электронная
36
печатная A5
671
18+
Сказания новой Руси

Бесплатный фрагмент - Сказания новой Руси

Рассказы, сказки, памфлеты, эссе

Объем:
636 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-0683-9
электронная
от 36
печатная A5
от 671

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Геннадий Мурзин, автор книги, искренне хотел бы наладить взаимное общение с читателями. Пишите свои мнения о прочитанном либо на странице издательства, либо на электронную почту gim41@mail.ru.



Всегда лучше высказывать прямо, что думаешь, и не заботиться о множестве доказательств: сколько мы их ни приведем, они будут лишь выражениями наших мнений, а противники не слушают ни мнений, ни доказательств (Гёте).


* * *

Чтобы овладеть хорошим юмором, надо дойти до крайнего пессимизма, заглянуть в мрачную бездну, убедиться, что и там ничего нет и потихоньку обращаться обратно. След, оставляемый этим обратным путём, и будет настоящим юмором (Фазиль Искандер).


* * *

Если ум — благороднейший и полезнейший дар человека, то юмор — наиприятнейший (Джонатан Свифт).


* * *

Для лакея не может быть великого человека, потому что у лакея свое понятие о величии (Л. Н. Толстой).


* * *

Слава не может дать наслаждения тому, кто украл, а не заслужил; она производит постоянный трепет только в достойном его (Н. В. Гоголь).


* * *

Ничто так не передает чистоты человеческих помыслов, как улыбка (К. Паустовский).

Рассказы

Вымогатель

Евгений Окунев, после детального осмотра скамейки на предмет ее надлежащей чистоты, тяжело опустился.

— О-хо-хо, ноженьки мои… Совсем отказываются повиноваться… Беда, совсем никуда негодные.

Сказал безадресно. Наклонился, поднял из-под ног только что опустившийся оранжевый лист ольхи, повертел в руке, понюхал и положил рядом на скамейку. Достал из правого кармана старенькой, но чистенькой и отутюженной, без единой складочки курточки газету, развернул, разгладил сгибы и стал читать.

Минуты через две на той же скамейке примостился мужичок, примерно того же возраста, что и Окунев. Он был в вельветовой фуражке, из-под которой выбивались редкие пряди седых волос, в демисезонном драповом пальто старого покроя и резиновых сапогах, в руках он вертел суковатую палку, пользуясь ею при ходьбе как тростью.

Окунев метнул взгляд на мужичка и вновь уткнулся в газету. Окунев не жаждал общения. Он присел, чтобы передохнуть. Для «общения» ему хватает жены, которая трещит под ухом с утра и до вечера. Окунев блаженствует лишь тогда, когда по первому каналу идет бразильский телесериал «Хозяйка судьбы». Жена, увлеченная просмотром страстей вокруг донны Марии Дукарму, на час замолкает.


Мужичок, вперив взгляд в небо (он, наоборот, страдал от дефицита общения и искал повод, чтобы заговорить), покачал головой.

— И что за погода? Никак не приноровишься. Солнце укрылось за тучей — холодно, показалось — потно становится.

— Что хотите? Сентябрь, — откликнулся (скорее, из простой вежливости) Окунев, не отрываясь от газетной страницы. — Обычная картина для наших мест.

— Да-да, — мужичок закивал, — ваша правда, — он приценивающе посмотрел на Окунева и решил представиться. — Сергей Разумов, с вашего позволения.

— Евгений Окунев, если угодно, — в тон ему последовал ответ.

— Очень приятно… Вот и познакомились… Я не мешаю вам, нет? — услужливо наклонившись в сторону Окунева, спросил Сергей Разумов.

— Не стоит беспокоиться, — ответил Окунев слегка усмехнувшись, но по-прежнему не отрываясь от газеты.

— Что-то интересное, да, если так увлечены?

— Я бы не сказал… Белиберда всякая…

— Однако ж читаете… Я уж пятый год не заглядываю… Разве что «Телемир», когда надо узнать, что сегодня идет по телевидению.

— По старой привычке, — ответил Окунев и отложил в сторону газету. Он понял, что мужичок его в покое не оставит, поэтому решил объяснить. — Надо знать, что в мире творится.

Разумов закивал.

— Да-да, понимаю… И вы верите по-прежнему тому, что пишут?

— Не шибко, честно признаться.

— И правильно… И очень хорошо… Врут ведь напропалую… Беззастенчиво врут… Журналисты потеряли всякую совесть… А всё — рынок… Черти окаянные… То ли дело раньше…

Окунев скривился, будто только что проглотил пол-лимона: он не понимал и не принимал ссылки на «светлое прошлое». Что-что, а тогдашнюю журналистскую кухню знал. Потому что поварился в ней не один десяток лет.

— Раньше, говорите? — уцепился Окунев. — Считаете, что тогда журналисты были честнее, совестливее?

Разумов, ничуть не колеблясь, ответил:

— Безусловно. А вы сомневаетесь? Я до сих пор помню поименно тех «властителей наших душ»

Окунев хмыкнул. Взяв в руку ольховый лист, стал вертеть перед собой.

— Исключение, как говорят философы, — вовсе не есть правило.

— Не хотите ли уверить меня в том, что совесть не то качество, которое было свойственно советским журналистам?

— Не всем.

— Какой мрачный взгляд, — Разумов покачал головой.

— Совестливых — единицы и вы их, действительно, знали поименно. Ну, кто? Анатолий Аграновский, Юрий Щекочихин, Ольга Чайковская, Александр Мурзин, Евгений Спехов, Бэлла Руденко… Пожалуй, и весь список.

— Зато какой?! — воскликнул Разумов. — Какие личности?!

— А хотите, Сергей, кое-что узнать про других?

— Располагаете фактами?

— Да еще сколькими!

— Слушаю, охотно слушаю.

— Ровно сорок лет назад (тогда я жил и работал в небольшом городке на севере области), — начал рассказ Окунев, — в горкоме комсомола работал, отделом заведовал.

— Выходит, функционер?

— Что-то вроде того, — подтвердил Евгений. — По области проходило массовое молодежное мероприятие (детали упускаю для краткости) и с проверкой его хода к нам почти что инкогнито прибыла комиссия из обкома ВЛКСМ. Это было воскресенье. Утром прибыла комиссия, а вечером убыла. В понедельник утром к нам, в горком комсомола, пришла женщина вся в слезах. Она рассказала, что накануне у них (женщина работала официанткой в единственном городском ресторане) была комиссия из области; комиссия проверила санитарное состояние пищеблока, качество приготовления блюд, полноту вложений; сделав дело, комиссия уединилась в кабинете директора, откуда вскоре последовал приказ — накрыть стол (женщина показала список блюд, выставленных перед проверяющими, и он выглядел впечатляюще); изрядно откушав и выпив коньячка, комиссия удалилась; уже перед самым уходом комиссия, проходя мимо буфета, взяла со стойки вазу с шоколадными конфетами и высыпала в дамскую сумочку, так сказать, на дорожку. А плачет женщина из-за того, что все убытки, связанные с посещением комиссии, директор отнес на ее счет и теперь требует деньги внести в кассу. А откуда она возьмет такую сумму? Немного-немало, а ее месячная зарплата.

Разумов покрутил головой.

— Пока не понимаю, причем тут журналисты?

— А притом, что в составе халявщиков был и Алексей Писаренко, известный в области журналист, которого все считали очень порядочным и честным. Этот Писаренко, между прочим, потом долгое время будет работать в областной партийной газете, будет продолжать сеять в души читателей в качестве заведующего отделом доброе, умное, вечное.

— Не красит… — задумчиво заметил Разумов и добавил. — Но вы сами недавно сказали, что за исключением нельзя видеть закономерность.

— Так, нужны еще примеры? — Разумов в ответ кивнул. — Извольте, Сергей… После того случая прошло семь лет. С комсомолом «завязал» к тому времени. Истекал комсомольский возраст. Наверное, помните? — Разумов вновь кивнул. — И я решил пойти по журналистской стезе. Это занятие меня тянуло, привлекало. Да и, наверное, кое-какие способности имелись к этому. Вакансия отыскалась лишь в маленьком городке на самом севере области, в районной газете. С семьей уехал туда. Дело для меня оказалось не только новым и непривычным, а и весьма-таки трудным. В редакции встретили новичка настороженно, особенно ответственный секретарь, — Окунев посмотрел в сторону Сергея и поинтересовался. — Знаете, кто такой в редакции ответственный секретарь?

— Ну… я не знаю точно… никогда в редакциях не работал… Полагаю, однако ж, — это человек, занимающийся делопроизводством.

— Нет, Сергей, не то… На заводе когда-нибудь работали?

— Работал… Инженером-конструктором всю жизнь…

— Ну, так вот: ответственный секретарь в редакции — это одно и тоже, что главный инженер на заводе.

— Второе лицо?

— Именно… По сути.

Разумов сочувственно посмотрел в глаза Озерова.

— Теперь понимаю, как нелегко пришлось вам, новичку.

— Нелегко — не то слово. Виктор Соколов, ответсек, был беспощаден при выискивании «блох»…

— «Блох»?! — удивившись и ничего не поняв, переспросил Разумов.

— Ну, в редакциях так называют незначительные ошибки, обнаруженные в рукописи или на полосе.

— Смешно называют.

— Да… Это еще ничего, но меня бесило, что вмешивается Соколов не по делу (журналист он был так себе, но с апломбом). Допустим, у меня написано в заметке: «Токарь Иванов с умом выполняет любую операцию». Соколов вычеркивает «с умом» и заменяет на другое слово, на свое любимое — «старательно»… Ладно, тут не о том главная речь… Мы сидели в одном кабинете и через пару месяцев весь его «график трудовой деятельности» был, как на ладони. Закладывал он хорошенько, поэтому утром, появившись на рабочем месте на час, убегал в районную столовую, где к тому времени начинал работать буфет, где можно было опохмелиться, принять свои сто пятьдесят. Далее появлялся уже, ясное дело, навеселе, с изрядно помутневшим взглядом на события и явления редакционной жизни. Не знаю, почему, но редактор на эти художества ответсека смотрел сквозь пальцы. Не то беда, что пил Соколов часто и много, а то беда, что где деньги взять на водку и пиво. У него — семья, а оклад — не ахти (тогда зарплата журналистов была незавидная).

— Раз пил, то, выходит, водились деньжата?

— Занимал у всех, кто мог ему поверить и дать трешку-пятерку. Говорил, что до получки, но отдавал либо через пару месяцев, либо о долге и вовсе забывал. И наступила пора, когда вышел он из доверия полностью и окончательно: никто кредитовать не стал. Я видел, с каким остервенением бегал Соколов по редакции, умоляя одолжить хоть рубль. Тщетно. Несколько дней ходил, как стеклышко, но чертовски злой. На мне, поскольку всегда на глазах, срывал зло в первую очередь. Сначала я обижался, а потом не стал, придя к заключению, что собака лает, ветер носит, а караван все равно идет вперед. Да… На другой неделе я вдруг обнаружил, что Соколов вновь ходит с утра пьяненький и веселый, хотя точно знал, что зарплаты не было, что никто ему не одалживал. Странно выглядело, но вникать не стал: своих проблем выше крыши.

Разумов спросил с усмешкой:

— Нового кредитора нашел?

— Слушайте дальше… Прошло какое-то время. Редакционные дела привели меня на завод по производству коньков. Оказался в кабинете директора. Мне сразу показалось, что директор как-то странно на меня смотрит, с неким подозрением. Стал выяснять. Не сразу, но директор выложил. И закончил монолог словами: «Ходите тут… Вынюхиваете, ханыги. А после…» Оказалось вот что. Соколов каким-то образом узнал о неких некрасивых делишках директора завода, которые имели место, сел и написал фельетон (директор мне показал копию фельетона, хранившуюся в его сейфе) «Грязные делишки директора», сам отпечатал на машинке и на редакционном бланке, пошел к своему герою и сказал: «Если не хотите, чтобы фельетон был напечатан, стакан спирта — на стол!» Спирт у директора водился и использовался для технических нужд. Ничего не поделаешь: директор, припертый к стенке, выставил стакан спирта. Соколов тут же выпил и ушел. Директор обрадовался, что так дешево и быстро отделался. Не тут-то было. На другой день Соколов с утра уже был в кабинете директора и с тем же требованием. И это, оказалось, продолжается давно. Соколов надоел директору до чертиков со своими ежедневными визитами по утрам, но ссориться не решался.

— Фельетон действительно хотели опубликовать? — спросил Разумов.

— Нет, конечно. Да и не фельетон это был, а захудалая расширенная заметка. Но откуда было знать обо всем этом директору? Поверил. И как было не поверить, если перед ним был не корреспондент, даже не заведующий отделом, а сам ответсек, второй человек, от которого многое зависит.

— И чем же закончилась история?

— Ничем.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что я не придал огласке сведения, ставшие мне известными по чистой случайности. Я вернулся в редакцию. Когда никого поблизости не было, завел разговор с Соколовым, а тот заартачился: брехня, мол, все. Тогда выложил ему на стол копию, которую хранил директор. Соколов на глазах стал трезветь. Короче говоря, договорились: он больше к директору — ни ногой, а я, в свою очередь, — буду молчать… Этим все и закончилось, Сергей.

— Вы поступили неправильно: мерзавца надо было вывести на чистую воду.

— Возможно, — сказал Окунев и встал. — Ну, мне пора. Отдохнул, отдышался и будет… — Окунев посмотрел на мужичка. — Ну, что теперь скажете о моральном облике советского журналиста?

Разумов тоже встал.

— Все — хороши, — он сделал паузу и добавил, — вы, в том числе… Вы не вправе были скрывать… В результате зло не было наказано. Боялись сор из избы вынести, да?

Окунев грустно усмехнулся.

— Нет, зло, по большому счету, было наказано. Если не нами, то Всевышним.

— Вы о чем?

— О том, что Соколов плохо кончил: напившись до потери пульса, пошел на пруд, решив искупаться, и утонул. А ведь ему не было и сорока. Так-то вот, Сергей… Прощайте… Так сказать, мило пообщались. Мой совет: не кивайте на «светлое прошлое», потому как в нем грязи было ни чуть не меньше нынешнего. Да и, подумайте сами, откуда взялась нынешняя грязь? Оттуда, из прошлого.

Торжество справедливости

Сережка Савиных и Дениска Оноприенко выросли на глазах друг у друга. Сдружились, бегая в одном дворе и играя в одной песочнице, когда обоим было по три года. Один детский сад, что неподалеку от дома; одна на двоих воспитательница, так как и в группу ходили одну и ту же. И школа, куда определили родители, была общая, даже за классной партой сидели вместе. И оба влюбились в пятом классе в Ленку Николаеву, как им тогда казалось, в самую-пресамую классную чувиху: ходили вокруг, вздыхали да охали, с грустью отмечая, что та, Ленка, значит, не отдает предпочтения ни одному из них, а благосклонно принимает ухаживания Юрки-хулигана. Наверное, потому, что тот сильно крутой и за ним Ленка — как за каменной стеной. Оба были рады, что Ленка не стала между ними яблоком раздора. Наоборот, зависть к Юрке еще больше парнишек сблизила.

Все-таки было между ними отличие: водораздел проходил по уровню интеллектуальных способностей: Сережка все схватывал на лету, а Дениска соображал туго. Скорее всего, из-за лени, которая, как говаривала его матушка, вперед Дениски на свет родилась. Спасибо Сережке: тот всячески помогал другу. На выпускном экзамене по математике Сережка передал «шпору» и Дениска получил четверку.

А потом? Сережка отнес документы в техническое училище. Не в ремеслуху, понятное дело, а в то, что имени Баумана. Дениска — вслед за ним. По наущению родителей: престижно, мол, карьера обеспечена, дорога в науку широкая открывается.

На вступительных экзаменах Дениска рассчитывал на Сережку. И не зря. На сочинении Сережка за отведенное время не только сам успел уложиться, но и Дениске, выбрав другую тему, сочинил, а потом передал. Дениске осталось только начисто переписать. Переписывая, сделал-таки две ошибки, из-за чего получил четверку.

С математикой (устно) сложнее, но, сам сильно рискуя, Сережка предложил единственно возможный выход: пойти и за Дениску самому сдать. Чтобы преподавателям не бросилось сильно в глаза, решили, что за Дениску друг зайдет в аудиторию первым, а за самого себя — в числе последних. Расчет строился на том, что преподаватели устанут и бдительность притупится. Все получилось. Зачислили обоих. Благодаря стараниям друга и у Дениски оказался проходной балл.

Дальше же… Их пути-дорожки стали расходиться. И довольно-таки стремительно. Сережка с головой ушел в учебу, а Дениска пропускал лекции, кое-как сдавал (со второго или даже с третьего захода) экзамены и курсовые зачеты.

Это был 1990-й год. Горбачевская вольница кругом: делай, что вздумается, и не ленись. Студент Оноприенко зря время не терял. Он фарцевал: скупая у заезжих иностранцев заморское шмотьё (пятачок у «Метрополя» — обычное место его тусовки), перепродавал нашим втридорога. Навар имел хороший. До уха Сережки доходили слухи, будто его друг Дениска сумел прибрать к рукам кое-кого из преподавателей, позарившихся на модные заграничные тряпки. Сережка не слишком верил, но факт был налицо: теперь Дениска сдавал все экзамены без дружеского участия Сережки.

Дениска поначалу попытался приобщить и Сережку, взять в долю, но тот наотрез отказался, сославшись на полное отсутствие свободного времени. Дениска махнул рукой и отстал от друга. Теперь они стали видеться еще реже.

Дениска с грехом пополам защитил диплом и как в воду канул. Будто бы, ушел на вольные хлеба, вычеркнув из памяти обретенную только что профессию инженера-электронщика. Сидеть и корпеть в полутемной каморке научного института над какими-то там схемами? За гроши?? Полноте! Это не по нему. Ему нужна свобода, размах, простор.

Сережка, получив на руки красный диплом, распределился в институт космических исследований, где с головой ушел в науку. Ушел в науку настолько, что не заметил, как стал нищим, то есть живущим на грошовые подачки нового государства. Через три года защитил кандидатскую. Назначили «завлабом». Зарплата увеличилась на несколько грошей, но и ту выплачивали с большими задержками. Люди, сидевшие на денежном мешке, вовсю прокручивали деревянные и имели серьезный навар, становясь состоятельными.

Сережке повезло: фонд Сороса объявил конкурс научных разработок. Услышав, представил свое детище, над которым работал два последних года. Сережка выиграл конкурс и получил грант в бешеную сумму по его меркам — в тридцать тысяч долларов.

Сережка потратил с умом, то есть на науку, и сумел написать, а затем успешно (ни одного голоса против) защитить в «Бауманке», — докторскую.

Гранд мистера Сороса незаметно растаял. Но Сережка не впал в отчаяние. Что деньги, когда у тебя любимая работа?

Прошло несколько лет. Про Дениску — ни слуху, ни духу. На глаза Сережке не попадается. И не мудрено, если тот, Сережка, значит, с утра до ночи в лаборатории. Друзья разошлись окончательно.

Как-то Сережка вернулся с работы поздно. Мать, а он продолжал по-прежнему жить в двухкомнатной «хрущобе» на окраине Москвы вместе с родителями, встретив у порога любимого сыночка, невероятно утомленного, покачала головой.

— Было бы из-за чего, — проворчала мать, поджав губы, — а то…

Сережка, по привычке чмокнув мать в щечку, шутливо спросил:

— Это еще что такое? Кто тут недоволен? Чем недоволен? Кем недоволен? Неужто родимым сыном?

Мать махнула рукой и ушла на кухню, чтобы разогреть борщ, и лишь оттуда послышалось ворчание:

— Не сыном, а его заработками… Вон… другие… лопатой гребут… успевают.

Сын, садясь за стол, смеется.

— Это про кого, мам?

— Есть про кого, — уклоняется мать от конкретного ответа.

— Например?

— Хотя бы Дениска.

— А что Дениска? Преуспевает?

— Да уж, — отвечает мать и поджимает губы. — Сегодня во дворе столкнулась с его матерью. Думала, что не остановится. Нет, остановилась. Скорее всего, чтобы похвастаться передо мной. Сказала, что ее Дениска — успешный предприниматель. Недавно, сказала она, купил хоромы в доме, на Кутузовском, там, где нынешняя элита обживается.

— Рад за Дениску, — сказал Сережка, дохлебывая остатки борща. — Родичи-то, что, вместе с ним перебираются?

Мать отрицательно замотала головой, и Сережке показалось, что в ее глазах промелькнуло что-то, напоминающее торжество.

— Нет.

— Почему? Что в «хоромах» места родичам не нашлось?

— Выходит.

Через месяц после разговора, перескакивая с канала на канал в поисках чего-нибудь интересного, Сережка к несказанному удивлению увидел на экране Дениску. Не сразу узнал: такой весь респектабельный. Одет с иголочки. Наверное, от Кардэна. Но не это удивило Сережку больше всего, а то, что Дениска запросто здоровается с самим Президентом. Встреча у Президента с предпринимателями, что-то там обсуждают.

Сережка хмыкнул и переключился на другой канал.

Прошло полгода. Сережка, вынырнув из метро «Красные ворота», устремился к остановке маршрутного такси: опаздывает в институт. И сзади — рявкнула автомобильная сирена. Оглянулся. Видит «AUDI», открытую заднюю дверцу и ухмылку развалившегося Оноприенко. Остановился.

— Дениска, ты?!

— А кто же еще-то, Серега? — он сделал приглашающий жест рукой. — Давай в машину. — Сидевший бритоголовый мордоворот на переднем сидении, рядом с водителем что-то сказал, но Сережка не разобрал.

— Опаздываю, знаешь ли, — Сережка в растерянности развел руками. — В институт.

— Вот и кстати: подброшу. Заодно, поболтаем чуть-чуть.

Сережка величаться не стал и юркнул в роскошный салон. Машина помчалась. Дениска предложил вечерком встретиться и поболтать: у них, мол, есть что вспомнить. А через несколько минут машина уже стояла у подъезда института.

Сережка вышел и махнул рукой.

— Пока.

Дениска высунулся из салона.

— Как?.. Договорились? — Сережка кивнул. — Машина будет ждать здесь же.

Сережка еще раз кивнул и скрылся за массивными дверями института.

Вечером Сережку отвезли в ресторан «Украина», два мордоворота встретили и проводили в отдельный кабинет, где ждал Дениска. Выпили чего-то заморского (Сережка не запомнил), закусили, поговорили. Вспомнили детство. Весь вечер Дениска хвастался своим процветающим бизнесом, а Сережка молча слушал и кивал из вежливости. Только раз и спросил?

— Не боишься?

Дениска захохотал.

— Кого мне бояться?

— Ну… мало ли… Есть ведь и покруче тебя.

— Знаешь, какая охрана? Мои «псы» кого угодно на куски разорвут.

— А полиция?

Дениска снова захохотал.

— «Ментура» пятки мне готова лизать. Хорошо прикормленная «ментура», как и всякая дворняга, служит мне днем и ночью. Да и побаивается: знает, что с Президентом — вась-вась. Слышал сам, поди?

Сережка уклончиво ответил:

— Кое-что даже видел… на телеэкране, — отпив из рюмки заморского напитка, добавил. — Слышал, что на Кутузовском хоромами обзавелся.

Вновь последовал громкий хохот. Дениску явно забавляла наивность прежнего дружка.

— Устаревшая информация, — сказал он, ковыряясь в тарелке с устрицами. — В Подмосковье (в сторону Завидово) десять га земли купил, теремок в три этажа построил, парк посадил, забором кирпичным обнес. Мой дом — моя крепость!

Больше они не встречались. Сережка теперь питается лишь газетной информацией. С год назад промелькнуло сообщение, что на Оноприенко, рядом с его офисом, совершено нападение. Отделался царапинами, а вот один из охранников был смертельно ранен.

Два месяца спустя, вновь газетная сенсация: в головной офис Оноприенко нагрянули люди в масках, всю челядь — харями в пол. Что-то искали. Видимо, нашли. Потому что самого Оноприенко задержали и увезли в «Матросскую тишину». Судя по информации, инкриминируют преступления — не только экономические (сокрытие доходов от налогообложения), а и уголовные (пишут, что заказал кого-то из конкурентов). Прокуроры грозятся большим сроком — от десяти и до двадцати лет. Собственность опечатали, на все счета, в том числе и в зарубежных банках, наложен арест.

Сережка не злорадствует, но и не горюет. Всяк идет своей дорогой. Его, доктора наук и профессора Савиных, дорога хоть и в колдобинах, мало обустроенная, но прямая и безопасная. А что еще-то надо честному человеку?

Может, это и есть торжество справедливости?

Бесшабашный карьерист

Тихон Сокольников — номенклатура. Не та, что в прежние времена, а все же… Его судьба всецело в руках чиновного люда, а этот «люд», если что не по нему, может «задвинуть» туда, где Макар телят не пас. Однако ж, если угодишь и хорошо подфартишь, то и двинет вверх, либо устроит на «хлебное» местечко, а это куда предпочтительнее. Пока что Тихону везет. Везет в том смысле, что обходится без проколов, поэтому его, зарекомендовавшего себя на одном месте, передвигают на другое. При этом называют новатором, говорят, что Сокольников везде бывает на своем месте, чувствует себя, как щука в речке, где пескарей видимо-невидимо.

Сейчас Тихон — директор муниципальной гостиницы. А два года назад управлял ЖЭУ, еще раньше — сапожной мастерской, работавшей исключительно на богадельни, то есть на дома престарелых, где и поднаторел по части оказания сервисных услуг населению.

…Утро. Тихон сидит в своем кабинете и скучающе глядит в окно, где по главному проспекту веселый и суетливый народ шастает: туда-сюда, туда-сюда. Народ свободен, потому и неугомонен. А он? Как каторжный. Не уйдешь никуда. Его подопечные нуждаются в неусыпном надзоре.

Тихон фыркает и зло сплевывает себе под ноги.

— Сволочи!

Крепенько так он часто выражается. По адресу? Не трудно догадаться. При Горбачеве, в самый закат перестройки (тогда он управлял банно-прачечным комбинатом) не раз вызывали в райком партии, укоряли: нельзя, мол, по адресу банщиц соленые словечки отпускать, они, мол, как бы тоже люди. Тихон, конечно, кивал, соглашаясь со всем, но, вернувшись в собственную «епархию», напрочь об укорах забывал. В райкоме его любили: за соглашательство…

Задребезжал на столе телефон. Потянувшись, Тихон лениво поднял трубку, приложил к уху и, нехотя, буркнул:

— У телефона! — узнав, кто звонит, преобразился. Сокольников даже угодливо оторвал от кресла свою разжиревшую задницу. — Очень-очень приятно… Ну, как же!.. Ну, что вы!.. Да ваш голосочек и сквозь сон расслышу… Да… Какие могут быть шутки!.. Он?.. Как его самочувствие?.. А жена?.. А дети?.. Всем кланяюсь… Как это?.. Даже так?.. По вопросу?.. По-нят-но, — тревожно произнес по слогам Тихон. — На месте, так на месте… Привыкший… Может, все-таки, Дашенька, скажете?.. Хорошо-хорошо… Буду… Минута в минуту…

И вот Сокольников в приемной. Двадцать минут сидит. Сидит, ёрзает тревожно на стуле, бросает взгляды на ту самую Дашеньку, что звонила час назад. Дашенька будто забыла про его существование: либо роется в кипах бумаг, либо звонит кому-то. Тихону бы спросить, когда дойдет очередь и до него, а не решается. Сам себя мысленно останавливает: «Не лезь по перед батьки в пекло». Вот и сидит, не лезет. Знает: кошка скребет на свой хребет. В томлении минуло еще двадцать минут, и лишь после этого перед ним раскрылись двери начальственного кабинета. Согнув спину, Тихон вошел. А иначе нельзя: гордая осанка здесь не поощряется.

— Доброго здоровьица, Михаил Аркадьевич, — по-старинному поприветствовал Тихон хозяина.

Ответного приветствия не последовало. Для Сокольникова не в диковинку: для того и начальство, чтобы перед ним гордость свою демонстрировать.

Стоит: ждет приглашения присесть.

— Какого черта стоишь тут столбом? — спросил хозяин.

— Жду… Не смею, Михаил Аркадьевич…

— Еще чего?.. Давай без этих… без церемоний, — рука власти простерлась в сторону одного из стульев.

— Ага… Понял…

Тихон просеменил; осмотревшись, присел на краешек стула. И стал по-пёсьи смотреть на хозяина, ожидая последующего. И дождался.

— Народ требует, — произнес мэр города и замолчал. Тихон хотел спросить, чего такого опять требует народ, но не стал. Начальство любит терпеливых. Начальство само знает, когда сказать и что сказать. — Посоветовались и решили пойти навстречу народу… В порядке эксперимента… открыть первый в городе публичный дом, — Тихон сначала опешил, а потом угодливо закивал: понимаю, мол, и принимаю новые веяния. А градоначальник продолжил развивать идею. — Есть у нас подходящее помещение… И место бойкое. Почти в центре. Посоветовались и решили, Сокольников, поручить тебе возглавить это новое дело. Думаем, что справишься. Ну, так как? Принимаешь предложение?

Тихон зазаикался.

— Так это… Михаил Аркадьевич, благодарствую, почту за честь, однако… Приложу усилия, использую весь свой опыт руководящей деятельности, но…

— Что такое, Сокольников? Уж не собираешься ли отказаться?

— Не совсем… То есть… Возникнут проблемы…

Мэр, подмигнув Тихону, ухмыльнулся.

— Проблема одна: вольничать начнешь с рабочими лошадками. Ничего. Мы станем смотреть и если что, остановим, охальник этакий.

— Тут другое, Михаил Аркадьевич…

— Оклад? Хороший положим… Плюс процент с чистой прибыли.

— Все не заработаешь, — скромно опустив глаза, сказал Тихон. — Боюсь, что предприятие будет терпеть убытки.

— А ты на что? А экономическая служба?

— Опыт подсказывает, что не все в моей воле будет.

— Это еще почему?

— Самые престижные рабочие места будут простаивать.

— Почему? Наоборот, мы думаем, что спрос будет большой.

— Так-то оно так, однако ж…

Мэр грозно сдвинул брови к переносице.

— Не юли! Говори, в чем дело?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 36
печатная A5
от 671