров. В жюри сидели старшие офицеры, командир полка, начальник ГДО и другие официальные лица. Конкурс включал в себя знакомство, литературный отрывок и танец. Никакой пошлости и порнухи. Зрителями, конечно же, были жители городка. Событие было грандиозным.

Я не помню, почему не участвовала в прошлом году, а вот Ольга моя — конечно же, да. Подготовку осуществляла Валяалесандровна. Но я очень хорошо помню, как мы готовились к этому событию. Особенно всем запомнился танец. Если сейчас достаточно залезть в интернет, нажать на кнопку и выбрать любой костюм, то в девяносто четвёртом, в пору тотального дефицита и безденежья у военных, на выручку приходили офицерские жёны и матери. Нет такого на свете, чего не сможет придумать или приготовить боевая подруга. А уж что касается готовки или шитья и вязания, то тут им нет равных.

Подумав минут десять, Валяалесандровна пришла к решению, что, конечно же, Ольгу она подготовит так, что долгие годы слава об этом конкурсе будет витать в умах жителей городка. Валя — женщина противная, но безумно талантливая и с фантазией. В пару Ольге было решено взять Игорька Супонина, который по совместительству являлся одноклассником Ольги, а до школы они ходили в одну группу садика. Игорёк — парень красивый, стройный, с огромными глазами и не менее огромными ресницами. Такой «мечта»! Но очень зажатый и скромный и, в придачу ко всему, с детства влюблённый в Ольгу. До такой степени, что когда Игорёк просто смотрел на Ольгу, то заливался красным цветом и начинал дико заикаться. «Да пусть краснеет, зеленеет, танцевать же он сможет!» — рассудили девушки. Игорёк, конечно же, согласился сразу и выполнял всё чётко и правильно, как командовала Валя.

Вечером после работы на кухне было принято решение, что танец будет под песню очень модной в те времена группы «Кар-мэн» «Чао, бамбино, плачет сеньорина» — это был прям хит, старики вспомнят! И сразу же было решено сшить Ольге длиннющую андалусскую юбку, обязательно красного цвета, и красный цветок в рыжие Ольгины волосы. Картинка нарисовалась умопомрачительная!

Всё упиралось в красную ткань. Брать её где?! Но очень нужно, без этого рушилось всё. Недолго думая, Валя достала с антресоли рулон дефицитной белой марли! Мы с Ольгой переглянулись.

— Ма, она ж белая.

— И что? Ща покрасим… Делов-то.

— Мам, чем? Нет у нас такой краски, да нигде нет. Мам…

— Короче, если сейчас покрасим, будут руки краситься. Сначала сошьём, потом покрасим, — деловито сказала Валентина.

Тем же вечером из всего рулона Валя зафигачила юбку с оборками и клиньями, которую можно было поднимать до затылка и трясти рюшками — короче, испанцы нервно курят в сторонке. Дальше для эффектности всю юбку обметали ёлочным дождиком. Как говорила Валя, чтобы со сцены смотрелось фееричненько. Ну и самое главное — всю эту красоту надо было покрасить в красный цвет.

— Ольга, неси гуашь из стола! — скомандовала Валя.

Валяалесандровна зашла в ванную и вылила целую банку красной гуаши в таз с водой, размешала это всё рукой и опустила туда злосчастную юбку. Марля жадно впитывала в себя красную воду, а мы с Ольгой в полном восторге всё это наблюдали. Ночь юбка провела на балконе, распятая на стульях и вешалках, развеваясь на ветру…

15

На следующий день юбку из марли разгладили. Она получилась, конечно, не красная, а розовая, но это ерунда, смотрелась со сцены клёво. Единственное, что напрягало — это то, что марля сильно цеплялась за Ольгины каблуки во время танца. В конце концов Оля выкинула туфли за кулисами и пошла на сцену босиком! Танец был сумасшедший, очень красивый. В тот год Ольга с Игорьком стали победителями — они и правда выступили классно. Да и сам Игорь после этого стал какой-то смелый, уверенный, что ли. Это сейчас он уже подполковник полиции, седой и толстый, с красавицей-женой и дочкой-принцессой.

От такого успеха в Валентине проснулся дух Станиславского. Она очень была горда собой. И, конечно же, на следующий год решено было делать конкурс опять. Я даже и не рыпалась — какая мисс Очарование после того, как я ползала на одной ноге и в соплях? Ну конечно же нет.

В этот год участвовать должна была наша подружка Жанка (Жаннуля, вы её знаете) от «а» класса. От нашего «в» пока желающих не наблюдалось.

Мы сидели у Ольги на кухне, Валя строила план выступления Жанки с Максом. Подбирали музыку, искали, что бы такое посмешнее взять у классиков. Стрекотали, как стая сорок. Музыку не помню, а вот сцену взяли у А. П. Чехова — «Предложение», про Воловьи Лужки. В этот раз Валентина решила принять участие в сцене, сыграть старую нянечку. По этому случаю сшила из старого тюля себе смешной чепец и достала огромную шаль с длинными кистями. Короче, всё уже, по-моему, перешло на другой уровень — от городковского маленького конкурсика к чему-то большему. Ну такого ещё не было в городке никогда. Придумывались костюмы, привлекались действующие лица со стороны. И это было так здорово! Внутри, где-то очень глубоко, предательски засвербило: «Жаль, что не я, я не могу, как же так…» — но я, конечно же, не подавала виду.

В коридоре столкнулась с дядей Володей:

— О, и ты, Алка, будешь участвовать? Что у вас-то там такой шум? Весь дом перерыли. Я пошёл с Ветькой прогуляюсь…

Я остановилась в дверях кухни, все замолчали и посмотрели на меня.

— Тёть Валь, а можно я буду участвовать от нашего класса? — робко спросила я. Вот даже и не поняла, когда я это решила.

— Ну я не знаю… Да, конечно… Сейчас что-нибудь придумаем.

Жанка с Ольгой и Максом хлопали в ладоши и улюлюкали.

— Коломенская, ну наконец сподобилась! Это ж ты молодец, после такого решилась! Конечно же, ща всё сделаем!

Макс посмотрел на меня:

— А в пару-то ты кого возьмёшь? Или сама будешь всё делать?..

И точно, пару-то я не нашла…

— Придумала. Я сейчас к Наташе зайду, у неё по-любому Руся сидит, точно его уговорю…

Я бегом убежала к себе в подъезд, на первом этаже позвонила к Наташке, и, конечно же, Руся был у неё.

— Русечка, миленький, ты же меня не подведёшь, Русь, ну ты же друг?..

— Не подведу, конечно, а что надо-то, Алл?

— Русь, будь моей парой в конкурсе. Наташа не против. Ты же не против, Наташ?

— Блин, чё так пугаешь? Ну конечно буду. Что от меня надо?

— Пошли к Ольге, там Валька всё объяснит.

— Ну пошли, пошли, чё так орать-то…

Не застёгивая курток, мы бегом побежали до Вали, запыханные и с красными щеками вбежали на пятый этаж и рывком открыли дверь в квартиру, забежали на кухню:

— Тёть Валь, мы готовы!

— Оперативно вы. Короче, я всё придумала.

«Станиславский» Валя встала с дивана:

— Сцену берём из Гоголя, «Ревизор». Руслан, ты будешь Хлестаковым. Алка будет Марьей Антоновной. Танец потребует много костюмов, но Наталья Николаевна (моя мама) справится. Ах да… И папаху придётся папе твоему привезти.

— Так она дома…

— Отлично. Песню берём «Берег правый, берег левый, ничего не разберу. Ты у белых, я у красных…» группы «Комбинация».

Мы с Русей переглянулись:

— Да фу-у-у!!!

— Будет клёво, Алка в казацком костюме будет на левом берегу, а Руслан — на красном в военной форме и папахе будет смотреть в бинокль, и вы так познакомитесь, потом танец…

В квартиру зашла моя мама, она всё услышала, когда разувалась в коридоре.

— Костюмы сошью, берега нарисуем и кнопками прикрепим на сцене к стульям.

— И Алка как бы спрыгнет с берега к Руслану в объятия…

«Спрыгнет со стульев, — эхом отдалось у меня в голове. — Ну да, спрыгнет, я ж смогу…»

Короче, помимо «Станиславского», у нас появился ещё «Немирович-Данченко». Действия танца по событиям походили на маленькую короткометражку, события закручивались по спирали.

По ходу оговаривались детали костюмов. Когда два таланта идут дуэтом (мама и Валя), получается страшная сила, ураган. Мы с Русей даже не вклинивались в это цунами, только мотали головами и глупо улыбались…

Мамы были неумолимы, идеи сыпались как из рога изобилия. Дальше решили, что казачка не может просто так шарахаться по берегу, надо ей занятие какое-нибудь придумать.

— Может, пусть воду в Дону набирает? — робко спросила я.

Вот кто меня тянул за язык?..

— Да-а-а, конечно, двумя вёдрами и с коромыслом!.. — возрадовались мамки.

— У нас есть два маленьких ведёрка, я их распишу красиво, а коромысло… Завтра подойду к Алексею Ивановичу, трудовику в школе, пусть что-нибудь придумает…

Все настолько загорелись идеей, что даже не заметили, как ушли Жанка с Максом, пришли дядя Володя с Ветькой и даже мелкого Серёгу привели из сада — он сидел между всеми на диване и увлечённо ковырял в носу.

16

Шли домой мы с Русей. Шли медленно и болтали без умолку.

— Не-е, ты это слышал? Коромысло… Хлестаков… Ужас какой…

— Ну надо — значит, надо. Завтра вечером — на репетицию… Блин… К Наташке не зайду…

Две недели мы репетировали как сумасшедшие — то Чехова, то танец, всё время что-то меняя и переделывая.

Моя любимая мама — профессиональный художник. Шить она умеет с глубокой юности, ещё и с большим вкусом. Сами понимаете, что сгломаздать просто так она не могла. Всё было профессионально, даже в многочисленных книгах искали настоящие казачьи костюмы. Доставали отрезы, лоскутки, многочисленные ленты и тесьму — к нашему счастью, всё это добро было у нас из-за границы: когда-то отец служил в Польше, мама предусмотрительно всё это привозила в Союз, поскольку шьёт и тут такого не было. Примером была моя бабушка, которая, естественно, делала так же, служа с моим дедом за границей. Бабушкины запасы тоже нещадно громились.

Мама моя, как Анка-пулемётчица, строчила без остановки, швейная машинка в прямом смысле дымилась.

У Жаннули были позаимствованы полуботиночки, которые очень напоминали обувь Аксиньи. Правда, они были на два размера меньше, чем ношу я. Ну уж если замахнулись на классику, то ради искусства можно и потерпеть.

Дальше — больше. Платье Марьи Антоновны тоже само себя не сошьёт: надо ткань, надо красоту. Нижний подол юбки мама сшила из парашютного шёлка, который остался у нас с того года, когда катапультировался мой отец (остался жив, слава богу). Парашют лежал в гараже у деда и ждал своего очередного выхода. Вот тут-то он и пригодился — тонкая воздушная белоснежная материя. Что может быть лучше?

Всякие серёжки, перья, вееры и прочая мелочь собиралась по подругам. И, как апофеоз сбора реквизита, Света моя на вытянутых руках принесла со словами:

— Алка, смотри, что у бабы Зои нашла в шкатулке. По-моему, подойдёт…

На руках у неё лежали ярко-красные бусы, каждая из бусин была не меньше перепелиного яйца. Из, мать его, дерева!!! (Я это почувствую, только когда буду танцевать.) Проволоку на кринолин нашли у соседа Галактионыча, этажом ниже.

Руслана облачили в армейскую форму. В военном городке это несложно: папаху отжали у моего папашки, бинокль — у кого-то из охотников, а Хлестакову повязали белый шейный платочек.

Танец танцевали как перед «Евровидением», раз по сто в день. Валя орала в сложенную рупором тетрадь, как Станиславский:

— Не верю-ю-ю, Алла!!! Ты можешь показать дуру как следует или нет? Что тут сложного?! Алла, легче, легче, как кошечка, что ты как танк прыгаешь?.. Легче, Руслан, ты же влюблён!..

Валя, кажется, так вошла в роль худрука, что сама во всё поверила — и в нашу любовь, и в товарища Хлестакова.

Я, честно говоря, не совсем тогда понимала, почему это у меня не получается мягко. Вот всегда же было мягко, а тут не получается.

Весь танец в итоге был отрепетирован по счёту. Раз-два-три… Раз-два-три…

В тот год устроители решили сделать невозможное — и забацать подиум к сцене: рядами поставили солдатские столы и затянули их зелёным войлоком. К подиуму шли две ступеньки. Мама расписала вёдра под хохлому. Коромысло сделал трудовик. Короче, весь городок кипел как муравейник.

Вечером нас, участников, собрали в доме офицеров, и мы стали вытягивать номера, по которым будем выходить на сцену. Тянут Жанна с Максом — у них всё время выпадает цифра один. Мы с Русланом всё время вытягивали заключительную цифру шесть.

— Вот мы и будем первыми, точно говорю вам! — радовался Макс.

— Фига два тебе. Обойдёшься, малолетка, — бурчал Руся.

Всё было готово. Начинался мандраж. Особенно у меня. Что-то я как представила всё это… Но мои друзья свято верили в нашу победу. Даже Жаннуля — она-то видела меня чуть-чуть в больнице. И только злобный Макс верещал о победе их с Жанной пары. Ольга бесконечно повторяла:

— Коломенская, ты сможешь. После всего, что с тобой было, мы сделаем это! Какая болезнь, Алка, ты ж лошадь. Всё сможешь! Вот возьми и докажи, что ты не рухлядь какая-то…

— Да, я смогу. Себе, главное, докажу: и ничего я не танк, никакая я не инвалидка… — пищала я.

Ночью перед конкурсом я тряслась страшно. Все костюмы были отглажены и развешаны по квартире, украшения и аксессуары — сложены в отдельные мешки.

К обеду все потащились в дом офицеров. Руся шёл впереди и нёс «берега» из картона, вешалки с костюмами. Казалось бы, какой-то самодеятельный конкурс в военном городке, а оказывается, из него тоже можно сделать серьёзный праздник.

В клубе тоже был дурдом: таскали столы, стулья, всякую мебель. На входе встретились с Жанкой — она, как истинная леди, пришла в бигудях, таща на вытянутой руке платье, кринолин у которого был из обычного детского хулахупа. Посмеялись-поржали. Остальные участники так же тащились с барахлом и пакетами. Мамы и папы, маленькие братики и сестрёнки, ведущие, офицеры из жюри… Такого события не было в городке никогда.

Ведущие — Ольга с Игорем, победители прошлого года — объявили начало. Макс с Жаннулей поднялись первые по жребию на сцену. Причём он оглянулся и мерзенько хихикнул в нашу сторону… Жанка смутилась и ткнула Макса в спину.

— Вот засранец! Ещё пять пар. Откуда такая уверенность? — не унимался Руся.

— Да пусть скалится.

У меня что-то уверенность куда-то ушла совсем.

— Алл, ну сделаем же их, я буду из кожи лезть. Мы чё тут, просто так месяц с ума сходили?

— Русь, хватит, я сейчас умру… Не видишь, ноги подкашиваются…

— Ну-ка, соберись, Коломенская, я тебя не узнаю́.

— Всё, всё… Я в норме…

Наш безумный класс уже гудел в зале — заводилой, на наше удивление, оказалась классуха, Наталья Фёдоровна. Когда объявили нас с Русланом, класс начал свистеть и ликовать, некоторые топали ногами, а разгорячённая Наталья Фёдоровна размахивала руками, подстрекая всех делать то же самое. По цепной реакции подключился весь зал. Стоял такой гул — мне кажется, люди шумели уже просто из интереса. Руся ликовал.

— Алка, ты видишь это? Вот молодцы, я своим всем сказал.

— Ну мои-то все участвуют — кто в массовке, кто конкурент…

Дальше, после конкурса знакомства, объявили театральную страничку. Конечно, подготовились все на пять с плюсом. Жанка с Максом бились за Воловьи Лужки. Валя в чепце и шали тоже была в ударе: мне кажется, она постарела лет на сто — и получилась очень прикольная нянюшка. Думаю, Чехов о такой и писал.

Дело дошло до нас. Мы с Русланом стояли в костюмах в фойе перед большим зеркалом.

— Товарищ Хлестаков, вы с маминым шарфиком-то поаккуратнее… Ей в понедельник в нём на работу.

Руся поправил шейный платок и скомандовал:

— Пошли, ты с других кулис заходи.

Моя мама устранила последние недочёты, поправила макияж и юбки.

Руся был великолепен. Он так вошёл в роль и был такой красивый в костюме девятнадцатого века! Как окажется, я была тоже весьма себе красоткой. Мы не играли, мы жили в роли. Мне удалось изобразить полную избалованную идиотку. Я думаю, товарищ Гоголь гордился бы мной. Наталья Фёдоровна потом скажет, что будет приглашать нас с Русей к себе на уроки литературы, когда будут проходить «Ревизора».

Пока другие участники играли, а на сцене пели другие приглашённые звёзды прошлого года, мы с Русей плясали в фойе. Мимо шли Макс с Жаннулей.

— Ну-с, последний рывок?

— Да ужжж… Максим Николаевич, рвём зал дальше.

— Ну да, посмотрим.

Жанна подошла ко мне и тихо сказала:

— Вот придурок! Алка, не слушай его. Давай, ты сможешь, всё у тебя получится. — И поцеловала меня дружески в щёчку.

Мы выступали последние.

Зал шумел. Зазвучали первые аккорды песни. Руслан в военной форме и папахе высматривал что-то в зале. На подиум из зала выплыла я с коромыслом и пошла через зал на сцену.

Зал притих. Я изобразила, что набираю воды, затем отставила коромысло, поднялась, как будто на берег, и увидела Руслана. Спрыгнула к нему в объятия, и мы начали танцевать.

Зал взревел! Люди топали ногами и свистели. Бедная Наталья Фёдоровна размахивала сумкой и била себя зачем-то в грудь… Короче, народ просто рыдал, а у меня даже в ушах засвистело… Мы дотанцевали, и Ольга схватила меня за руку за кулисами:

— Коломенская, ура! Это точно вы будете! Всё, я на сцену.

Ну и, как вы понимаете, да — мы победили с большим отрывом. Победа — это классно. Мы не могли нацеловать мам и друзей… Когда начальник гарнизонного дома офицеров объявил нас, Руслан подхватил меня на руки и начал кружить по сцене. Пересматривая кассету, я до сих пор нервничаю и переживаю, особенно когда прыгаю с «берега». Такого в городке пока больше не случалось.

17

Мы радовались, прыгали, обнимались, все поздравляли друг друга.

К вечеру в зале всё разобрали, растащили декорации. Я была так счастлива, потому что во мне заселился новый «сосед» — меня вечно преследовали мысли в духе: «А может, опять случится? А вдруг опять парализует?» При малейшей усталости я вспоминала о своём тренажёре: «Аминами называются производные аммиака…» Зачем? А не знаю. Проверяла, и всё. Но тут пришла какая-то уверенность, непобедимость, что ли, эйфория!

Ну и, конечно же, мои девчонки решили всё это отпраздновать, закрепить, так сказать, эффект. Мама Галюни работала зав. производства в столовой и кафе — вы же понимаете, что это такое. В девяностые, когда вся приличная еда была по блату, из-под полы, ну или в Москве, у Галки дома всегда был обед с первым, вторым (два гарнира на выбор) и компотом, иногда даже хлебобулочные изделия в виде булочек с изюмом, песочных пирожных и колечек с творогом. Галя смотрела на это изобилие совсем без интереса, так как всё время худела, но с радостью приглашала и угощала всех друзей и знакомых к себе домой. Таисия Иннокентьевна за считаные минуты накрывала стол, и народ радостно пожирал всё это великолепие.

Вот и сегодня Галя объявила день открытых дверей и пригласила перед дискотекой всех к себе домой. Девочкам были предложены даже апельсиновый и банановый ликёр. (Это было прям очень круто, а если ещё приобретено на производстве, а не в ларьке, с ручкой написанной ценой — это было прям очень дорого-богато!) Ребята уже позволяли себе водку «Распутин» (старики помнят) и даже спирт «Рояль».

Я, конечно, отнекивалась и говорила, что мне пока нельзя. Вот выздоровею — и мы это дело отметим, а пока нельзя. Но кто ж меня будет слушать? Когда люди счастливы за хорошим столом, они радуются за подругу с двойным и тройным размахом.

— Алла, ты молодец!

— Алла, ты победила!

— Алла, давай так и дальше!

— Алла, чтоб никакая зараза больше к тебе не привязывалась!

— Алла!

— Алла, ура!

— Алла, троекратное ура, ура, у-у-ура!

Апельсиновый ликёр я ненавижу до сих пор. Не люблю апельсины и фрукты в целом.

Всей дружной гурьбой выперлись на улицу. Друзей и подруг оказалось так много, что с пятого этажа народ спускался минут десять с разной скоростью. Как принято, все обнимались, целовались и клялись в вечной дружбе. А когда вспоминали повод, из-за которого всем так весело и радостно, история начиналась по новой, только уже на лестнице и на улице.

Потом кто-то из товарищей бросил клич: а не пора ли выдвигаться к ГДО? Дискач в разгаре, и уже пошли самые бомбезные хиты. Тем более сегодня диджей — Ольгин двоюродный брат Толстый Вован, так что колбасить будет самое то.

Всей толпой попёрлись на дискотеку. Не, ну а как? Не просто же так внутри столько горячительных напитков с закусью! Надо же это всё протанцевать и прогулять.

Ввалившись в фойе клуба, народ постепенно рассредоточился и разошёлся кто куда. Музыка гремела немыслимо. Я решила уйти в туалет и хотя бы там побыть в тишине. Когда я открыла дверь в клозет, меня чуть не сбил с ног табачный дым — сизым облаком он висел в уборной, и в нём проглядывались красиво одетые барышни на шпильках и с длинными, модными в те времена, серьгами. Барышни томно курили и стряхивали пепел прямо на пол.

«Мама, кажется, вот так и погибают лошади», — пронеслось у меня в голове. Я развернулась и спустилась в танцевальный зал.

Толстый Вован объявил в микрофон:

— Поприветствуем наших победителей конкурса «Мистер Рыцарство и мисс Очарование»! Ребята, песня для вас! Поддержим победителей!

Как из-под земли возник Руслан, и зазвучала песня группы Roxette — Spending My Time.

— Русечка, миленький, как мне голову вернуть?! Всё плывёт, я сейчас упаду…

— Алик, всё нормально, сейчас отойдёшь, не переживай. Давай дотанцуем и уйдём туда, к зеркалам, в рекреацию, там вроде никого…

Мы танцевали, кружились, виду изо всех сил не подавали.

В конце танца все начали громко хлопать и свистеть. В моей голове это звучало так, как будто я лежу на железнодорожных путях и мимо проносится локомотив!!!

— Русь, пошли, а? Не могу, я сейчас сознание потеряю.

— Да пошли, пошли. Ну-ка, возьми себя в руки…

К нам подбежала Наташка:

— Вот вы где, все кричат, я вас потеряла… — Она чмокнула Руслана и посмотрела на меня: — Ой, а ты чего такая бледная? Алуня, ну-ка, давай уйдём отсюда!

Наташа взяла меня с другой стороны под руку и нетвёрдой походкой потащила из зала.

Мы ушли в рекреацию. Там стояли стулья, и я просто рухнула на них.

— Фу, брр…

— Тебе что, плохо?

— Ага…

— Блин, Алла, ты что, пила?

— Ликёр апельсиновый… У Галки дома… А где все-то?

— Кто танцует, кто на улице курит, кто спит… Ты-то как?

— Ой, Натах, пошли домой, я сейчас умру, я ненавижу апельсины…

Видно, в ликёр налили столько апельсиновой эссенции, что мне казалось, я даже пахну апельсинами, и во рту был апельсиновый вкус.

Подошла Ольга:

— Ну и чего случилось? Ты куда срулила? Мы с Жанкой тебя потеряли. Господи, откуда такая толпа у Гальки набралась?

— А я знаю?

— Пошли танцевать.

— Не-е-е, сегодня я, по-моему, оттанцевалась, вот прям совсем. Господи, выключите эту музыку, выключите эту светомузыку! Чё все так шумят-то?

— Коломенская, а ты не траванулась ли?

— Не знаю…

— Ты что пила-то? Горе моё, тебе нельзя…

— Знаю, но победа же… Фу-у-ух…

Наташка по-матерински обняла меня и спросила:

— Ну что, домой? Сестрица моя, пошли, мы тебя с Русланом отведём.

Я знала, что родители — у соседки напротив, тёти Шуры. Там что-то случилось, и она позвала родителей к себе. (Тётя Шура знала моего отца ещё школьником, когда он со своими родителями служил тут же — отказать ей было нельзя.)

Мне было жутко стыдно из-за своего состояния, а вернее, нестояния. Мама была и есть неоспоримый авторитет, а от папани можно и огрести, даже мисс Очарованию.

И у меня в нетрезвой голове возник, как мне казалось, блестящий план: Наташа позвонит к тёте Шуре, позовёт мою маму, возьмёт у неё ключ от квартиры, отдаст мне, я незаметно зайду в квартиру и лягу спать — и никто ничего не узнает. Я на ломаном языке объяснила Наташе суть намеченного преступления, и мы попёрлись домой. Руслан крепко меня держал под руку, а меня мотыляло во все стороны. Я, как флажок, развевалась в пространстве. Натуля вспорхнула на третий этаж и позвонила к соседке. Мы с Русей всё это слушали внизу.

Я заговорщически прижимала ко рту большой палец и типа тихо шипела:

— Тсс!!!

Руся улыбался и ловил меня, когда я в очередной раз переставала свободной рукой держаться за перила. Другую руку держал Руслан. Каждая икота сопровождалась ядовитым вкусом апельсина во рту.

И вот мы слышим:

— Тётя Наташенька, здрасте. А дайте, пожалуйста, ключики от квартиры, — поддатым голосом защебетала Наташка.

Мы с Русланом разразились хохотом, зажимая друг другу рты.

— Привет, Наталья. А где Алка сама?

Мы с Русей примолкли и насторожились.

— А-а-а… Она там, сейчас придёт… Там она. Ну тёть Наташечка, дайте ключи! Алла очень сильно просила.

Мы опять прыснули смехом, только уже и с хрюками.

Мама, конечно же, всё сразу поняла — долгие годы педагогики не прошли даром. Она закрыла дверь снаружи и побежала по лестнице вниз. Наташка, оправдываясь, бежала за ней:

— Тётя Наташа, тётя Наташа, Алла там, всё хорошо, вы только не ругайтесь. Так получилось. Вот!

Они дошли до первого этажа. Перед ними стояли мы с Русланом. Я одной рукой держалась за перила, другую руку держал Руся с тупой улыбкой. Ноги подкашивались.

— Мам, я это… Ма, ну мам… Не ругайся, пойдём домой, а?

Мама молча оторвала мою руку от перил, забрала другую у Руслана:

— Спасибо, ребят. Повела красоту домой. Пошли, очарование…

Наташка с Русланом стояли, держась за руки, улыбались и говорили:

— Мы завтра зайдём, давай, ты молодец!

Мы пришли домой. По мере того как я шла в свою комнату, я снимала с себя вещи: сапоги, платье, куртку. Зашла в комнату, на автопилоте надела ночнуху и просто снопом рухнула спать.

Пришла в себя только утром. Мама лежала рядом и, обнимая меня, спросила:

— Алка, что ж ты так напилась?

— Мам, я же не инвалид?

— Инвалиды, Аллочка, так не пьют…

18

Ну что же, школа закончилась, пролетел первый курс универа, и наступило лето.

Как-то раз зашла моя Ольга и сообщила, что сейчас она быстренько смотается к бабушке на дачу, нарвёт там листьев хрена и укропа. Дядя Володя привёз из командировки хренову тучу огурцов, и без хрена никак. Мама закатывает банки в промышленных масштабах.

Деревенский бабушкин дом, он же дача, находился километрах в пяти от городка. Может, больше. Но, если срезать через аэродром, можно на велике слетать туда и вернуться обратно. Но это в идеале, конечно. У нормальных людей, соответственно. М-да…

Ну я уже поняла за год, что я как бы с изюминкой, я другая. Нет, я не болею, просто надо быть осторожнее, а так — всё хорошо. Ну все же так думают в начале слоновьей истории.

— Оль, ты на велике?

— Нет, блин, на метро! Конечно на велосипеде.

— А другого велика нет?

— Алк, а что?

— Ну думала с тобой скататься…

— Конечно поехали, вдвоём веселее. А то пока я до этого Пронского доеду… А так вдвоём быстро и слетаем… А ты каталась-то когда?

— Ну-у-у, в классе пятом точно. Оль, хватит, а? Если один раз научился, то уже не забудешь…

— Пошли в гараж, там папкин велосипед есть, старый, и он с рамой. Поедешь на таком?

— Ну конечно, подумаешь, с рамой…

Мы пришли в гараж. Тёмно-зелёный велосипед стоял у стены. Поблёскивая ржавчиной, он всё-таки излучал надёжность. Мы со скрипом вывезли железного коня на улицу. Ну нормальный такой. Да, большой, но он же велосипед!

Поехали быстро и с ветерком. Свернули на аэродром, там на въезде стоит стела взмывающего в небо самолёта — красота да и только. Машин там немного, так что ехали совсем замечательно. На выезде с аэродрома стоит КПП, где наряд несут бойцы. Завидев девчонок на велосипедах, они вышли на улицу и начали нам махать руками и свистеть. Ольга моя решила выпендриться ещё, отпустила руль и поехала без рук под оглушительный свист бойцов. Ох уж эта молодость…

Съехали на просёлочную дорогу, начал накрапывать мелкий дождик.

— Да ерунда, солнце сейчас выйдет, — скомандовала Ольга.

— Да, конечно, лето же, в конце концов…

Мы ехали, и где-то в глубине души я понимала, что ехать-то как-то тяжеловато. «Фигня», — гнала я эти дурацкие мысли.

Дальше оказался ремонт дороги. Никогда такого не было на просёлочной дороге, а тут всё перерыли — горы из глины и земли. Дождь зарядил уже сильнее, но мы ехали…

— Вот откуда он взялся — этот дождь? Ведь ни облачка не было! Блин, и домой уже возвращаться неохота.

Мимо нас промчалась какая-то легковая машина. Мой железный конь начинает вихлять на скользкой, покрытой глиной дороге и вдруг становится неуправляемым — и я на полном ходу съезжаю с дороги в кювет, с грохотом падая в грязный ручей, который уже потёк по обочине. Падаю, как мокрая тряпка, наотмашь. Сбиваю коленки и локти. Пытаюсь подняться. Ольга подлетает ко мне:

— Алк, ты как, жива?!

— Жива, кажется… Блин, мои коленки…

Дождь льёт ещё сильнее. Мы с Ольгой вытаскивает велик на дорогу, ставим и понимаем, что виной всему слетевшая цепь, которая тащится тряпкой за старым конём. Мы мокрые как мыши и ещё пытаемся ржать, глядя друг на друга. Ощущение у меня — как будто я ехала на коне без седла. Ноги стали деревянные. Да фигня. Конечно же фигня. Надо доехать до дачи, а там что-нибудь придумаем. Мы чиним цепь, не забыв, конечно же, перемазаться машинным маслом, которым щедро смазан велосипед — дядя Володя ухаживал за великом заботливо…

Мы едем дальше. Дождь хлещет как из ведра, косой и холодный. На повороте я понимаю, что дурацкая цепь опять слетела — и я лечу, просто лечу без тормозов. Снова велик вихляется, и я снова падаю, не забыв в этот раз прихватить с собой любимую подругу. С гиканьем мы обе хлопаемся в грязь. Сидим на дороге и просто ржём в голос. Это двойное падение мы повторим ещё раз пять, пока не докатимся до дачи…

До дома шли уже пешком по довольно большому участку. Бросили велики на улице, зашли в дом. Бабушки не было, она была где-то в санатории. Мокрые насквозь, с окровавленными коленками сели на кухне.

— Да уж, покатались. Я пойду травы нарву в огород, а ты отдохни, Коломенская-велосипедистка.

Ольга вернулась с улицы с огромным веником из хрена, укропа и смородиновых веток, замотала всё это в пакет и положила на входе.

— Главное, не забыть. Блин, так жрать охота. Ну-ка, чё тут у бабули осталось-то…

Ольга залезла в холодильник.

— Так, что мы имеем?.. А ничего мы не имеем, — грустно сказала Ольга. — Полбанки майонеза и четвертинка чёрного. Вот…

Мы переглянулись.

— И банка кильки в томате. Коломенская, живём!

У меня уже стучали зубы от холода и мокрой одежды. Мы перекусили килькой с хлебом, запили всё это водой и решили двигать до дома, так как дождь почти закончился, хотя небо было плотно затянуто тёмно-серыми облаками. Фигня, конечно же.

Ноги мои вернулись вроде бы в нормальное состояние. Ольга привязала пакет с зеленью к багажнику, и мы тронулись обратно. Вначале ехали вроде нормально, но опять начался сильный дождь, и опять начала слетать цепь, и опять я несколько раз упала и пару раз врезалась в Ольгу. Чтобы предотвратить дальнейшие врезания в подругу, я просто кричала, как потерпевшая: «Оля, цепь!!!» — и улетала куда-нибудь в лужу.

Мы уже так устали, что я возненавидела этот старый драндулет, прокляла тот час, когда решила поэкспериментировать со своими ногами и посмотреть, а смогу ли я…

— Надо машину поймать, до городка доехать… — предложила Ольга. — Пока ты тут не убилась совсем.

— А велосипеды ты с собой в салон заберёшь?

— Шутница, блин. Ща чё-нить придумаем, — заверила меня подружка и выбросила пакет с поломанной и мокрой зеленью в кусты.

Мы уже подъезжали к КПП, где на крыльце курили наши знакомые ребята. Ольга подняла руку, и остановился старый ЗИЛ с жёлтой цистерной «Молоко». Я с интересом смотрела за происходящим, даже слезла с велика и пошла, как бычок, за Олей, не понимая, как подруга разрулит ситуацию с велосипедами.

Из машины на нас, грязных и мокрых, посмотрел худощавый престарелый водитель, смачно, с оттяжечкой затягиваясь сигареткой. Всё было так стремительно — я услышала только Ольгино громкое:

— До городка подбросите?

— Я-то подброшу, а велосипеды куда?

— Так я их уже погрузила!

«Господи, куда она их дела, когда???» Мой взгляд падает на цистерну «Молоко» — и я вижу, что бедные велосипеды уже за рамы надеты на горлышко цистерны.

Мы попрыгали в кабину к мужичку. Наши старые знакомые уже не свистели и даже не курили, а молча смотрели нам вслед. Как две мокрые мартышки, мы пялились в зеркальце заднего вида, которое всё было увешано чётками и иконками. Вытирали стёкшую с лиц косметику.

Едем — и понимаем, что едем не в наш городок.

— А вы куда это нас везёте, дяденька?

— Так на Старый Городок. А вам куда?

— Так нам на Новый — просто объехать, и всё…

— Так и выходите. Чё тогда едете со мной? Сиденья вон мокрые от вас…

— Да сейчас! Конечно! Увёз нас неизвестно куда! Ну-ка, вези назад!

Ольга так заорала, что водитель развернул своё «Молоко» на сто восемьдесят градусов. Бедные велосипеды вращались и скрипели на горлышке у фляги, жизнь их к такому не готовила… Мужичок быстро отвёз нас ровно туда, откуда взял — к КПП. Бойцы вы́сыпали на крыльцо и уже с интересом наблюдали за развитием событий. Им сегодня прям показывали реалити-шоу «Девки и трава для огурцов». Мы вылезли из машины — грязные, мокрые, перепачканные машинным маслом, измученные. Ольга рывком сняла велики с цистерны и поставила их на дорогу.

— Значит так, сейчас я сама проверяю эту чёртову цепь, мухой летим через аэродром — и от самолёта бегом по городку, чтобы нас никто не увидел в таком виде.

— Оль, да никого вроде нет, дождь же…

— Так, погнали.

Мы тронулись в дорогу, проезжая мимо бойцов, которые во все глаза смотрели, что будет дальше. Кто-то из них крикнул нам вслед:

— А что, без рук не будет?

Ольга крикнула в ответ:

— Концерт окончен, расходимся!

Велосипед покорно ехал на всех парусах. Мы рассекали огромные лужи, как два катера. Цепь была на месте, мы проехали и аэродром, и городок, никого не встретив, и на повороте к моему дому Ольга крикнула:

— Всё, давай, вечером зайду, я покатила домой.

Я уже подъезжала к подъезду, когда с лязгом слетела цепь. Я даже уже не испугалась. Поняла, что лечу на бешеной скорости, решила подрулить к бордюру и ногой просто затормозить… Но это в идеале… Да…

Конечно же, я промахнулась и перелетела через бордюр. С грохотом падающего тела и огромного велосипеда я улетела в кусты шиповника. Со стороны, мне кажется, смотрелось, как будто меня выбросили в кусты с крыши, потому что нежные цветы шиповника сбросили свои розовые лепесточки, от удара поднялись в воздух и маленькими вертолётиками, плавно вращаясь, начали осыпаться вниз. Замыкающим в этой картине был отлетевший велосипедный звонок, который с писком прыгал по траве.

В общем, я уже никуда не спешила. Дождь закончился, выглянуло солнышко. Я рывком встала из кустов, предварительно ободрав себе всё колючими ветками, вышла с газона на дорогу, выпрямила руль свёрнутому велосипеду, прицепила дурацкий звонок на место, повесила велик на плечо и с очень суровым видом пошла в подъезд. Меня встретил очень удивлённый Наташкин папа:

— Алла, привет. Тебе помочь?

— Нет, дядя Лёша, всё уже хорошо, я домой.

Я шла, как робот Вертер, на негнущихся ногах, бесстрашно, неся на плече зелёный ржавый велосипед, в такт позвякивал звонок. Как же мне хотелось выбросить этого монстра из окна! Но я шла. Господи, я дома… Неужели всё закончилось… Перед квартирой встретила отца:

— Ох ты, а ты откуда такая расписная? Я по делам, скоро приду.

— Всё нормально. Вода горячая есть?

— Да была вроде.

Я зашла домой, в узком коридоре поставила велосипед, пошла в ванную, встала под душ прямо в кедах и одежде. Открыла горячую воду. Стояла минут десять. Зубы стучали, раны щипало. Содрав с себя всё мокрое и грязное, пошла в комнату, достала из шкафа тёплые штаны и свитер и улеглась в кровать под ватное одеяло… Боже, как было хорошо…

Раздался звонок в дверь. Я пошла открывать и, естественно, споткнулась в коридоре о велосипед. Пришёл Андрей (мой будущий муж), с удивлением посмотрел на меня в тёплой одежде:

— А ничего, что лето на улице?

— Не спрашивай. Мы с Ольгой ездили в Пронское на велосипедах, и я упала. Раз пятнадцать!!!

— Там же дождь был…

— Да, я видела…

Вечером пришёл дядя Володя за великом.

— Ну и чего вы там на моего велосипедика гнали? Дурынды девки, отличный велосипед, помощник мой.

Дядя Володя уселся на велик и покатил без проблем в гараж. Нормально. Цепь не спадала. «Загадка какая-то», — подумала я, глядя на него из окна.

На следующий день Ольга сама съездила в Пронское и привезла два мешка травы для консервации.

19

Снова больница

Мне кажется, эта история должна быть написана отдельно. Так как после всего этого жизнь моя кардинально изменилась.

После того как уехал Вова, мы с Ленуськой сидели в палате. В дверь постучали, зашёл врач и скомандовал кому-то в коридоре:

— Так, заходим. Ну-ка, быстренько. Девочки, привет! К вам подселяем соседку, будем уплотняться. Ну-ка, помогите, вещи подержите. Ребята, завозите!

Мы с Леной переглянулись и поспрыгивали с кроватей. В палату зашли два бойца и посдвигали наши кровати, стол и стулья. Следом ещё двое молодых людей завезли третью койку — врач, как регулировщик, командовал, что и куда двигать.

Когда мебель расставили, в палату вбежала медсестра и быренько застелила кровать, придвинула новую тумбочку. Мы, как две курицы, стояли у стены и смотрели на происходящее с интересом. Когда всё было готово, бойцы и медсестра ушли. Мы с Леной расселись по кроватями и стали ждать продолжения марлезонского балета.

В дверь опять постучали. Мы встрепенулись. Дверь широко распахнулась, и на пороге возник батюшка в чёрной рясе до пола и с распятием на груди. Миловидный, довольно молодой, длинные рыжие локоны ниспадали на плечи. Мы молча кивнули — типа «здрасте». Батюшка поздоровался и представился отцом Сергием. За руку провёл женщину, тоже очень милую и скромную, представил её как матушку Людмилу Остаповну. Сказал, что матушка будет лечиться с нами. Пожелал мира и радости нам всем, благословил и подарил по иконке.

Мы были в лёгком шоке, так как для девяносто третьего года это было, прямо скажем, в новинку. Да ещё и отчество матушки — совсем как из глубокого прошлого. Это сейчас модно такие имена выковыривать… А тут ещё и иконы… Матушку мы, конечно, называли просто Людмилой. Она рассказала, что у неё двое детей — Леонтий и Настя. У Людмилы вся голова была в кистах, и её мучили дикие головные боли.

Женщина она была спокойная, размеренная, общительная. Они вместе с отцом Сергием были учредителями православного лицея на Рублёво-Успенском шоссе, где учились дети новоиспечённых в те годы новых русских. Беседуя с нами, Людмила узнала, что моя мама — педагог и художник. Позже она предложила маме приезжать в свой методический день в лицей и давать детям уроки по искусству и рисованию. В девяностые это было прям ух! Зарплата тоже неплохая — в годы, когда в стране была полная неразбериха, это было очень хорошо.

Мама начала работать в лицее, где настолько пришлась ко двору новых богачей и их детей, что директриса, очень богатая дама, сделала маму завучем и своим замом по всем вопросам. Зарплата позволяла даже оплачивать мою учёбу. Маме также оплачивали гостиницу, поскольку ездить в те годы каждый день не представлялось возможным. Мама работала там, а отец — в академии.

Я, конечно же, в первый год не поступила ни в какой медицинский, даже и не пыталась, так как знаний для таких серьёзных вузов у меня не было. На заре слоновьей истории я решила, что со мной уже больше ничего страшного не приключится, и пошла в платный универ на юрфак, планируя готовиться в медицинский и на следующий год уж точно поступить туда, куда мечтала всю свою сознательную жизнь (ха-ха-ха). Я ж тогда ещё не понимала, кто теперь мне будет диктовать условия — я верила, что всё, что произошло, больше не повторится.

Я жила в Москве у бабушки с дедом, приезжая на выходные в городок. Понятно, что жизни в семье не было совсем.

Когда я ещё лежала в отделении, приехал Константин Михайлович. Мы сидели, болтали с ним в холле обо всём: о жизни, о болезни… И в какой-то момент он замолчал, а потом ясно и чётко сказал:

— Алл, ты девушка уже взрослая, ну вы с Юлькой моей уже одиннадцатый класс оканчиваете… Я безумно люблю твою маму и, если честно, тебя тоже. Ты не будешь против, если я сделаю всё возможное, чтобы мы были вместе? Жизнь в семьях у нас не клеится. Надо что-то решать.

А я даже не удивилась. Мне казалось, что этого человека я знаю всю сознательную жизнь. А потом, будет счастлива мама… Я даже обрадовалась…

— Хватай и беги! Заберите её из этого дурдома, пожалуйста…

— Вы оканчивайте спокойно школу с Юлькой, а я что-нибудь придумаю.

***

Я сидела на подоконнике в туалете и курила. Гремела музыка дискотеки, народ куда-то свалил, и я наслаждалась одна, выдыхая колечки дыма в потолок, мотая ногами и поглядывая на новые туфли на шпильках, которые отжала у мамы.

Дверь в туалет с грохотом открылась, и со смехом зашли девчонки. С ними была и Юлька. Мы поздоровались, и Юля подошла ко мне:

— Привет. Дай-ка прикурить…

Я протянула руку с сигаретой:

— На, зажигалки нет, от сигареты прикуривай.

Юля наклонилась, чтобы прикурить, и…

— А откуда у тебя такое кольцо?

Помните, мне Константин подарил кольцо в больнице со словами «вам с Юлькой купил»? Бли-и-ин! Ничего умнее в голову не пришло, кроме как вмешать в казус бабушку:

— А мне бабушка подарила!

— Странно, а мне батя из командировки привёз ну точно такое же…

— Ой, ну надо же… — нервно посмеивалась я.

Мне даже показалось, что мы с Юлькой должны были запеть песню, как в индийском кино «Зита и Гита». Мы стояли, подняв руки с одинаковыми кольцами, подаренными в одно время…

Теперь-то мы частенько смеёмся по этому поводу… С папой Костей…

20

На первом курсе, к концу осени, я почувствовала в универе, что нога стала просто неподъёмная и тащится за мной. «Ну вот опять, ну почему… Я же вылечилась?» — наивно думала я. Из деканата позвонила бабушке:

— Бабуль, встреть меня около метро. Что-то как-то я опять сдуваюсь…

Любимая бабушка встретила меня и под руку довела домой. Опять дозвоны маме в лицей, опять госпиталь, опять помощь Константина. Опять месяц капельниц, уколов, таблеток и процедур. И, конечно, опять всё по кругу: Большая Ленка, которая уже стала родной и знакомой, бойцы, знакомства, друзья…

С Димкой мы остались друзьями, и он всегда был в курсе событий, где я, что я… Короче, кореш. Ну, думаю, какие-то любовные узы-то остались. Просто мы были совсем с разным образом жизни, тем более я жила уже в Москве, а Димон постепенно опускался на дно… Так бывает, но это другая история.

Опять сорвались планы с медицинским. Я даже на курсах месяц отучилась при Третьем меде. В те годы уж очень меня занимала стоматология. Мои девчонки даже придумали, что «Коломенская у нас будет лечить нам всем зубы, Галюня и Светка будут после пищевого открывать рестораны, а Ольга с Жанной будут подсчитывать денежки». Короче, детский сад, дурочки молодые.

Опять я выписалась без последствий и остаточных явлений.

Месяца через три в универе я поняла, что нога опять вихляет, тащится и заплетается. Я подошла к другу из группы, Кириллу, зная, что он на машине, и попросила его отвезти меня домой. Он согласился.

Компания универская у меня была, как бы так сказать, очень многонациональная: два абхаза, один коренной москвич, но армянин, очень выраженный армянин, мы с Анютой — русачки и Кирилл — еврей. Все дружно попрыгали в машину и сообщили, что Аллу повезут все вместе. Когда мы подъехали к подъезду, бабушка моя разговаривала с соседкой, неся из магазина две огромные сумки.

Когда машина остановилась, из неё начали по очереди вылезать зачем-то все: Лаврентий, Дима, Эдик, Аня, Кирилл, последней вылезла хромая я. При этом все по очереди здоровались с бабушкой:

— Добрый дэнь, Лубофь Матвеевна!

— Здрасте, Любовь Матвеевна!

— Добрый день, Любовь Матвеевна!

Бабушка от неожиданности даже сумки на землю поставила, увидев, как я, держась за Кирилла, поднимаюсь на бордюр.

— Алла, что случилось? И откуда вы такие красивые?

Мои ребята были и есть действительно очень красивые — национальности, сами понимаете.

— Вот, принимайте, бабушка, принимайте вашу Аллочку, ножка у неё опять…

Ну а дальше всё по тому же сценарию.

В этот раз в отделении случился даже роман. Долго и пристально за мной смотрел молодой человек. Ну как молодой — как окажется потом, на четырнадцать лет старше. Ну раз улыбнулись, ну два, а потом что-то и здороваться стали, а потом и в столовку пошли вместе. Звали его Андреем.

В моей семнадцатилетней голове просто случился взрыв. Человек старше! Тогда это не было таким уж обычным, как сейчас. Я влюбилась как идиотка. Мне казалось, что никого на свете нет красивее и обходительнее. Вот, наверное, о таких чувствах пишут всякие истории — когда крышу сносит, вот прям совсем… Хотя, вспоминая сейчас этого человека, я сомневаюсь: а адекватная ли я была в тот момент?

Тревогу забили мой лечащий врач с начальником отделения: пригласили мою маму с отцом в кабинет и порекомендовали провести беседу, поучительную — короче, вправить мне мозги, которые унеслись в неведомые дали.

Дело в том, что Андрей лечился, как бы да, от алкоголизма… Синяком он не выглядел, но вот такая история была. Родители строго-настрого запретили нам прогулки по госпитальному парку и вообще всякое общение:

— Он намного старше. И вообще, не позорься. Ты в госпитале лежишь. О чём ты думаешь вообще?

С Андреем мы, конечно, виделись тайком, болтали ночи напролёт и договорились, что, когда выпишемся, он обязательно приедет к нам в городок. Ладно я, молодая, а его-то что тянуло ко мне, не знаю. Постелей, естественно, никаких не было (мама воспитала, слава богу). Ну смазливая, ну молодая. И всё?

Как-то он приехал к нам и позвонил на первом этаже к Наташке, чтобы она меня вызвала. Как окажется потом, он в госпитале имел серьёзный разговор с врачами: мол, к Алке больше не подходи, оставь девушку в покое. А потом ещё и мой папа под мухой высказал ему своё мнение — такой разговор на равных.

Наташка, щепетильная, как обычно, принеслась ко мне и сообщила:

— Выходи, там твой Андрюха приехал. Иди, пока отец не видит.

Дурынды две. Она, конечно, как старшая подруга, была в курсе событий. Я спустилась, и мы часа три безостановочно болтали в его машине. Когда я пришла домой счастливая, как слон, что типа всех провела, мама меня успокоила и предупредила:

— Давай первый и последний раз, чтоб я этого больше не видела. У тебя что, головы совсем нет?

Конечно, был и ещё раз, и ещё. Он мне всё время говорил, что давно в разводе — ну классика же жанра! О чём я думала, не знаю. Понимала же, что жизнь свою с ним связывать не собираюсь. Ну блин, влюбилась…

Склероз мой тогда был ещё поддающийся: жрал «Церебролизин» с «бэшками», употреблял раз в неделю «Т-активин» и в общем помалкивал. Редко давал какую-то мягкость и головокружение, и я не обращала на это внимания. И вот в один из таких приездов Андрей приехал с друзьями и сообщил Наташке:

— Мы идём на шашлык, забирай Алку, одевайтесь теплее, пойдём на поляну.

Мы и помчались. Я, влюблённая, порхала как бабочка. Пили шампанское, было весело. Заиграл медленный танец, и Андрюхин друг пригласил меня танцевать.

— Блин, у Андрея сейчас такие проблемы. Жуть.

— Что случилось? Какие? — не унималась я.

— Да с женой.

— Что?

— Ну у них же давно…

— Ах… Проблемы… Ну да, ну да…

И тут меня осенило, что друг прям очень выпивший, не совсем в теме и разговаривает со мной как со старым другом.

С головы как будто сняли шапку, что ли. Совсем пропала любовь. «И не такой уж он и красивый, да и вообще старый. Да какой-то фу!»

Я подошла к Наташке и села рядом. Натали ела шашлык.

— Наташ, он женат!..

— Кто?

— Андрей. Ага.

— Что, уходим?

— Естественно!

Мы встали и начали врать какую-то непонятную хрень, что нам надо уходить и прочее… Народ не понимал, что случилось, начали нас отговаривать, но мы победили и ушли.

В подъезде нас встретил Руся:

— И где это мы ходим? Блин, вы чё, ещё и пили? Нормально вы так…

— Ой, тут такое случилось… Короче, ты не поймёшь…

Я пришла домой как ударенная пыльным мешком. Да, опыт, блин…

«Как хорошо, что ничего не случилось серьёзного, — думала я. — Да, мама была права…»

Классика жанра.

21

Как-то зимой после очередного залегания в госпитале мы после дискотеки завалились с другом Пашкой к нему в подъезд. В этом же подъезде, по счастливой случайности, жила и моя Ольга. Как мы разминулись, я не помню.

Паша мой — зануда редкостная, и как-то совсем мне с ним не хотелось встречаться, но сказать ему об этом никак не получалось. То есть я ему об этом говорила, но он делал вид, что не слышит и вообще не понимает, о чём речь. Ну есть такая категория людей… Короче, Оля моя стояла в подъезде с молодым человеком, который как две капли воды был похож на девчонку из нашей школы на год младше нас, Иру Володину. Я наклонилась к Ольге:

— Оль, а это кто? Он так на Ирку Володину похож…

— Так это её брат.

— Прикольно…

Весь оставшийся вечер мы проболтали в подъезде. Это нормально для городка, где единственным вариантом потусоваться был: дискотека, школа и побродить по двум улицам — от ГДО и до третьего КПП. Или другой вариант: от ГДО и до первого КПП. Можно ещё комбинировать: от первого наискосок до третьего. Короче, как вы поняли, вариантов масса, выбирай не хочу.

Мы с Ольгой учились в одном универе, только она на экономическом, а я — на юридическом. Мы ухахатывались, как обычно, а наши молодые люди просто слушали нас. Андрей явно был старше нас лет на пять, очень серьёзен, молча курил и, поглядывая на Пашку, поддерживал разговор изо всех своих сил. Он прям очень старался не ударить в грязь лицом при старшем молодом человеке. В семнадцать лет разница в четыре-пять лет кажется гигантской. После этого вечера я видела Андрея ещё пару раз. Мы не здоровались, он в своей военной форме молча пробегал мимо, и всё, да я и как-то побаивалась его. Молчаливый, смурной.

Короче, забылось всё это, жизнь продолжалась. Я училась, приезжала на выходные в городок. Зимнюю сессию сдала. Дома — дурдом, раздрай… Как это часто бывает у счастливых обладателей Слонов, я уже просчитывала до минуты все поездки на электричке из Москвы и обратно в Москву. Запомнила все ступеньки и выпуклости на виадуке на Белорусском вокзале и в Кубинке. Даже запомнила место, возле которого останавливается вагон и открываются двери электрички. Знала все туалеты, укромные уголочки и лавки, куда можно положить свою задницу. Склероз-то тоже продолжал жить и царствовать во мне. Но как-то я не особо обращала на это внимание. Прижмёт — ну посижу отдохну. Плохо утром — ну не поеду в универ. Было, конечно, муторно и обидно, что все мечты летят к хренам и чертям. Ну летят и летят, что-нибудь придумаем… Завтра же будет лучше! Обязательно будет!

Мама стала уже директором лицея. Зимой она позвонила и сказала, чтобы я приехала к ней в Сосны. «Будем лечить тебе зубы». Денег она подсобирала, а тут и оборудование, и возможности лучше — как-никак, там раньше всё политбюро лечилось. Напомню: это девяносто четвёртый — девяносто пятый годы, стоматология только по блату. Вот там-то я и увидела, как живут новые русские, из которых потом получились олигархи. Уже тогда детей в лицей привозили личные водители с охраной. Шок! Уже тогда школьники средних классов могли разъезжать на открытых спортивных автомобилях по дачному посёлку. Когда мы пришли в коттедж учредительницы лицея, я увидела, что, оказывается, в доме может быть картинная галерея — и это нормально. На вопрос Натальи Леонидовны:

— Аллочка, а какие тебе картины понравились больше всего?

— Вон те, большие, на металле, — тупо ответила я.

— Это, Аллочка, не металл, а серебро, из Венесуэлы заказывали, — улыбаясь, ответила Наталья.

Оказывается, можно коллекционировать золото и ювелирные изделия, можно отдыхать в дальних странах, сидеть на пляже в купальнике, а шея в пять рядов будет увита коллекционными золотыми цепями — и это норма! На столе вместо киевского или торта «Сказка» могут быть пирожные из итальянской пекарни, которая находится на Кутузовском проспекте. Кремы для лица можно, оказывается, привозить из Испании и покупать их чемоданами и коробками: утренние, вечерние и — о, шок! — вокруг глаз. Оказывается, телевизор может быть размером с ковёр, который висел у меня в комнате. Лихие девяностые — не зря их так называют. Возле дома — охрана с оружием. Я такое увидела первый раз в жизни.

Тогда мне впервые поставили световые гелевые пломбы. Как же я была рада! И в то же время просто офигевала: как такое может быть — чтобы пломба стояла, а её не видно? Я крутилась перед зеркалом, открывала рот, а пломб не видно — фантастика! К зубному я ездила иногда на машине Натальи Леонидовны — бронированном Saab с водителем! Увешанном рациями и пистолетами. Да и вообще, недельное пребывание у мамы в лицее было похоже на путешествие в другой мир.

В апреле случилось страшное для всего авиационного сообщества страны, ну а для городка — просто настоящий удар и шок. Я не буду описывать всего, так как сейчас не об этом, тут всё-таки о его величестве склерозе и жизни с ним.

Понятное дело, что единственное увеселение — дискотеку — на месяц отменили.

Молодость — она ж требует радости, тусовок и гульбищ. Весна, опять же… Мы приняли решение пойти в соседний пгт — Санатория имени Герцена, где тоже есть свой дом культуры. Ну у многих там работали мамы, и вообще с герценовскими мы дружили, мама моей Галюни там работала зав. производства в столовой и кафе, вы же помните.

Я сидела в зале на каком-то стуле, звучала медленная композиция, и в зал с реготом и смехом зашла компания молодых людей. «Наши, городковские», — подумала я. Один из товарищей прошёл через весь зал, подошёл ко мне, бесцеремонно потянул за руку и потащил в середину зала. Тут-то я и поняла, кто это был. Да, это тот Андрей — строгий и типа неразговорчивый. После дискотеки мы всей толпой пошли домой вместе, всей гурьбой, и Андрей уделял внимание только мне… М-да…

Ко мне подошла Анька и спросила:

— Тебе нравится Володин?

Для справки: Анька — наша одноклассница, очень красивая. (Ну всегда есть такая девушка, которая очень красивая — и кажется, куда уж мне до неё, она вон какая… Ну это в молодости так кажется.)

— Да вроде… Ну нет…

— Блин, он за тобой как хвост. Я у тебя его отобью.

«Да ща-а-аз, конечно, отобьёт она у меня его, обойдёшься!»

Провожать домой меня пошёл, конечно, Андрей.

Мы ещё встречались несколько раз, и на улице, и на дискотеках. Ну, встречались просто как знакомые. В мае и июне я уехала в Москву на сессию. Мы, естественно, не созванивались — сотовых телефонов не было. Да и чего звонить? Ну встретились и встретились.

22

В середине июня я прикатила в городок после удачной сдачи сессии. Как же было классно! По дороге домой встретила Аньку:

— О, здоров, Коломенская. Ты приехала уже на лето? Сессию спихнула?

— Да, слава богу. А ты? Дискач сегодня будет?

— Да, тоже отстрелялась. Жанка уже приехала, Галка со Светкой — тоже.

— Ну клёво… Ольга тоже к вечеру приедет, мы с ней в Москве виделись в универе.

— Ой, а как Володин-то будет рад!

— А при чём тут Володин?

— Как это при чём? Вы же встречаетесь!

— Да? Ну надо же, не знала.

— Ой, да хватит, не знает она. Весь городок знает, что вы вместе, а Алла не знает.

Я не стала спорить, потому как знаю, что такое военный городок и по каким негласным правилам тут всё связывается. Ну встречаемся — значит, вечером разберёмся. Ну даже интересно же! Он и правда как-то отложился в голове. Да что уж там, понравился. Месяц в Москве я частенько вспоминала его и тот наш поход в Герцена. Спустя много лет я понимаю, что тогда и случилась вся эта химия между нами.

Пришла домой, родителей не было, всё ещё не приехали. В дверь позвонили, открываю. На пороге Володин с другом:

— Привет. Как дела? Чё нового?

Оба в военной форме, в комбезах, пришли в обеденный перерыв. Я даже растерялась. Вот совсем…

— Привет. А как ты узнал, где я живу? А, ну да, ты ж провожал меня… У меня всё нормально, сессию сдала, приехала на лето уже… — отчиталась я.

— Короче, давай, до вечера, увидимся. Всё.

— Ага, до вечера…

Вот так я почему-то поняла, что да, всё, мы вместе…

Вечером мы увиделись, и так было хорошо и здорово, что даже и не верилось, что всё это происходит со мной. После дискотеки пошли гулять на речку, на пристань. С нами пошли ещё Галюня с Андреевым другом Мишкой. Они дружили со школы, а после окончания военных училищ служить перевелись тоже вместе.

Гуляли, смеялись, прикалывались. Подошли к пристани. Бортики у старой пристани, конечно же, были давно сломаны, то есть их не было совсем, да и лодок уже не было, была только качественная речная вода с длинными бурыми водорослями, которые, как расплетённые косы, плыли по течению. Ну брр же… Миша схватил Галю на вытянутые руки и повесил маленькую Галку над водой с криком:

— Я спасу тебя, родная!..

Ну так себе прикольчик. Галка визжала, как молодой поросёнок, на руках у Мишки. Смех смехом, но Андрей зачем-то подбежал сзади и, крикнув: «Будьте вместе, дети мои!!!», столкнул парочку в воду. Река у пристани довольно глубокая, по поверхности барахтались Галка с Мишаком.

Я даже испугалась за Галку — её джинсовая куртка в воде поднялась и плавала по поверхности, и Галя напоминала черепаху. Из глубины вынырнул Мишка и с диким хохотом заорал в ночи:

— Дрон, я тебя ща убью, только вылезу!

Мишка так заливался смехом, что на пустом ночном берегу даже эхо стало удваивать этот ржач, к которому присоединились Галка и я. Почему мы так смеялись — до сих пор загадка.

Мы с Андреем стали подтягивать наших водоплавающих друзей к берегу и протягивать им руки с пристани. Первой достали Галю. Вечерний макияж на её лице стекал чёрными полосками.

— Блин, чуть новые ботинки не утопила! Ой, кажется, помада из кармана уплыла… Володин, вот ты зараза!!!

— Хорошо, только Мишку спасём сейчас… — как ни в чём не бывало ответил Андрей.

Мы стали выжимать все мокрые вещи Гали с Мишаком, вытирать чёрные подтёки с Галкиного лица. Становилось холодно. Андрей снял свою джинсовую куртку и завернул в неё мокрую Галку. На ней куртка смотрелась как плащ-палатка, так как Галка была ну очень маленькая.

Домой дошли быстро, распрощались и разошлись по домам. Я открыла квартиру и поняла, что родители так и не приехали. Я, как Тоська Кислицына, долго сидела на стуле, прижав подбородок к спинке, тупо улыбалась… Вспоминала прошедший день…

На следующий день Галя зашла в обнимку с курткой:

— На вот, своему отдай.

Я развесила куртку на стуле, и так внутри было хорошо!

23

Буквально через две недели на очередной прогулке Андрей сказал:

— Значит так, или мы женимся, или расходимся, всё.

— Ну да, женимся, конечно… — почему-то без раздумий ответила я.

А чего думать? Уже казалось, что я знаю этого человека всю свою жизнь и без него уже никак.

— Ну и всё тогда.

— Ага, всё тогда.

— Больше к этому вопросу не возвращаемся.

— Не возвращаемся.

***

Ну и по традиции в июне — выпускной в одиннадцатых классах. Сестра Андрея оканчивала одиннадцатый класс — и, естественно, мы собрались туда вместе. Фойе ГДО было переполнено людьми — выпускниками и их родителями. Андрей схватил меня за руку:

— Пошли быстрее, я тебя с родителями познакомлю!

Вот тут мне стало страшно. Я почему-то очень волновалась. Ну как бы события в целом развивались очень быстро — я бы сказала, стремительно. Мы побежали к родителям. Их внешность я не запомнила, совсем, и имена тем более. Потом по городку я ходила и думала, что надо здороваться со всеми, кто на меня будет смотреть или кого я не знаю (в городке обычно всех знаешь, но родителей Ирки и Андрея я не знала).

Мы посмотрели вручение аттестатов, какой-то там концерт — и я понимаю, что шов на моих шортах разошёлся. Катастрофа! (Динозавры вспомнят, что одно время прям модно было носить шорты и пиджак одной длины, под пиджак надевать ажурное боди и каблуки чем выше, тем лучше.)

Я тихонько Андрею на ухо сказала, что пойду сбегаю домой, у меня тут непредвиденные обстоятельства. На что он сказал, что пойдём вместе и поедим заодно. Упс… Ну вместе так вместе…

Мы пришли домой.

— А что случилось-то, Алл?

— Да шов на шортах разошёлся, я ща быстренько зашью, и пойдём…

— А давай поедим чё-нибудь! Картошка есть?

— Там в холодильнике лежит… Нечищеная…

— Так давай почищу, сможешь пожарить? Ты пока зашивай.

— Да, конечно, не вопрос.

Рубашку Андрей заботливо снял, повесил на стул, чтобы не помять, и сел чистить картофан с голым торсом. А я в одном боди сижу зашиваю шорты… И — классика — открывается входная дверь, и заходит мама…

— Привет. А чего это вы делаете? — смущённо спросила она.

— Шорты зашиваю…

— А что за молодой человек на кухне?

— Мам, это Андрей…

— Ясно… Вы картошку, что ли, жарить собираетесь? Так давайте я сама всё сделаю, я там ещё много чего привезла…

Вот так мы в один день познакомились со всеми родителями. Ну, почти.

Мы пообедали, поболтали. Казалось, что так должно было быть и все давно друг друга знают. Вечером ушли на речку, там обычно на выпускной гуляет весь городок и выпускники встречают рассвет.

***

В конце июля у меня день рождения, восемнадцать лет. Конечно же, приготовления, все дела. Я носилась как сумасшедшая: бигуди, косметика, музыка орёт на весь подъезд. И тут сквозь всю шумиху — звонок в дверь. Подбегаю, открываю. По дверному косяку сползает вниз моя Наташка, бледная как полотно, и тихим голосом что-то говорит.

— Натуль, подожди, музыку выключу… Что случилось? Что с тобой, Наташ? Ты меня слышишь?

— Алл, у меня мама умерла… Что теперь будет? Как теперь жить, Алл?

Это был самый настоящий кошмар. Я села с Наташкой рядом, на лестнице мы сидели, обнявшись, молча, только иногда были слышны всхлипывания подруги… Я не знала, что говорить, что делать. Наверное, надо было просто молчать. Потом Наташа как-то пришла в себя, сказала:

— У тебя же сегодня день рождения. Поздравляю. Подарок потом занесу, ладно?..

— Да какой подарок? С ума сошла? Я вообще тогда всё отменяю, горе такое…

— Не-е-ет, ничего не отменяй. Похороны — послезавтра, а пока пусть всё будет… Это же твой праздник, восемнадцать лет…

***

Дверь просто не закрывалась. Приходили, уходили, поздравляли. И опять звонок в дверь, открываю — моя Ируня!!! Как такое возможно? Она ж в Беларуси! И потом, до городка в те годы нельзя было взять вот так и приехать.

— Ир, а ты откуда?

— Алла, у моей любимой племянницы сегодня день рождения, вообще-то. Восемнадцать лет! Я уже несколько дней в Москве, документы оформляю всякие…

— А мы-то и не знали.

— Ну я и подумала: а почему бы и нет? Посмотрела электрички и приехала.

— А как электрички посмотрела?

— На вокзале.

(Ну не было тогда телефонов, не было интернета, поэтому я и была в таком восторге!)

Короче, события в тот день менялись от плюса к минусу и обратно, поэтому он так плотно и застрял в памяти.

Ещё в тот день, конечно же, дал просто гала-концерт мой папа, прости господи. Зелёный змий творил бесчинства. Когда уже ушли гости, друзья, на улице было светло, а мы от бессилия и нервотрёпки понимали, что своими силами не справляемся, на балконе вдруг что-то загремело. Мы с Ируней откинули занавески в моей комнате и увидели, что на перилах балкона с огромным букетом сидит Дима. Да-да, тот самый — я же говорила, что он ни на секунду не отпускал от меня внимания.

Прикуривая, Дима спросил:

— Чё, никак не успокоится?

— Нет, никак…

— Как там тётя Наташа?

— Неважно.

— Ну с днём рождения тебя, что ли. Правда, он уже прошёл, время-то — пять утра.

— Дим, может, зайдёшь уже наконец? Чего мы на балконе-то?

— Ща докурю и рога ему сверну…

Конечно, Димка знал моего папу. Когда мы встречались, он такое наблюдал не один раз. И он таки свернул ему рога. Зашёл в комнату, что-то там сказал, вышел. Папа сладко спал на диване.

24

В конце лета родители развелись. В один из дней мама просто собрала вещи и ушла.

Я не буду смаковать эту тему. Это было больно, печально и как-то жёстко, что ли. Конечно, я не принимала ничью сторону: родители — они и есть родители. Мне хотелось и счастья матери, и спокойствия отцу, и его зелёному змию, ну и его «белочкам». Но получилось как получилось.

Из лицея маме пришлось уйти, сбежать. Так как в девяностые любое типа благочестивое дело на виду скрывало криминал, вы это и без меня знаете. На отца Сергия было заведено уголовное дело, и Сергий ушёл по этапу.

К тому времени Константин Михайлович развёлся официально, оставил всё семье, получил маленькую однушку в соседнем военном городке, перевёлся на другое место службы в Москве, ну и, конечно, просто взял и забрал маму. Потому как уже многое пережили вместе.

Я так и жила в Москве. Начался второй курс универа… Андрей иногда приезжал ко мне, но, поскольку он был молодой лейтенант, из нарядов он просто не вылезал, денег тоже практически не платили… Городок и его окрестности просто завалили наркотой, героин продавали как цыгане, так и просто барыги, о которых знали все.

И вот в один из дней я решила косметику смыть кремом (все эти новомодные вещи только начали появляться) — и понимаю, что в глазу мне что-то жутко мешает. Я вытирала глаза, стояла под душем, промывала струёй воды. И понимаю, что в глазу просто пятно, которое никак не уходит: то ли крем такой жирный, то ли что-то другое. Я и тёрла глаза, и моргала, но всё оставалось на месте. Тогда мне и в голову не могло прийти, что это тоже связано с моей неизвестной болезнью. Через день мне стало больно даже смотреть в стороны этим глазом. Кошмар какой-то… Я решила пойти — впервые — в простую городскую поликлинику к врачу. Пришла, отсидела в очереди к окулисту. Захожу:

— Что вас беспокоит?

— Ой, вы знаете, чё-то у меня какое-то пятно в глазу. Ничего не могу сделать.

— Так, смотрим на доску, закрываем глаз. Так… Ну называйте что видите.

— А я вообще ничего не вижу этим глазом, только ваши сапожки на каблуках.

— Что значит ничего не видите? Буквы какие видите?

— Доктор, я даже доски не вижу, только боком, или ваши ноги.

— Да ну, ну как это? Ну нет, не может быть такого… — засуетилась врач.

— Доктор, это что-то серьёзное? — уже забеспокоилась я.

— Так, пока не ясно, сейчас ещё раз посмотрим…

Врач долго смотрела, думала, мозговала. Потом что-то написала и сообщила, что меня надо класть в больницу офтальмологическую, так как диагноз вырисовывается неутешительный. Класть срочно, прям вот быстро. Может, даже и по скорой.

«Вот опять какая-то хрень в жизни моей происходит, — думала я. — То родительский развод уже все нервы вытрепал, то склероз поднимает голову периодически, то Андрей опять в наряде, засада…» Тогда я и подумать не могла, что это он — склероз. Казалось бы, где он, а где глаза.

Утром мы с мамой поехали в эту долбаную больницу. Мама тогда уже работала в Москве. Сидим мы в отделении. Я по традиции рыдаю как слон (ну это же был он, тварина), ничего не могу с собой сделать. После военного госпиталя условия ужасные, грязь и разруха. Контингент в отделении — это бабушки и дедушки семьдесят плюс, лежат на операциях по замене хрусталиков и удалению глаукомы. Чтобы на операции не перепутать, какой глаз оперировать, на больном глазу сбривали бровь и помечали её зелёнкой. Это страшно (ну, мне так казалось). Толпой и шаркающей походкой лыжников старики брели в столовку, держа чашку и кружку — с собой надо было обязательно приносить посуду и столовые приборы, и это центр Москвы. А мы с мамой сидим в коридоре, у меня уже просто разламывается голова, и движение глазом доставляет дикую боль. Глядя на проходящих мимо меня зомбических стариков с зелёными бровями в огромных тапках и байковых халатах, я просто уже выла:

— Мам, они меня съедят!!!

— Алла, прекрати, никто тебя не съест. Сейчас врач придёт, и всё решим…

Пришла доктор — довольно молодая. Точно помню, что её звали Софья. Она долго смотрела в тёмной комнате мой глаз через щелевые лампы, потом куда-то позвонила — и в отделение пришаркала старенькая крошечная бабушка в смешном медицинском колпаке и огромных очках в роговой оправе. Посмотрела тоже, полистала мои бумажки из госпиталя и дрожащим скрипучим голосом сообщила:

— Ну конечно, ну всё понятно, у девочки в анамнезе рассеянный склероз, а это его проделки. Всё ясно же. Проходите в палату и устраивайтесь.

С одной стороны, радовало, что ничего нового и не оправдался тот страшный диагноз, который мне выставили в поликлинике, а с другой — становилось ясно, что всё же я болею сложной болячкой и самое интересное, возможно, ещё впереди…

Мне назначили очень много уколов, таблеток (одних антибиотиков по шесть штук, тогда лечили так) и по уколу в день в глаз! Лечили прям интенсивно, много разных физиопроцедур. Бабушки в моей палате менялись с завидной регулярностью, на них я постигла теорию глаукомы, катаракты, замены хрусталиков и даже — два раза — удаления глаз. Наркоз в те далёкие времена давали прям лютый, и после операций мои бабулечки, надо сказать, очень тяжело выходили из принудительного сна: кричали, рычали, теряли сознание, иногда их тошнило и приходилось ловить всё это обычным пакетом. Конечно же, никаких санитарок не прилагалось. Товарищей просто привозили в палату, сгружали на кровать и оставляли в покое. «Ну очухаются — сами придут на пост, тем более в палате лежит молодая Алла, она посмотрит». В палате нас было шестеро.

Через какое-то время я поняла, что боль ушла и пятно расходится и исчезает. Медленно, но верно… К середине срока в отделении уже лежало трое молодых: я, парень по имени Ринат и девушка Катя, с которыми мы и тусили всё оставшееся время. У них тоже были пятна в глазах неизвестной этиологии. Я думаю, это было начало рассейки, просто тогда об этом ничего не говорили. Ринат, как и я, был помешан на медицине, собирался поступать в медуниверситет. Мы брали ключи от тёмной комнаты, где, как два идиота, смотрели друг другу глаза на аппаратуре. Восторгу не было предела.

Несколько раз приезжал отец, убитый зелёным змием. Говорил:

— А чего это ты лежишь в такой странной больнице? А что случилось-то?

Приезжали друзья и Андрей, приезжала моя Ируня, к тому времени они уже переехали в Москву с детьми.

Каждый укол в глаз или за глаз сопровождался уговорами самой себя. Это было страшно, ну а куда деваться?.. Ну и, что уж скрывать, это больно. Особенно напрягало, что ты смотришь в глаза врачу, а он тебе лупит в глаз — треш. После укола надо было сильно прижать ватку к глазу, чтобы не было синяка. Пока синяков не было, хотя делали в основном практиканты. И вот последний укол — какая радость! Софья меня пригласила в тёмную комнату, позырила, осталась довольна результатом и сказала:

— А пойдём-ка, Алла, я тебе и укол последний сделаю.

— Да пошли.

«Врач всё-таки», — подумала я. Софья со всей своей офтальмологической точностью влепила укол — и так больно, что у меня прям слёзы выскочили. Сижу в коридоре, с ваткой, больно, рядом Ринат:

— Ну ладно тебе, она ж врач. Терпи, я тоже пошёл за последним…

Вылетел он из процедурки, как будто ему кто-то в глаз зарядил!

— А что так больно-то?

— Так а я тебе о чём?

Мы сидели вдвоём с ватками и нервно хихикали. И тут, глядя друг на друга, мы в один голос:

— Ой, а что это у тебя?!

Гигантские синяки расплывались под уколотыми глазами и у него, и у меня. И это последний укол. А я-то переживаю, что мне в городок ехать, к Андрею, к друзьям!

Выписывалась я с огромным бланшем под глазом, но без остаточных явлений. За мной приехали мама с Ируней. Сначала я очень переживала, как поеду в метро с таким синяком. (Вот сейчас бы даже и не заморачивалась, а тогда…) Ируня дала мне свои очки от солнца, но, поскольку зрение уже тогда было не очень, идея оказалась так себе. Я плюнула на всё и поехала просто так. Я, конечно, уже представляла, как уеду в Кубинку и увижу Андрея.

25

Конечно же, после глазной больницы я намылилась в городок!

Ерунда, что был ярко-синий бланш под глазом. Это же легко замазывается тональником «Балет» — старушки, помните такой? Он был одного цвета, качественный и прям навсегда. Им можно было замазать, мне кажется, и пулевое ранение, и следы от трактора, и даже расчленёнку. Я, как счастливая идиотка, влюблённая до потери пульса, собрала пакеты, рассчитала дорогу до городка по минутам и секундам с учётом туалета (да, уже началось это самое, вы поняли…) и пути от автобуса до дома и покатила в область. Бабушка только грустно вздохнула мне вслед:

— Ну куда тебя несёт? Алл, ну только из больницы, синяк под глазом. Может, не надо?

— Синяк не виден, я его замазала. А в городок поеду — там Андрей и друзья, и сегодня дискотека! Бабуль, ну очень надо, ты ж всё понимаешь…

— Не знаю, Алл, угомонилась бы ты…

— Всё, давай, бабуль, всё будет хорошо.

— Алл, ну аккуратнее там…

Я не ехала — я летела. Такое может быть только в восемнадцать! Сотовых телефонов ещё не было, соцсетей — тоже, всё на голой догадке. Приехала в гарнизон, долетела до своего дома, побежала к себе в подъезд, взлетела на третий этаж, достала ключ, начала открывать дверь. И понимаю, что он не входит в замок.

Первая мысль: «Я что, этаж перепутала, что ли? Совсем плохая…» Смотрю, нет, дверь моя, этаж мой, на стене все эти записи типа: «Алла, я тебя люблю. Любимый Владик, Дрон и так далее». В чём дело-то?.. Может, ключ другой? Да нет, у меня он только один всегда был, с зелёным шнурком… И тут меня как горячим душем обдали! Замок другой, новый вставили.

Блин, и что делать? И как так? Мне-то отец ничего не сказал! Обида… Гладкая и липкая. Какие-то мерзкие мурашки побежали по спине. «Он же был у меня в больнице, он всё видел — и ничего не сказал. Домой в Москву — не вариант, уже вечер, на улице почти темно, осень… Да я как бы вроде домой и приехала!..»

В голове менялись и кружились разные мысли, и даже хотелось расплакаться, но потом решила, что поплачу потом как-нибудь. Но делать-то что? Я, конечно же, просто сползла на первый этаж, к Наташке, нажала лбом на звонок и так и стояла, про себя думая: а вдруг её тоже нет дома? Ди-линь-ди-ли-и-инь! Дверь открылась, и с бурчанием Наташка отлепила меня от звонка:

— О-о-о… Алка, привет. Ты чего хулиганишь-то? Заходи. Чего случилось?..

— Привет. Пока ничего не понимаю. Замки новые, мне ничего не сказали, хотя мы в больнице виделись… Наташ, можно у тебя переночевать?

— Да не вопрос, заваливай. Я деда твоего видела, он замок менял, кстати. Я ещё и подумала, чего они там делают…

— Короче, поменяли. Ну и хрен с ними. Обидно, ну ладно, ничего…

— Алк, давай садись ужинать и пошли собираться. Время! Дискотека же.

После смерти мамы Наталья просто стала хозяйкой дома. В квартире всё переставила, всё переделала. Следила за папой. Дядя Лёша был очень строг и немногословен, в части его называли Лютый. Но, как часто это бывает, все строгие люди в один момент рушатся и впадают в адский и дикий запой. И это, как правило, бывало раз в год. Дядя Лёша уже давно не служил, занимался пасекой, разводил в гараже индоуток и кур. Ничто не предвещало беды. Он не пил ни грамма, не курил, но в какой-то непредвиденный момент просто распадался на атомы и запивал по-чёрному, до чертей и комы… Привести в чувства его могла только старшая сестра, которая приезжала на неделю из Калуги, возвращала запойного брата на землю, наводила шорох в хозяйстве пернатых, приводила убитую квартиру в изначальное состояние и уезжала. Теперь всё это могла делать и Наташа. Дом сиял чистотой, всё приготовлено, накрыто. Короче, молодая хозяйка.

Мы кружились у зеркала старенького, ещё маминого трюмо. Я ещё раз тщательно замазала свой синяк. Он у меня был красивенный, серо-синий, с жёлтыми переходами, одним словом — фонарь! Конечно, ухахатывались, как обычно… Потом ещё и наряжались час, шёлковые брюки и ботинки на каблуках, ну супер же! Помните такие? Они ещё типа с каким-то там рыбьим мехом.

Прибежали в ГДО, встретили всех девчонок. После больницы радости не было предела. А Андрея я не вижу, думаю: «Ну попозже придёт, обязательно придёт». Оттанцевали, отскакали… Наташа ушла с Русей, кто куда… Стоим с моей Светой у входа, идёт Ирка Володина:

— Ир, привет. А Андрей не придёт?

— О, привет! Не-е-е, у него в части объект горел ночью, они его тушили, он только утром приходил, в ночь тоже там будет.

— Вот засада, как же так… И чё делать…

— Ой, да ладно, что, соскучилась, а?

Ну всегда же эти мелкие сёстры — такие звездульки, типа это их брат такой, а ты кто такая? С гордостью смеялась Ирка:

— Так и сходите к нему, он сегодня на ближнем при́воде. (Справка: ближний привод — радиотехническое обеспечение аэродрома, даёт взлёт и посадку самолётам.) Там у них звоночек, позвоните, они откроют.

Мы со Светкой молчали и тупо смотрели друг на друга. В животе залетали бабочки, в одном месте зашевелилось шило, ну а про жопу, которая ищет приключений, я вежливо умолчу.

— Коломенская, нет… Ты же не хочешь туда сходить? Алл, ну не-е-ет… Уверена?

Я, честно, не ожидала, что Светка ввяжется со мной в эту авантюру. Совсем не ожидала. Но, когда подруга намекнула, что возможно и такое…

— А давай сходим, Светик. Ну мы быстро. Туда и обратно. И я у тебя останусь ночевать, а?

— Эх, — вздохнула Светка. — Почапали.

И мы попёрлись на первый КПП, молча, нога в ногу. На дворе половина двенадцатого, осенняя темень, лужи, грязь. Мы чешем через городок. Народу много, так как после дискотеки все тусят на улице. Встретили Наташу с Русей. Я предупредила, что останусь ночевать у Светы, так как мы на точку, объяснять нет времени, так надо. Мы, дуры молодые, возомнили себя прям штирлицами, ну или декабристками — в трудную минуту идём поддержать любимого человека! Когда нас окрикивали знакомые с вопросом: «А вы это куда идёте?» — Светка прижимала палец к губам и говорила таинственным голосом: «На точку, в часть! Тсс!»

Мы прошли городок, прошли через КПП, прошли через железнодорожные пути, по проезжей части, вдоль аэродрома — к приводу, который стоял в километре от городка в чистом перепаханном поле на, так сказать, островке за колючей проволокой. Ну, конечно же, все гарнизонные знали, что́ это там вдали. Ну вроде оно и не так далеко, вот же, рукой подать.

Идём… Болтаем… Дорога перешла в чёрное мокрое перепаханное поле. Из окна автобуса или машины оно кажется не таким уж большим, а тут нет ему ни конца, ни края. Огромные куски мокрого чернозёма в темноте просто отливали блеском, даже каким-то жирком. Мои ботиночки на каблуках — я же не просто про них написала в начале — разъезжались в разные стороны, куски земли налипали к пластиковой подошве комками, отчего ботиночки становились тяжеленными, неподъёмными…

— Блин, Алк, вот куда мы прёмся? Ну ладно ты к своему Андрею, а я-то чё там забыла?

— Не ругайся, я его два месяца не видела, в больнице только чуть-чуть, и всё. Будет твой так сидеть — и я с тобой попрусь, Светк, не ругайся…

— Некому пока так сидеть, — сморщилась Светка. (Её история любви достойна отдельной главы, об этом как-нибудь потом.)

И мы шли, плыли, как два бульдозера, по грязи. Начался ещё и мелкий осенний дождик — такой мерзенький, которого и не видно, но ты идёшь вся мокрая и сырая.

— Вообще красота, Коломенская. Ещё вот дождя нам и не хватало. С тебя бутылка шампанского!

— Свет, две бутылки, обещаю, только давай дойдём. Назад уже нет смысла, а?

Доплыли мы до точки. И тут понимаем, что по всему периметру объекта бегает огромная отвязанная чёрная собака и гавкает на всю округу, бросается на колючку, отбегает и нападает опять.

— Бли-и-ин, ужас какой!!! Я тебя щас прикончу, Коломенская, дорогая моя, — бурчала Светка.

— Надо в звонок позвонить… — мямлила я.

— Каким образом, интересно? К калитке-то не подойти, там собака сожрёт нас сейчас.

Псина и правда была знатная: чёрная, мокрая, лохматая… А может, у страха глаза велики. Становилось уже и холодно, осень как-никак, мои шёлковые брюки были заляпаны грязью по самую, извините, жопу. Ботинки тонули в глине. Спина мокрая от усилий и страха. Большая жёлтая луна плыла в чёрном небе, иногда закрывалась тёмными облаками, которые в лунном свете выглядели как рваные тряпки. И синяк! Картина маслом.

— Давай орать. Может, услышат и выйдут, — сообразила подруга.

— А давай, точно…

— Давай хором! Вот чтобы уже наверняка!

— Давай…

Собака явно решила, что это мы ей так рады, и начала гавкать ещё сильнее и отчаяннее, с раскатами и подвываниями. Мы пытались перекричать её и орали до хрипоты. В тёмном ночном поле разносилось страшное:

— Андре-е-ей-гав-гав-гав!!!

Стало ясно, что дело-то пустое: чем сильнее орём мы, тем сильнее радуется псина — и гавкает ещё громче.

— Давай орать тихо. Когда эта дворняга стихает, тогда орём громко.

Все попытки горланить на разные тона провалились. К звонку не подойти, через проволоку мы перейти боимся, там собака… Ох… Было уже просто отчаяние: столько переться, столько этого ждать, столько мечтать увидеть его — а ничего не получается.

Мы поорали ещё пару раз. Собака уже устала, просто громко, но хрипло сказала «гав» и ушла куда-то вглубь. В кусты.

— Ура, пошли ближе… — сказала осипшим голосом я.

Мы, как две партизанки, посеменили ближе к калитке, держась за какие-то горбыли, которые торчали в поле. И — о, чудо! — распахивается дверь, так сказать, бункера, и выходят три мужских силуэта с ржанием и смехом. Я уже не знала, то ли плакать, то ли смеяться, охрипла, устала и замёрзла — и слышу голос Андрея:

— Кто здесь? Вам чего надо? Шарик, иди в будку, задрал гавкать…

— Андрей, это мы, Андрей… — жалобно заблеяли мы со Светкой.

— Кто мы?! А вы тут что делаете-то? Алка, ты как сюда пришла? Блин, ну вы даёте. Бабы, вы тут как?

— Сеструля твоя сказала позвонить в звоночек — и вы выйдете. А тут собака нас чуть не съела…

— Какая собака? Шарик, что ли? Да он же добрейшей души человек, он же дурачина, добряк. А вы тут давно вообще?

Шарик ластился и облизывался, скакал выше головы.

— Ну час точно орём уже.

— Зачем орёте-то? Мы там всё равно ничего не слышим, бункер же.

— Короче, мы пришли пешком, а ты…

Я уже просто плакала, размазывала потёкшую косметику по лицу. Было обидно, как в детстве.

— Да ну хватит, не плачь, я завтра хотел в Москву к тебе ехать, соскучился, с этим пожаром вторые сутки не спим, блин. Заходите внутрь, погрейтесь хоть… Блин, так соскучился…

Андрюха обнял меня, и мы зашли в тепло и на свет. Кучи какой-то непонятной аппаратуры возвышались посреди помещения. И тут я рассмотрела любимого на свету. Огромный синяк горел у Андрюхи под глазом, а ободранный нос завершал картину… Светка закатилась смехом, держась за живот:

— Вот вы действительно два сапога пара, черти Володины.

— В смысле, Кореневская, ты о чём?

— А ты посмотри повнимательнее на свою любимую, особенно под левый глаз! На́ вот платок носовой, подотри ей под глазом и посмотри…

Да, мы сидели, обнявшись, счастливые, влюблённые и с одинаковыми синяками под левыми глазами. Да и плевать, я же дошла, смогла. Господи — «дошла»! Вот у здорового человека не возникло бы такого счастья.

В два часа ночи мы припёрлись к Светке домой. Мама её тихонько вышла в коридор и, кутаясь в серую шаль с длинными кистями, заспанным голосом спросила:

— Девочки, а вы где были?

— На точке! У Володина!

— В части, что ли?

— Ага…

Светка повернулась спиной и начала снимать ботинки. Через всю её кожаную куртку шли отпечатки лап Шарика, грязные и беспощадные.

Мама Светы улыбнулась.

— С ума сойти, дурочки… Ужин на столе, если будете. А вообще, идите спать, я всё постелила.

26

Я так и моталась в городок. Иногда приезжал Андрей ко мне в Москву. Бабушка только говорила:

— Сколько же этих женихов буду принимать? То к Наталье (моей маме), то к Иринке (моей Ируне), а теперь и Алка наша доросла, женихи ходят.

На что я с гордостью говорила:

— Не женихи, а жених, он один. Не надо тут…

С отцом я практически не общалась, не виделась тем более. После выставления меня из квартиры и установки новых замков, пока я была в больнице, общаться с ним не хотелось совсем. Это было безумно тяжело, это давило — обида на предательство, что ли. Думаю, что виной был ещё и молодой и максималистский возраст.

Папашка бесконечно звонил на городской телефон, почти всегда пьяный, говорил какие-то небылицы типа «еду сейчас по Китаю» или что-нибудь подобное. Караулил маму с работы, угрожал. Мы с ним как-то встретились, он выследил меня в универе. Разговор не получился совсем. Когда речь зашла про ключ от квартиры, я услышала:

— Нет, у тебя своя жизнь, у меня теперь своя.

А когда я сказала, что надо как бы на что-то учиться (я на платном отделении), то получила ответ:

— У тебя теперь другой папа, вот у него и проси.

Вечером я сидела и всхлипывала, что денег на учёбу отец не даёт, на что Константин сказал своё коронное:

— Ну-ка, хвост пистолетом! Заплатим, не реви. А то, что вещи не отдал — плевать, пусть подавится.

Ну и ладно, рассудила я.

В пятницу после обеда я неслась с сумками в городок, останавливалась у подруг: когда — у Светки, когда — у Наташки, когда — у Жанки. Все уже, конечно, знали мою историю. В конце концов Галина мама строго сказала:

— Хватит мотаться по всем, приезжай и ночуй у нас, и всё!

Таисия Иннокентьевна была значительно старше моей мамы. У Галки был ещё старший брат, старше Галки на тринадцать лет, он давно жил в Москве со своей семьёй. На благодарственные слова моей мамы тётя Тася отвечала:

— Наташа, перестань уже, я что, девчонок наших не знаю? Пусть приезжает, и всё. Может, когда-нибудь и вы мою Галку поддержите, всякое может быть в жизни.

В этот год Галка, Ольга и типа я сообщили, что мы летом выходим замуж. Галюня банально познакомилась в электричке с молодым человеком из другого городка на тринадцать лет старше, который был очень основательным и очень хорошим. К Галке относился как к нежному цветочку, холил и лелеял, покупал ей только красивые вещи и подарки. Короче, как к Дюймовочке.

Перед зимней сессией я загремела в госпиталь с обострением — опять нога. Уже и пришло чёткое осознание того, что да, я болею и надо срочно что-то с этим делать, потому как перестали исчезать остаточные явления, маленькие и мерзкие.

В один из дней к нам в палату положили наикрасивейшую женщину. Она поступила с болями в бедре, ну или седалищном нерве. Звали её Надежда Ивановна, работала она в этом же госпитале цитологом в лаборатории, в основном через неё проходили раковые стёкла. Она ещё говорила:

— Онкология, конечно, страшна, но вы не представляете, какие это красивые клетки!

Я думаю, это сугубо цитологический взгляд. Очень умная и грамотная дама, не употребляла мяса (тогда это было чем-то запредельным) и очень верила в Бога. И между делом подарила нам с соседкой по иконке.

Тогда я не поняла этого жеста, просто молча поблагодарила, я же помнила матушку Людмилу. А смотрела на Надежду и думала: «Господи, ты такая красивая, молодая…» Каждое утро, пока мы ещё спали, она уже сидела с плойкой, накручивала волосы, подкрашивала глаза, красиво одевалась и шла на уколы и процедуры. «Какой, на фиг, Бог? Почему же Он тебя не лечит? Почему мы все болеем? Ну какой Бог?»

Я тогда, конечно, не знала всех этих духовных догм, да и вообще ничего не знала и не понимала в религии. Мужчины в нашей семье все военные и политработники, я была законченной и идейной пионеркой, которую приняли в пионеры в первую очередь! Это всё будет потом, а пока Надежда выдала мне книжку и рекомендовала её прочитать, так как всё равно в больнице… Книга была какой-то философско-религиозной, я уже и не помню.

Я выписалась. Девяносто пятый год, расцвет шарлатанов, магов, колдунов, экстрасенсов. Божечки мои, к кому я только не обращалась: к каким-то знахаркам, бабушкам и колдунам, волновым психотерапевтам… Конечно же, все обещали меня вылечить и поставить на ноги навсегда.

В какой-то из дней домой пришёл Константин и сообщил, что в Москве есть какой-то необычный человек, который лечит иголками, что он делает чудеса и даже, по слухам друзей, выводит тяжёлые металлы из организма. Да-да, первые маркетинговые слова в так называемой медицине, которые вообще непонятны и проверить их нельзя, поскольку нет ни интернета, ни отзывов на сайте, есть только советы друзей.

И, конечно же, я поехала в центр Москвы к этому Валерию Дмитриевичу. Маленькая однушка, оборудованная под кабинет, кучи дипломов, всяких китайских атрибутов, драконов и извечный запах травы. Ну его же перепутать невозможно. И Валерий, конечно же, взялся за моё исцеление. Лечил он по системе «Су-Джок», имел какую-то китайскую степень мастерства. По сорок пять маленьких иголок он загонял в мои пальцы!

Безусловно, было очень интересно, очень больно и, честно скажу, дорого. И, как вы понимаете, конечно же, мне не могло не помочь, ведь я так в это верила, верили все мои домашние и родные. Я же не могла их подвести… Три раза в неделю после универа, как на работу, я ехала к Валерию Дмитриевичу. Сидела в живой очереди таких же страдальцев, которые верили в чудо, отдавали свои доллары и верили, верили…

Мне реально становилось лучше (хотя мы же с вами понимаем, что я просто входила в стойкую ремиссию, болезнь у нас такая, я много ходила пешком, много моталась по Москве и области, натренировалась). В один из дней, когда я спускалась по лестнице, меня обогнала дама в чёрно-бурой шубе, шляпе и чёрных очках. Я отстранилась к стене и поняла, что сверху спускается Лариса Долина. От неожиданности я отчеканила:

— Ой, здрасте!

— Ну здрасте… — вяло ответила Долина.

Она, конечно, куда-то бежала по очень важным делам, уселась в огромную чёрную машину, которая ждала её возле подъезда. Когда я взахлёб рассказала это Валерию, он ответил:

— О, Лариска на месте. Потом зайду к ней, передать что-то надо. Хорошо, что сказала…

«Нормально так… „Зайду к ней“», — думала я.

Мы весело отпраздновали Новый год, запускали салюты (они тогда только появились), орали «ура» на весь городок. Отмечать начали по времени Улан-Удэ, так как оттуда родом была тётя Тася, потом пошли к родителям Андрея, пили «тон с джиником», а потом уже компанией друзей гуляли дальше.

Ну и, конечно, после такого я сильно заболела гриппом — и действие чудо-иголок прошло, как с яблонь цвет. Стала уставать и подтягивать ногу…

К весне я чётко поняла, что замуж идти не готова и боюсь, хотя безумно люблю своего Козерога и не представляю своей жизни без него. Мы поговорили с Андреем и отложили свадьбу ещё на год.

Девчонки мои усиленно готовились к своим свадьбам. Галка и Ольга пытались переплюнуть друг друга, это было так волнительно.

А к концу весны мы узнали страшную новость: у Таисии, Галкиной мамы, обнаружили рак четвёртой степени… Она сгорала на глазах…

Таисия умерла прямо в канун Галиной свадьбы. Естественно, торжество отложили на год. Это был удар для всех… В голове звучали слова Таисии: «Может, когда-нибудь и вы мою Галку поддержите, всякое может быть в жизни». Галку поддержал Саша, её несостоявшийся муж. Он переехал к Галке и её престарелому папе.

К Ольге мы на свадьбу не попали. Так как Козерог мне предельно ясно сообщил, что свадьбу, конечно, мы почему-то отложили, но путёвки в пансионат в Адлер уже куплены (заботливая мама Нина позаботилась) и он едет точно, а я могу со своей путёвкой делать всё что захочется. А-а-а… Как… Без меня? А я?..

Я пошла на поклон к маме (ну такие времена и воспитание тогда, сами понимаете).

— Ма-а-ам, а можно я с Андреем поеду в Адлер?

— Да, конечно, поезжайте…

Я совсем не ожидала такой маминой реакции. Ну она же мама, она всё знает, всё понимает. Под цоканье языком Вали:

— Они же не муж и жена, а на юг улетели вместе!!!

Городок, одним словом.

Летом я выдала маму замуж. В загсе плакала как маленькая девочка, мне всё ещё не верилось, что так бывает, что люди могут встретиться вот так…

— Мам, а где дети должны в загсе стоять?

— Аллочка, когда родители женятся, детей ещё нет…

На юге родители отдыхали рядом с нами. Чем заложили традицию нашей новой семьи — на юг ездить вместе. На машинах. Константин плохого не посоветует!

27

Ну приехали мы, конечно, в Адлер, красота…

Но я-то теперь в официальных отношениях с товарищем склерозом. Там-то он и показал свою дрянную сущность. Он как бы и раньше это делал, но после лечения я о нём забывала. А тут он дал понять, что отныне я не самостоятельна в своих желаниях и делах: если он позволит — всё будет, если же нет — тогда терпи.

Жара страшная, адская. Кавказ, влажность сумасшедшая, раньше я этого и не замечала, а тут… Мы подъехали к корпусу, а он на горе! И к нему подниматься по шикарной лестнице, пролётов эдак двенадцать — короче, как на восьмой этаж! Я виду, конечно, не подала, а только удивилась:

— Ну надо же, как высоко! Такие лестницы! Ой, ну надо же… А где же море?

— А море — вон там!

Это кто-то из отдыхающих нам показал в сторону моря. Я обернулась и поняла, что надо идти через проезжую часть, потом — через железнодорожные пути, потом — через зону ларьков и аттракционов с ресторанами и диско-барами…

— Минут двадцать — и вы на пляже, красота же… Тут недалеко.

— Здорово… Да уж…

Ну, может, здоровым людям и недалеко, но мой Склерозушка так не думал. Ему было жарко, душно и как-то тяжело. До моря ещё нормально, но после начались остановки по дороге, хватание Козерога под руку и посиделки перед этой грандиозной лестницей, после подъёма, потом ещё отсидка на лавке перед корпусом. Но в целом всё было отлично.

В один номер нас, конечно, не поселили, так как штампа в паспорте ещё не было. Меня поселили на втором этаже (слава богу), Андрея — на восьмом. У меня была отличная возрастная соседка, через неделю она съехала, и ко мне до конца отдыха так никого и не подселили.

В один из дней в дверь постучали. Мы открыли — на пороге стоят мама и Константин. Я, конечно, Константина уже неплохо знала, но что они найдут нас в Адлере, переедут к нам и заберут нас ещё и гулять по Сочи…

— Ну что, отдыхающие, собираем вещички дня на три и уезжаем к нам в Сочи. Там большой дом у друзей, места много.

И мы уехали к ним. Гуляли по ночному Сочи, купались в море рядом с домом, мужчины ездили на рыбалку, вечером из свежевыловленной ставридки делали какие-то вкуснющие блюда… Короче, всё было здорово. Склерозушка куксился и помалкивал. Я, в свою очередь, тоже особо не лезла на солнце, купила себе даже шляпу.

Под конец отдыха организм выдал температуру на пустом месте. Вот тридцать восемь и пять — и хоть тресни. Не сбивается ничем. Как окажется потом, Склерозушке не нравился климат. Но, поскольку меня ещё невозможно было остановить, он выдал такое. До отъезда домой на поезде я два дня пролежала, как дохлый кот, в номере.

Приехали мы в начале сентября. Универ уже начался. Козерог мой любимый уехал к месту службы в городок. Я осталась в Москве у бабушки. Её вместе с дедом не было, они собирали урожай на даче за двести километров от Москвы. Ируня с моими братиками получили квартиру и уехали к себе в Марьино. Родители были у себя.

И как начался у меня откат, отходняк от отдыха… Депрессия, слёзы… Никогда ещё со мной такого не было. Все эти мысли: «А что же дальше? А как быть? Склероз забрал у меня здоровье!» Всё это крутилось день и ночь. Я, наверное, тогда в полной мере осознала и поняла, что это всё не шутки и не приколы. Слава богу, не было интернета. Я бы с ума сошла.

Но в универ я тоже поднять себя не могла. Дома никого, сотовых нет, тишина. Телевизор я не включала, магнитофон молчал, в магазин я не ходила. Короче, в таком коматозном состоянии я проспала неделю. Вставала попить из крана и попи́сать, прошу прощения. И оно спалось, прямо плющилось… Со снами, сюжетами… Я пила воду и падала на бабушкину кровать, заворачивалась, как в кокон, в одеяло и спала… Ни о каких таблетках и речи быть не могло, да их тогда и не было…

Помню, что раз встала — и так захотелось есть! Не найдя ничего, я взяла в кладовке банку оливок и просто съела их большой ложкой, попила и легла спать дальше с чувством выполненного долга.

Дней через пять стал трезвонить городской телефон — стало ясно, что одногруппники меня в покое не оставят.

— Алло-о-о… — мямлила я.

— Аллочка, ты в универ собираешься или нет? Я скучаю…

Звонил мой самый первый верный друг Вова Никулеску.

С ним мы познакомились в первый день поступления. Вова — очень крупный молодой человек и немного постарше меня. В первый день он почему-то уступил мне место в коридоре, и по одной фразе я поняла, что парень из Молдовы. Служба с отцом в далёкой советской Молдавии наложила отпечаток на всю мою жизнь. Я помню даже запах Молдовы, помню людей, помню атмосферу жизни там. Это самые молодые осознанные годы — с восьми и до тринадцати. Так что молдаванина я услышу даже в толпе.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — сказал тогда молодой человек. — Я Владимир.

— Молдова? А я Алла.

— Ну да, Кишинёв.

— Ну супер, а я жила в Маркулештах.

— А у меня там сестра!

Так и познакомились, задружились, а потом и вся наша многонациональная компания. Я уже вам рассказывала. Вот они все и звонили по очереди, пытаясь получить ответ, куда я делась.

— Алл, ты чего не появляешься-то? Ты там не замуж вышла, Алл? Мы скучаем.

К концу недели стало понемногу отпускать… Пришлось привести себя в порядок и ехать в универ. По приезде в деканате мои друзья сообщили, что намечается схемка и возможность перевестись из негосударственного вуза в Государственную академию сфера быта и услуг на юридический факультет без потери года. Надо всего лишь пересдать сорок экзаменов, всего-то. То есть меня включили в работу и учёбу с первых минут.

Нам, конечно, упростили немножко саму процедуру сдачи. Мы тянули билет в деканате, готовили ответ дома и сдавали на следующий день. Думаю, такое было возможно только в девяностые! Про медицинский я, конечно, уже и не думала… Эту мечту я поставила в планы на следующую жизнь. Зато я пошла на уголовку и криминалистику. Потому что там были судебная медицина, судебная психология, судебная психиатрия, судебно-медицинская экспертиза, патанатомия, танатология… Ну отпад же!..

Ну и, конечно, я была бы не я, если бы в моей жизни не случилась, так сказать, чертовщинка. А как без неё? У нас начался новый предмет. В аудиторию вошёл толстый мужчина в длинном песочном плаще, в песочном берете, с белой тростью и портфелем. Белоснежные седые локоны рассыпа́лись по спине. Я сидела на первой парте, подперев голову ладонями. Мужчина наклонился ко мне и тихо сказал на ухо:

— Девушка, у вас большие проблемы со здоровьем. Я это сразу увидел по вашим длинным пальчикам и длинным ногтям.

— Ну… Есть такое… Да…

— Скажите, уважаемая, как вас зовут?

— Алла… Коломенская…

— Не-е-ет, так нельзя. Это имя не ваше, оно вам мешает. Я запишу вас в журнале как Анна Коломенская. Не обижайтесь.

— Да как удобно…

Дело в том, что неделю после рождения я и была Анной. А потом мама услышала анекдот про Анку-пулемётчицу, подумала, что будет Нюрка, и решили назвать Аллой.

— Так я вам и говорю, не ваше это имя. Записываю: Анна. После лекции, если хотите, подойдите ко мне, пообщаемся.

— Спасибо, хорошо…

Ну, конечно же, я была немного в шоке. Подруга Ирка тут же загорелась:

— После лекции пойдём вместе.

После лекции мы подошли к нему и проболтали о какой-то фигне. Моей Ирке он принципиально ничего не говорил, а потом начал рассказывать о каких-то гороскопах. Этого я уже не слушала. Потом он спросил:

— Анечка, может, у вас есть какие-нибудь фундаментальные вопросы?

— Есть, да…

— Давайте.

— Я замуж собираюсь. Стоит ли мне это делать?..

В Козероге я не сомневалась ни на минуту — просто думала: а надо ли всё это мутить? Может, я развалюсь через месяц.

— А фотографии у вас нет, случайно?

— Случайно есть… — Маленькая фоточка из военного билета, три на четыре, лежала у меня в кошельке. Я протянула её преподавателю: — Вот.

— Ну что, моя дорогая, даже не думайте и не раздумывайте. Вот ходят по земле две половинки — вам повезло, и вы встретились. И он, кстати, будет отличным отцом. Всё, девочки, я пошёл, уже опаздываю. — Встал и пошёл по коридору.

Ирка бежала за ним, на ходу доставая фотку своего Лёшки:

— А можно мне? Можно? Ну пожалуйста!

— Можно, только быстро.

Ира протянула фотографию. Препод посмотрел сквозь тонкие очки:

— Бегите от него, рыбонька моя, он вас обманывает.

Ирка скривилась и убрала фотку в карман:

— Да ну вас на хрен, никто меня не обманывает.

А он обманывал. Об этом мы узнаем через три месяца…

28

Ещё одна моя подруга после потери мамы стала полноценной хозяйкой в доме.

Галка готовила, так же как и мама Таисия, стирала, убирала, наводила уют, следила за папой, ну и, когда приезжал Саша, за ним тоже. Папа Галюни — очень интересный персонаж. Он всегда сидел на кухне, ел или курил папиросы (именно папиросы) и жадно читал книжки, всё подряд, на автопилоте протягивая руку, куда ему подавали тарелку с едой, а он всё продолжал читать, есть и курить.

Единственное чёткое слово из уст дяди Жени — это слово «Боня». Остальные слова разбирали только Галка и мой Андрей, кстати. Боней звали всегда счастливого и радостного пёсика-баллончика, который любил всех без исключения, даже когда усердно гавкал.

Дядя Женя имел 412-й «Москвич», горбатый и надёжный, бежевого цвета, деловито на нём ездил на дачу недалеко от городка и на работу за Таисией Иннокентьевной. Рядом всегда сидел почётный штурман Бонька.

После смерти жены дядя Женя катался только на дачу и в гараж. Он давно уже был военным пенсионером, мог себе позволить. На меня он не обращал никакого внимания, даже и не замечал, не здоровался. Жил в своём коконе — о чём он думал и чем жил, мы не понимали.

Как-то Галя купила только появившийся в продаже гель для волос, клубничный, в прозрачной банке, и на этикетке нарисованы большие клубники, запах тоже ярко-клубничный. И поставила ценный товар в холодильник. По приходе домой застала красивую картину: дядя Женя сидит, как обычно, на кухне, намазывает хлеб гелем для волос и уже собирается отправить всё это в рот. Хорошо, что Галя вовремя зашла.

— Папа, нет! — заголосила Галя.

— Так я думал, это варенье, клубники же нарисованы!

— Пап, это для волос.

— А зачем в холодильник тогда поставила?!

— Пап, так надо…

Поздно вечером Галюня гуляла с другом Бонькой и услышала в кустах какой-то писк. Боня рванул на звук. В кустах мяукал маленький серый комочек с огромными зелёными глазами. В свете последних событий Галка решила оставить кошечку у себя. Боня не возражал, дяде Жене было всё равно.

Кошку окружили заботой, назвали Изольдой, в семье просто Изей, купили ей множество игрушек, шлеек и мисочек, даже лоток у новой гражданки был в виде большой розовой раковины — где Галка нашла такую, непонятно. Жили дружно, спали вместе. Изя так и осталась крошечной, очень маленькой кошечкой.

***

Я шла по городку от остановки, когда из-за поворота вдруг появился большой живот, а потом вышла моя Ольга. Ну Оля была бы не Оля, если бы сразу после свадьбы не забеременела.

Живот у неё был просто неимоверных размеров. Ольга увеличивалась как на дрожжах, сильно отекала и постоянно ела, всё подряд. Токсикоза у неё не было, чувствовала себя отлично. Поскольку в те далёкие времена было не принято покупать одежду для беременных (она, может, и была, но в военном городке на это смотрели проще), Оля не влезала ни во что и поэтому носила спортивные штаны мужа. Штаны очень клёво налезали на Ольгин живот. А сверху — старушки помнят — свитер, чёрный, с орнаментом а-ля ковёр, с длинными лохматыми кистями по низу изделия. Даже обручальное кольцо Лёлик носила мужнино, своё не налезало.

От этого гардеробчика Оля была ну очень больших размеров, но такая клёвая! Мы встретились, посмеялись над размерами подруги и пошли вместе к Галке. Нас встретил счастливый Бонька, с лаем он прыгал и на Ольгу, и на её большой живот.

— Ну что, попьём чаю? — спросила Галя.

— О, давай. И варенье осталось мамино, с ранетками? — спросила Ольга.

Мамино варенье — это варенье из яблок-ранеток, которые прям целиком, с веточками варятся в сиропе. У всех же семей есть какие-то свои личные угощения и секреты, которых нет у других. Так и у Гали — мама её, Таисия, варила всегда это варенье, мы почему-то так его любили…

— Да, последние три банки остались, папка из гаража привёз, — ответила Галка.

— О, давай… И чаю… Мне только чашку побольше… И хлебушка нет?.. — заныла беременная Ольга.

— Господи, а может, ещё и колбаски для завершения картины? — поинтересовалась Галя.

— А давай и колбаски, чё уж… Рожу — похудею, — констатировала Оля.

Галюня достала из шкафа хрустальную вазу на ножке и из банки ухнула туда варенье. Карамельно-коричневый сироп растекался по вазе, как зеркало. В нём тесно-тесно, как большие глянцевые бусины, плавали ранетки с хвостиками и розовыми бочка́ми.

— Блин, какой кайф, девочки… — щебетала Оля.

Галюня поставила на стол тарелку с порезанной колбасой и свежим белым хлебом.

— У-ух!!! — ликовала беременная подруга.

Так есть, с таким чувством и смаком, могут только беременные. Ольга укладывала колбасу на мягкий хлеб, кусала, запивала чаем, двумя пухлыми пальчиками ловила в вазе за хвостик яблочко и отправляла его в рот. Складывала веточки от ранеток на стол горкой. От такой живописной картины становилось хорошо и как-то тепло внутри нам всем. Но наше чаепитие прервалось противным мявом Изи — кошка истошно кричала, и создавалось впечатление, что у неё сели батарейки и звук запаздывает и хрипит, выходит откуда-то изнутри. Животное изгибало спину, задрав худосочный хвост, и пятилось по коридору.

— Галь, а это чего она? — спросила я.

— Чего-чего, кота хочет. Выросла моя Изя, не знаю, что и делать. На улицу к котам — жалко, она ж принцесса. Может, поорёт и перестанет.

— Да уж, дела, бедная девочка…

— Надо ей кота на дом принести, — сообразила Ольга.

— Ага, а потом лечить от блох и лишаёв?!

— Знаете что, девочки, я, как женщина, и, заметьте, беременная женщина, спокойно смотреть на это не могу. Это ж инстинкт. Ну плачет кошка! Я сейчас за Максом схожу, моим котом, он наверняка дома спит, не гуляет.

Ольга с усилием вытащила свой большой живот из-за стола, закинула в рот ранетку и сообщила, что сейчас придёт. Мы сели ждать. Изя продолжала горлопанить в коридоре. Бонька понимающие смотрел на наш бабский коллектив и даже голову наклонил на бок. Минут через двадцать раздался звонок. Галя обратилась к Изе:

— Всё, бедолага, твоим страдания конец, жених приехал, приведи себя в порядок.

Я открыла дверь, и — о, чудо! — на пороге стоит огромная Оля, в ковровом свитере, на её большом животе сидит массивный серо-белый кот Макс. На локтях Оли висят пакеты с лотками, наполнителями и жрачкой для жениха.

— Ой, ну и жирёбище же ты, Макс! Запыхалась, пока донесла тебя к месту разврата. Иди, здоровайся, жирный…

Ольга опустила кота на пол, а следом и пакеты.

— Галь, я тут лоток принесла и рыбных наборов штук пять. Чтобы он твоих не объедал, а то мало ли.

— А вы что, надолго? — осторожно поинтересовалась Галя.

— Ну пока у нас с тобой не наметятся общие дети, — заржала Ольга.

Справка: Макс жрал только наборы для рыбного супа. Их продавали в коммерческой палатке у нас в городке. Состояли они из обрезков горбуши: голова, хороший хвост и плавники, ну и шкурки всякие. Для кота — идеально, и стоили они сущие копейки. На них Ольга и подсадила маленького подобрыша Макса. И вот котик рос-рос — и вырос пуфик, а не кот, невероятной красоты. Спустя двадцать лет я понимаю, что Макс был копией моего кота, только нашего купили как британского биколора, а на самом деле это кубинский помоечный. Где-то в пятом поколении, может, и пробегал британец, но это не точно.

Оля, как ледокол, ходила по квартире, расставляя лотки, миски, и в холодильник положила рыбу для сиротки. Макс, офигевший от скорости смены декораций, немного стрессанул. Новая двухкомнатная квартира — он-то жил в однушке. Новые люди, новая собака и какая-то маленькая кошка. Он носился как сумасшедший по комнатам, кроватям и креслам. Нелёгкая его занесла в ванную, где заботливыми женскими руками были выставлены лотки: розовая открытая ракушка Изи и брутальный зелёный сральник мистера Макса.

Бедный офигевший кот решил показать этим несчастным, кто в доме теперь власть, и смачно уселся в Изину ракушку. Вылез из неё, зачем-то выскреб весь наполнитель на пол и навалил, так сказать, по-мужски, много и богато. Потом попытался засыпать весь наполнитель обратно — скрёб, как маленький усатый экскаватор. От напряга ничего не получалось, тогда он от злости и позора разрыл ещё и свой лоток, выкинул всё на пол и с чувством выполненного долга явился на кухню.

И тут, по-моему, у Макса заиграла музыка в голове и запели птички. Перед ним стоял на полу поднос, на котором стояли четыре (!!!) миски: две — Бонькины и две, с золотыми каёмочками — Изины. А рядом стояли миски Макса. Это был праздник какой-то, Макс ликовал. У него новый дом, без Ольги с тапком, а только с какой-то маленькой девушкой и маленькой кошкой (собаку он принципиально не замечал, хотя Бонька носился тоже как угорелый, подлизывался к новой власти). Макс принялся жрать: сначала — с Изиной тарелки, потом — с Бониной. И закусил это всё рыбным набором.

— Макс, позорище, ты что творишь? Я тебя зачем принесла? Ну-ка, вали с кошкой общаться!

— Ну, может, ему страшно в новом доме, — пыталась заступиться Галя.

— Да хрен его знает. Как с цепи сорвался, мрак какой-то…

Макс сожрал всё, что было в мисках, и нагло, по-хамски треснул Боньку по белоснежной морде. Прошёл мимо Изи и скрылся в родительской комнате под наши ошарашенные взгляды. Изя, как невеста, побежала следом за женихом. Мы выдохнули. Ну, кажется, началось…

В комнате было тихо. Мы не выдержали и пошли позырить, как там дела. И бинго! Макс мертвецки спал на родительской двухспальной кровати, при этом он ещё громко сопел и храпел. Изя сидела рядом, как охранник, и не понимала, зачем к ним, в их сказочный мир, принесли этого жирного. Бонька деловито гавкал на гостя. Но Макс этого не слышал. Он спал.

— Устал, перенервничал… — заступалась Галка.

— Галь, он что, пылесосил у тебя тут или мебель перетаскивал? Не, он её чё-то не захотел… — сказала Ольга.

Ночь прошла, Максик так и проспал с дядей Женей в одной кровати. Изя, кстати, тоже. Утром дядя Женя выдал Гальке:

— Какой хороший кот! Я сварил три куриных головы — Боньке и этим двум. Так он отобрал и у собаки, и у Изьки и всё съел. Очень хороший кот.

Следующий день Макс провёл в таком же режиме. Он жил как в санатории: много ел — за троих, много спал, регулярно ходил в туалет — тоже за троих. И почему-то совсем не просился гулять. Изя успокоилась или же разочаровалась в мужчинах-котах. На третий день Галка попросила Ольгу забрать горе-жениха, так как Бонька ел уже только за руку с Галкой, потому что жирный постоянно задирал пёсика.

Ольга пришла за Максом и сказала:

— Ну я же говорила, что он её не захочет. Изька, давай толстей, а то, как у Галки, одни глаза горят.

Забрала хулигана домой, но Макс, мне кажется, остался бы ещё и на вторую смену.

Потом Ольга моя говорила:

— Зачем я коту такое клёвое имя дала? Лучше бы сына так назвала.

29

Ну что же, весна началась.

Я приехала из универа домой, захожу… Приехали бабуля с дедом с дачи. И на кресле сидит мелкий котёнок, полосатый, серый.

— Боже, бабуль, это кто?..

— Алл, знакомься, это Даша.

— Бабуль, ты привезла котёнка?!

— Ну такой хороший, Зинка-соседка принесла. Я же знаю, как ты любишь, тебе на недельку привезли. Потом заберём на дачу опять.

Котёнок был такой клёвый (хотя для меня плохих котов не бывает)! Серый, в полоску, с белой грудкой и носочками, усы как антенны и зелёные глаза. Классика, базовая комплектация. У нас в семье, по крайней мере у бабушки, животных не было никогда. Бабуля считала, что животных держать в городе, в квартире — это мука и для животных, и для хозяев. Ну не до этого было всю жизнь. А тут почему-то эта мелкая Даша приехала. Конечно, радости не было предела.

Через неделю кошку на дачу не увезли, она осталась дома. Малость подросла, стала хулиганить, как полагается маленьким детям. Мне даже казалось, что животное как-то отвлекает меня от мыслей о болезни.

В один прекрасный момент Константин играл с Дашей на диване (а он заядлый кошкофан, да и собак любит, всю жизнь они были у них и в доме, и на службе) и с радостью сказал:

— Какая же это Даша? Это ярко выраженный кот — Даш!!!

— Как это — Даш?

— Ну как обычно, кот это. Да вон посмотри.

— Ну да, кот… Дашик…

Наверное, с неделю все никак не могли привыкнуть к этому Дашику, пока не было принято решение назвать кота просто Васькой. И самое главное, что это понравилось самому коту. Ну, нам так показалось.

***

Как это часто бывало в те далёкие годы, по пути из универа что-то меня занесло на Царицынский рынок. Я слонялась между рядами — ну так, просто поглазеть. Шмотки всякие, обувь на страшных платформах. (Я про них даже уже и не думала, так как понимала, что проблемы с ходьбой и равновесием уже имеются — мне, конечно, тоже хотелось такие, как и всем молодым барышням, но…) И вижу их!!!

Небольшая платформа переходила в толстенный каблук, но переход не адский, а такой себе, нормальный… Вроде даже устойчивые. Блин, как же хотелось их купить сразу! Но я успокоила себя: «Погоди, не спеши, надо ещё померить и посмотреть. Может, ты и стоять на них не сможешь». Я, как кот на сметану, ходила вокруг продавца, смотрела, кумекала… Ну меня поймут девочки, ну всегда же есть такие вещи, в которые влюбляешься сразу, но что-то мешает.

Я примерила эти туфли, походила по картонке, попрыгала… Вроде устойчивые и удобные. Кожаные, опять же. Ну платформа. Я уехала домой ни с чем. Вечером рассказала маме про мою любовь. Мама, как обычно, приняла верное решение: завтра обязательно поедем и посмотрим, что там за любовь.

Следующего дня еле дождалась, и мы поехали и посмотрели. Решили купить. В конце концов, не такие уж они и высокие, но красивые, сил нет… Я прикупила себе ещё и юбку джинсовую, бежевую, на пуговицах спереди, да ещё платформы… Звезда, одним словом.

Такая я моталась в универ и в городок, но следила за каждым шагом. Как-то мы договорились с мамой, что после универа я приеду к ней на работу, не помню зачем. И вот выруливаю я из метро, иду вся такая красивая (вот нравилась прям себе), иду-иду, поднимаюсь на бордюр, нога складывается пополам — и я лечу носом в асфальт.

Клянусь, я не только почувствовала, как трескаются кости, но и услышала это. Рядом стоял курил мужик, а я лечу. Он как курил, так и курил, а я растянулась на асфальте. Как же было обидно! И почему-то стыдно. Может, из-за короткой юбки. Я поднялась с лицом, как будто ничего и не произошло. Ну подумаешь, подвернула ногу, с кем не бывает… Презрительно посмотрела на мужика — типа «козлина, мог бы и поймать, мимо тебя же пролетела». Ну а он продолжал курить. Я поднялась, пошатываясь, добрела до мамы, зашла в кабинет.

— Ма, я, кажется, ногу сломала, больно…

— Да подожди «сломала». Может, просто ушибла…

— Мам, точно сломала, я слышала это…

— Поехали домой, там всё решим…

Пока доехали до дома, нога стала отекать внизу. Туфлю я уже снимала с трудом. Поздно вечером приехал Константин, мы долго рылись в бумажных справочниках, позвонили и поехали в травмпункт. Это сейчас они везде и есть такси, а тогда это была какая-то жопа мира, и ещё её надо было поискать и как-то до неё добраться… Нога моя внизу надувалась, и надеть я смогла только тапки. С укоризной смотрела на туфли, которые стояли в углу.

В травмпункте отстояли в очереди, рентген, все дела. Итог: перелом двух плюсневых костей правой ноги. Наложили гипс, а потом вспомнили, что я в джинсах. «Ну не снимать же гипс теперь из-за каких-то там джинсов! Ну подпорете дома аккуратненько и снимете, какие проблемы?» Да никаких… Просто джинсы у меня были тогда одни. Новые, между прочим. Мне их Ируня только подарила. Тёмно-изумрудного цвета, между прочим! Таких ещё не было ни у кого!

Выдали два костыля, как будто их стругали прямо в этом же травмпункте больные, которые не смогли уйти или уехать домой. Идти-то с ними, ясно же, я не смогла, гипс был ещё сырой, наступать на него тоже нельзя. Константин просто положил меня на спину и дотащил до машины.

Дома джинсы распороли по шву и сняли в надежде их когда-нибудь зашить. С костылями я корячилась ходить, но безрезультатно. Ногу с гипсом я держать на весу, естественно, не могла категорически. Я ходила по дому и опиралась на гипс, на пятку. Через неделю от такой беготни гипс треснул пополам… И стал болтаться, как носок. На что Константин спокойно сказал:

— Не, ну а что такого? Это же Алла, мы даже не удивлены почему-то… Завтра едем в военную поликлинику, делаем рентген и ставим новый гипс.

На следующий день в поликлинике очень возрастной врач срезал мне остатки расшатанного гипса, осмотрел ногу, которая под гипсом стала похожа на один большой синяк, и резюмировал:

— На гипс, милочка, наступать нельзя. Мы сейчас вам поставим новый, этот вам уже большой. Отёк спал, и ваш болтается, а мы вам пришпандорим с каблучком, для удобства.

Конечно, я пыталась объяснить, что каблучок не спасёт, я тупо не могу держать ногу на весу — но меня почему-то не поняли. И вот я стою в новом гипсовом сапожке с маленьким каблучком, красота невозможная… И вручают опять костыли, но уже тёмного дерева и поновее. Это, конечно же, не спасло ситуацию. Я вышла из поликлиники своими ногами, неся впереди, как два ружья, эти новые несчастные костыли.

На следующие выходные у нас была запланирована встреча со сватами (родителями Козерога). Мама накрыла стол, всё было готово. И я, как будущая невеста, сидела во главе стола, в мягком кресле, в гипсовом сапожке на каблуке, поставленном на зелёную табуретку. Ну красота же!

Ещё через неделю гипсовый сапожок треснул посередине, каблук отлетел.

А у меня в универе зачёты, лекции — ну нет времени ходить в гипсе. Я сама срезала этот сапожок, попробовала ходить так — всё ещё больно. Никаких интернетов и аптек, где рядами лежат перевязочные материалы. Пришла на помощь бабушкина старая аптечка. В ней, как специально, лежал доисторический СССРовский широкий пластырь в большой бобине. Короче, я им туго бинтовала ногу — и так ездила в универ. Зато у меня была железная отмазка, почему же это я хромаю.

30

В начале лета мы решили подать заявление в загс. В тот самый, где расписались родители год назад и где я рыдала — ну вы помните. Сразу вспомнила, как рано утром, пока наша невеста приводила себя в порядок, Константин тихонько сказал мне:

— Алка, поехали на рынок — маме цветы выбирать.

Тогда не было такого сервиса — букеты на заказ. Надо было ехать на рынок и составлять букет самостоятельно, подбирать, что вам надо. Может, такие сервисы и были, но мы их не знали. Я как была в майке и джинсах, в них и поехала. Ходим мы, ходим, выбираем, и так холодно что-то с утра, я и говорю:

— Что ж так прохладно? Замёрзла, как зюзик…

— Так, сейчас что-нибудь в машине поищем, — ответил Константин.

Пошли к машине, стали искать, нашли только зелёную военную рубашку. Я не задумываясь надела её, застегнула все пуговицы до верха и так ходила по рынку. Ржали как сумасшедшие. Главное же, чтобы самим весело было, а другие подтянутся. Но у нас был план: купить маме самый красивый букет, чтобы наша невеста была ещё прекраснее — и у нас это получилось. Мы деловито советовали продавцу:

— Не надо нам такой длинный, как винтовка, сделайте круглый, невесте покупаем.

Продавщица, конечно, поглядывала на мой видок с недоверием. Я напоминала дезертира в мятой, но застёгнутой до верха рубашке. Быстренько собрала всё на отлично.

Ну как бы не часто же выдаёшь любимую маму замуж и подбираешь ей букет.

***

По месту жительства учреждение было, конечно же, закрыто на ремонт. Оно же и понятно, а когда ещё? Как будто летом они кому-то нужны, эти загсы. Мы решили сделать так, что я утром еду на экзамен по криминалистике, а Козерог поищет ближайший загс — туда и подадим.

На экзамене я зашла первой. Преподаватель, со свойственной ему улыбкой из-под маленьких чёрных усиков, отложил очки с носа и предложил сразу отдать ему мою тетрадь. Очень уж он меня за это дело уважал. Очень ему нравились мои конспекты с рисунками, так как я рисовала хорошо (пока рука не перестала работать), на целые развороты были рисунки и таблицы. Следы папиллярных узоров я нарисовала с пятикратным увеличением. Обводила свою руку и прорисовывала все эти «улитки» и «дуги». Пока препод листал тетрадь, которая была похожа на маленький толстый чемодан, я отвечала по билету. Называл он меня исключительно «товарищ Коломенская».

И вот под самый конец тетради преподаватель видит какие-то непонятные картинки оружия и автомат Калашникова в разрезе со всеми деталями. Ну явно нарисованные не мной.

— Товарищ Коломенская, а кто это рисовал? Это не ваша рука, это мужчина рисовал, и нарисовано не левой рукой, а правой.

Сразу видно, бывалый спец и бывший криминалист смотрит.

— Э-э-э… Ну… Это мой будущий муж, помогал готовиться, я чё-то как-то баллистику не совсем понимаю…

— Так, товарищ Коломенская, значит, замуж собралась, а будущий муж, я так понимаю, военный? Судя по рисункам.

— Ну от вас ничего не скроешь! Ну да, старший лейтенант. Сегодня после экзамена пойдём заявление подавать.

— Ну что сказать, дело хорошее, товарищ Коломенская, поздравляю. Жениху передавайте большой привет и за рисунки отлично. Парень в теме.

— Ещё бы!..

Короче, отстрелялась я на пять, спускаюсь вниз, вижу — Андрей радостный такой стоит:

— Я нашёл загс. На «Коломенской».

— Прикольно так: Коломенская выйдет замуж на «Коломенской», крестили меня в Коломенском, училась я на «Коломенской» — ну а где же ещё?!

31

Я шла по городку, когда встретила Андрея с каким-то парнем.

— Знакомься, это наш свидетель, это Вова.

«Где-то я уже это слышала — Вова…» — подумала я.

Передо мной стоял высокий парень, натуральный блондин, в длинном чёрном расстёгнутом пальто и в чёрных круглых очках, как у Богдана Титомира — помните такого? Белая чёлка падала на один глаз. Вова был слегка подшофе.

— Владимир!.. — протянул он руку с большой золотой печаткой.

— Привет. Алла, — ответила я.

— Бли-и-ин, да мы с Аллочкой давно знакомы… — сообщил Вова. — На дискотеке сто раз виделись.

— Да? А когда? — спросила я.

— Да виделись мы с тобой, сеструля моя!

Я как бы опровергать не стала. Виделись — значит, виделись. На дискотеке можно увидеть всякое. После того дня я стала наречённой сестрой Вовы. Он даже на каждой своей свадьбе (да-да, на каждой, свадеб у него будет несколько) всем родителям с обеих сторон говорил, что я его сестра. Козерог, увидев моё офигевшее лицо, заверил, что Вовка служит вместе с ним, отличный парень, просто сегодня он очень «устал» и после наряда идёт к себе в холостяцкую общагу. Мама с папой Вовы даже как-то сказали:

— Ну надо же, а у нас, оказывается, и дочь есть. Дружите, дети. Это многого стоит…

Дружим уже двадцать девятый год.

***

Началась подготовка к свадьбе. Я намекнула своему отцу, что вот, свадьба, надо бы помочь… Но получила обычный ответ:

— У тебя теперь другой папа, вот у него и проси.

Очередная оплеуха. Дед с бабкой по отцу тоже поставили меня в известность, что теперь я не имею к ним никакого отношения. Не просто же так дед сменил замки в городковской квартире.

Единственный человек (ну кроме мамы), кто в самые тяжёлые минуты приходил ко мне на помощь — это Константин. Он усадил нас в машину и повёз по малочисленным тогда свадебным салонам. Везде было всё какое-то не такое, вот не подходило совсем, да и цены заоблачные! И, когда надежды вроде бы не осталось, в самом последнем салоне тётки нам сказали:

— Вы знаете, мы только получили новые платья, сейчас точно что-нибудь подберём…

Принесли огромную коробку, ростом с меня, открыли… И — о, чудо! — то самое чувство, когда ты оказываешься в сказке. Платье оказалось настолько красивое, волшебное по тем временам! Никаких тебе бесконечных бусинок, пайеток и пиписечек со стразами (которые я просто ненавижу), а тяжёлый атлас с буфиками. Теперь главное, чтобы оно подошло — и платье село как влитое.

Тут же принесли фату и перчатки. Мой взгляд падает на ценник… И сказка, по-моему, начинает растворяться, как белый дым. Я тихонько показала маме на ярлык. Глаза в тот момент были, видно, очень большие. Мама сказала, что она отложила премию и, возможно, мы впишемся.

— Давай Костю позовём… Пусть оценит…

— Мам, ну нельзя же показывать…

— Алла, у нас же всё по-другому… У нас на свадьбе ты тоже спросила: «Мама, а где должны дети стоять в загсе?»

— Давай, зови.

Я стояла во всём свадебном облачении на маленьком подиуме, когда вошли мама с Константином.

— Не, ну и чего тут думать? Шикарно, берём! — сказал Константин.

— А цена? — мяукнула я.

— Вы хотели моего мнения? Моё мнение — берём!

Мы забрали платье — сказка продолжалась. Туфли брать не стали: ну, во-первых, они на каблуках, а во-вторых, стоили они как платье.

На следующей неделе поехали за кольцами, и прямо перед магазином мой Склерозушка решил тоже принять участие в подготовке. Ничто не предвещало беды, но нога сложилась, и я опять свалилась на прямом месте. Опять сделала вид «ну бывает, ну ногу повернула».

Свидетельницей была моя Светка, с которой мы пытались переорать собакена Шарика. С вечера она приехала ко мне из городка в Москву. Утро началось в пять утра, когда на газ поставили огромную кастрюлю с термобигудями. Женщин в доме было много, и всем надо было быть красивыми. Бабушка, мама с Ируней и Светкой. Я, как самая умная, решила спать прямо в бигудях — и, конечно же, не уснула ни на минуту. Вечером от переживаний я мылась, сидя на маленьком стульчике, первый раз в жизни. Кто же тогда знал, что через много лет это станет доброй традицией — мыться сидя…

Даже деда моего выкрали из госпиталя Бурденко под свою ответственность (он лежал там с катарактой). Ну не мог же дед не попасть на свадьбу своей единственной внучки, своего «зайца». Дед прибыл прямо с повязкой на глазу. Ируня ему выдала тёмные очки, и он ходил как дон Корлеоне, глава семьи.

Свадьба была очень красивой, сказочной, я бы сказала. Константин тогда курировал всю военную культуру в Москве. Торжество проходило в Центральном доме офицеров города Москвы. На свадьбе пели солисты Академического ансамбля Советской армии имени А. В. Александрова. Они же, по совместительству, добрые друзья нашей семьи.

Первое августа, жара страшная. Бабуля тогда сказала:

— Ну, если сегодня дождь пойдёт, жить будете счастливо.

— Да какой дождь, бабуль, ни облачка.

Когда после загса поехали на Поклонную гору, гуляли там, я поняла, что нога подворачивается и тянет. «Наверное, жарко и устала уже с шести утра, — думала я. — Нервы, бессонная ночь…»

Мама, конечно же, всё это видела и понимала. Постоянно говорила, что Алке только гипс сняли, вот и хромает. Мы ничего не скрывали. Мама даже имела разговор с Козерогом по поводу того, что у Аллы серьёзное заболевание, а надо ли… Андрей в свойственной ему сухой и строгой манере ответил: «Мы справимся».

Пройдя всю Поклонную гору, нафоткались. Оператором была моя любимая Ируня, под аплодисменты иностранцев: «It’s beautiful! It’s wonderful!» Говорю же, свадьба была сказочной. Когда ещё такое услышишь? И, конечно, пошёл дождь. Сначала мелкий, а потом и подзарядил как следует. Мы рванули к машинам, а они далеко… Нога предательски подворачивалась, шла медленно. Пока моя будущая свекровь (мама Нина) не сказала:

— Андрей, бери-ка её на руки и неси до машины, быстро…

В голове проносились разные мысли, иногда, мне кажется, даже на иностранных языках, поэтому я не понимала, о чём там речь, но, думаю, ругались матом… Короче, сумбур полный…

Козерог нёс меня на руках, быстро, все мои юбки и платья с кринолином, и тихо приговаривал:

— Ну, Алка, ты у меня после свадьбы будешь по пять километров бегать…

— Конечно, да, буду… Бегать, да…

32

И про первую брачную ночь вам расскажу.

Нет-нет, это не то, о чём вы сейчас подумали. По мотивам этой ночи, мне кажется, можно снять маленький сериал. Такой же сумасшедший и смешной, как и вся наша дальнейшая семейная жизнь, где мы пока побеждаем.

Поскольку родни и гостей на свадьбе было много и это самые близкие и родные люди, многие из них были не из Москвы. Но где-то ночевать надо было всем, чтобы отдохнувшими и красивыми отметить второй день — ну это же обязательно…