электронная
72
печатная A5
301
18+
Симфония для рояля и города

Бесплатный фрагмент - Симфония для рояля и города

Объем:
118 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-4754-0
электронная
от 72
печатная A5
от 301

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Я писал эту книгу не только ради того, чтобы нарушить покой в душах несчастных библиотекарей, которым придется долго и нудно ломать головы, под какой рубрикой регистрировать ее в картотеке. Моя цель была намного масштабнее и разрушительнее. (Я честно вас предупреждаю).

Эта книга полна тайн, она буквально тонет в загадках и неопределенности. Мы будем вглядываться в калейдоскоп событий, которые под одним углом зрения напоминают свившихся в клубок гремучих змей, а под другим, таким же правдоподобным углом зрения, кажутся настоящей чертовщиной. Людей с пресыщенным умом или жестоких догматиков такая относительность восприятия весьма обеспокоит. Истинные верующие всех мастей должны бежать от этой книги, «как черт от ладана». Это предостережения. Я вас предупредил.

Роберт Антон Уилсон.
«Моя жизнь после смерти»

События, описанные в этой книге, являются художественным вымыслом. Упоминаемые в ней имена и названия — плод авторского воображения. Все совпадения с реальными географическими названиями и именами людей, ныне здравствующих или покойных, случайны.

Учебник истории

— — - — - — - — линия отреза — - — - — - — —

Каждый раз, вспоминая какое-либо событие, я вспоминаю его иначе, при этом мои предыдущие воспоминания остаются в памяти. То есть, все, что со мной происходило, вспоминается в нескольких вариантах. Я могу их принять все, могу выбрать любой по вкусу, а могу в панике разнести себе башню, и в следующую минуту вспомнить это, сидя где-нибудь в баре. Я словно живу одновременно в нескольких параллельных вселенных, окончательно перепутавшихся в моем сознании. Я как тот квант, который движется одновременно по всем возможным путям. Есть только два ограничения: все мои воспоминания рано или поздно приводят меня туда, где я вспоминаю; и в каждом воспоминании я — это я, то есть, я не могу стать супергероем, президентом страны, космическим вирусом или какой еще хренью. Других ограничений нет.

Говорят, однажды Мулла Насреддин вошел в лавку и спросил владельца:

— Ты когда-нибудь видел меня раньше?

— Нет, — ответил тот.

— Тогда откуда ты знаешь, что я — это я?

Я часто ощущаю себя героем подобных историй. И, правда, откуда я могу знать, что я — это я? Об этом говорит исключительно тот хлам, который свален в чулане с названием память. Именно она заставляет нас думать, что мы — это _______________ (вписать самостоятельно). Моя память слетела с катушек, и начала выдавать результаты, достойные генератора случайных чисел. Я перестал быть человеком и превратился в толпу.

Насколько я помню (в моем случае эта фраза звучит как издевательство), у меня всегда были проблемы с ориентацией во времени. Я путал даты и дни недели, что временами создавало небольшие трудности, обычно при заполнении каких-то бумаг, но большую часть своей жизни я благополучно обходился без этих подробностей. Наверно, поэтому я долго не мог осознать тот факт, что мое время отличается от времени окружающих. Иногда из моей жизни выпадали целые недели и месяцы, а иногда наоборот: я умудрялся проживать дни, которых не было больше ни у кого. Например, я точно помнил, что какое-то событие произошло 5 дней назад, тогда как мои приятели и даже мать (с отцом я боялся говорить на такие темы) утверждали, что с тех пор прошло 4 дня. Провалы в памяти было объяснить проще, чем появление лишних дней…

Потом в памяти начали появляться вещи, от которых мне становилось не по себе.

Определив себя, как нормального сумасшедшего, я поспешил найти толкового психиатра. О том, чтобы пойти в поликлинику (для опытов) не могло быть и речи.

В конце концов, мне посоветовали Кирова Якова Семеновича — мужика чуть старше 40 лет с откровенно семитской внешностью. В своей работе он использовал эриксоновкий гипноз, которым владел, как Спиваков скрипкой.

Перед погружением в транс у нас были обычные беседы, во время которых он обо всем меня подробно расспрашивал. Наконец, он усадил меня в удобное кресло, попросил закрыть глаза и начал рассказывать что-то вроде сказочки для детей. Я не заметил, как провалился в глубокое забытье. Когда я пришел в себя, он был похож на попавшего под молнию кота.

— Это немыслимо! — бормотал он, ошалело уставившись на меня.

Как я узнал позже, он обнаружил в моей психике нечто вроде черного ящика, для доступа в который необходимо вводить логин и пароль. Часть моего сознания или подсознания (этих психиатров хрен разберешь) были кем-то или чем-то заблокированы как от меня, так и от тех, кто пожелал бы несанкционированно покопаться в моей голове. Разумеется, с таким ему сталкиваться не приходилось, да и вряд ли придется еще когда-нибудь в ближайшие 500 лет.

Он даже не взял с меня денег, а в случае успешного взлома моих мозгов пообещал заплатить мне, чтобы только я согласился пройти у него курс терапии, желательно никому не рассказывая об особенностях своей психики. Я согласился. «Парадоксы времени» случались со мной все чаще и чаще. Однако, когда я пришел к нему на следующий сеанс, он настойчиво дал мне понять, что лучше мне вообще забыть о его существовании. Он был напуган до усерачки, и даже не пытался этого скрыть.

Сейчас я понимаю (как понимаю и то, что мои слова выглядят бредом), что за его спиной незримо присутствовали ОНИ. Думаю, я никогда не был клиническим психом. Вряд ли дипломированные психиатры (а я обращался к нескольким) воспринимали бы меня с таким неподдельным ужасом. Даже если бы я был самым психическим в мире психом, меня бы просто засунули в какую-нибудь дыру для конченых уродов — нет ничего страшней гуманизма врачей и принципиальности судебной системы. От меня же шарахались, как…

— — - — - — линия отреза — - — - — —

По одной из версий отец погиб в Афганистане, когда мне было 15. Мама, как знала, не хотела его отпускать. Он никогда не был военным. Гражданский летчик, командир грузового корабля — так они называют самолеты. Погиб, как мог погибнуть где угодно: самолет не выпустил шасси…

Через месяц после его смерти ко мне подошел странный тип. Мы пили чай на заброшенном кладбище… Старое кладбище (в Аксае их два), долгое время было единственным городским парком, а чай… Это был наш персональный прикол. Мы брали термос, стаканы и шли на кладбище пить чай (обычно народ пил там более крепкие напитки).

Он (мужик) отозвал меня в сторону.

— Надо поговорить, — сказал он.

— О чем?

— О твоем отце.

— Вы были знакомы?

— Найди Семеныча. Адрес…

— А имя у него есть?

— Так и говори, Семеныч. Покажешь ему вот это, — он протянул мне чистый прямоугольник из плотной бумаги.

— И что?

— Он расскажет тебе об отце.

— Это была странная война, — рассказывал Семеныч (профессиональный одинокий алкаш, живущий в однокомнатной квартире на верхнем этаже пятиэтажной хрущевки), — кино.

Сначала они летели на самолете, затем, на каком-то безлюдном аэродроме их перегрузили в вертолеты с наглухо закрытыми окнами. Долететь они так и не долетели: попали под обстрел. Погибли практически все, а мой отец… По версии Семеныча он вел вертолет!

Уже возле входной двери Семеныч схватил меня за грудки, притянул к себе и прошептал на ухо:

— Не было ничего. Слышишь, не было! Ни вертолета, ни самолета! Нам показали кино, а потом… — он не договорил.

Тогда я решил, что это пьяный бред, но на следующий день… Ночью он сгорел заживо в собственной квартире. Заснул с сигаретой во рту.

Думаю, я заметил, что с отцом что-то не так, еще до того, как они расстались с матерью. Это уже другая версия прошлого. Сначала мы думали, что виной всему война — многие, приходя с войны, становились другими. Но отец… Для посторонних он остался таким же, каким был раньше, но… Больше всего это было похоже на то, что он пытается играть себя прежнего, как роль. Фальшь чувствовалась каким-то шестым чувством. Я не помню, что послужило формальным поводом для развода. Отец купил себе однокомнатную квартиру в десяти минутах ходьбы от нас, и я частенько ходил к нему в гости. Чем чаще я бывал у него, тем больше меня преследовала мысль, что этот человек — не мой отец. Он был чужим. Не отдалившимся в силу чего-то там, а чужим, совершенно чужим, настолько чужим, что временами мне казалось, будто он вообще не человек. Чем сильней я боролся с этой мыслью, тем сильней она захватывала мое сознание. Надо сказать, что я сильно переживал по этому поводу. Отца я любил.

Как это часто бывает, все на свои места расставил Случай. В тот раз отец забыл закрыть входную дверь, и я вошел без стука. Он сидел перед телевизором. Практически в профиль ко мне. В одной руке у него была сигарета, в другой — бутылка пива. Он сидел неподвижно, и даже не дышал. Он был как стоп-кадр, выключенный робот или… Мой отец был мертв!!!

Тихо, чтобы не привлечь к себе внимание отца, я вернулся в прихожую, подкрался на цыпочках к входной двери. Я сильно хлопнул дверью и вошел в комнату.

— Привет, сынок. Будешь пиво?

Не знаю, что заставило меня так поступить. Наверно, инстинкт самосохранения. Покажи я, что разгадал его тайну…

Как сказал мне значительно позже Фнорд:

— Это хорошо, что ты не стал дергаться. Цирцея не любит проколов. У нее масса опознавательных знаков «свой-чужой». Если ты чужой, для тебя это будет выглядеть неестественно, дико, несуразно, и если ОНИ увидят, что ты это просек… — он затянулся заряженной папиросой. — Эта система есть у многих. Так христиане не замечают библейских нелепостей, индуисты — своих, а фундаменталисты-материалисты ничего не видят кроме своей материи, которую даже физики свели к неким абстрактно-вероятностным взаимодействиям.

Но все равно где-то я прокололся. Ночью того же дня раздался телефонный звонок.

— Они перегружают твои мозги информацией, и когда те распухнут до критического объема, ты готов будешь принять любую спасительную стабильность. Не читай больше газет!!! — произнес в трубку равнодушный мужской голос. Послышались короткие гудки.

Утром мне позвонил отец.

— Ты не сможешь отвезти меня во «Дворец здоровья»? — попросил он после обычных приветствий и расспросов в стиле «как дела».

— Что-то случилось? — встревожился я.

— Ничего страшного. Плановое обследование. Мне надо быть там в два.

— Хорошо, папа.

В машине отец молчал и даже не пытался казаться живым. Иногда он забывал дышать, но поглядывать в мою сторону он не забывал. Я делал вид, что внимательно слежу за дорогой. Тем более что в Ростове свои, особые правила дорожного движения.

В без десяти два мы были у «Дворца здоровья». Нужный врач лениво курил у входа. Отца он встретил как старого друга.

— А это мой сын, Борис, — представил меня отец.

— Очень приятно, — сказал, улыбнувшись, доктор и протянул мне руку.

Наши глаза встретились, и я понял, что он один из НИХ, и эта больница… Недолго думая, я бросился бежать…

— — - — - — - — линия отреза — - — - — - — —

Единственной соломинкой, за которую я мог зацепиться, была тоненькая книжечка в мягком переплете: Паспорт Гражданина Российской Федерации. Серия… Номер… Выдан ОВД Аксайского района Ростовской области. Фамилия: Лесин. Имя: Борис. Отчество: Анатольевич. Год рождения 1969. Прописан… Такова официальная информация обо мне, если, конечно, этот паспорт настоящий. Чтобы хоть что-то понять в нагромождениях памяти я вернулся в Аксай. Откуда? В Аксае об этом уже бесполезно было думать. К тому же теперь я вообще не мог быть уверен в том, что вообще куда-нибудь уезжал.

Гуляя по городу, я автоматически забрел в парк имени труда и отдыха. Кроме старого кладбища это единственный парк в Аксае. Парк как парк. Трава, деревья, дорожки, лавочки, позорные аттракционы. Сортирного типа кафе в метре друг от друга. В каждом орет музыкальный центр или, еще хуже, караоке.

Едва я нашел свободную лавочку в относительно тихом месте, как откуда ни возьмись, появился яркий, бело-молочный, парализующий свет, полностью выключающий сознание (возможно, это и произошло с отцом перед смертью, — подумал тогда я). Все вокруг окутал густой, белесый туман. Прошло мгновение или вечность прежде, чем из тумана появились ОНИ. Черные комбинезоны; мотоциклетные шлемы, полностью закрывающие головы; перчатки. В руках что-то вроде фонарей, излучающих совершенно черный свет. ОНИ светили фонарями в лица людей, затем некоторых уводили с собой. Один из них направил фонарь мне в лицо. «Фонари с египетской тьмой», — промелькнула у меня в голове строчка из песни БГ.

Бесконечная тьма…

Затем все тот же яркий, парализующий волю, свет. Только вместо парка длинный коридор с бесконечным количеством одинаковых дверей по обе стороны. ОНИ возле каждой двери уже без своих шлемов. Несмотря на это, ИХ образ начисто стерт из моей памяти. Я в очереди среди других таких же бедолаг, попавших к НИМ в улов.

Я был четвертым, когда двое ИХ взяли меня под руки и потащили по коридору. Одна из боковых дверей была приоткрыта. Там были ужас и страх! К счастью, меня признали не годным, и выставили за дверь. Я очнулся в том же парке, в обществе каких-то подростков. Один из них совал мне в лицо пластиковый стакан с водкой.

— Пожалуй, мне пора баеньки, — решил я, с огромным трудом вставая с лавочки.

— — - — - — - — линия отреза — - — - — - — —

Все же на какое-то время я покидал Аксай, иначе как в моей памяти могла сохраниться вся эта нелепица, связанная с гостиницей «Вавилон»?

Гостиница «Вавилон». Разваливающееся от возраста, претенциозное здание, напоминающее старую шлюху, пытающуюся убедить свет в своей непорочности. У входа здоровенный небритый детина негритянской наружности с мятой табличкой на груди: «С. А. Петр».

— Что вам угодно? — грозно спрашивает он, преграждая мне дорогу.

— С А — это святой апостол? — как ни в чем не бывало, интересуюсь я.

— Ты сам исчезнешь, или…

— Или я буду иметь дело с твоим начальником. У меня забронирован номер в этом крысятнике.

— Фамилия?

— Лесин.

Скривившись, словно я сунул ему в рот жменю протухших опарышей, он провожает меня в какой-то предбанник.

— Здесь вам придется раздеться. Затем вон в ту дверь.

— Раздеться?

— Во избежание краж все имущество постояльцев, включая их личные вещи, остается здесь. После душа вам выдадут одежду и ключи от номера.

— Странные у вас тут порядки.

— Это с какой стороны посмотреть.

Я снял вещи, сложил их в специальный металлический сейф с номерным замком, лично запечатал подписью и печатью, затем отправился в душ. Душ был как душ, и это меня даже немного разочаровало. Сразу за душевой был еще один предбанник, где меня ждали полотенце, халат, белье, спортивный костюм и спортивные туфли. Все было моего размера. Затем улыбающийся служащий проводил меня в номер — уютное помещение из двух комнат и персонального санузла (туалет и душевая кабинка). Почувствовав себя совершенно разбитым, я рухнул в постель.

Разбудил меня вежливый стук в дверь.

— Сейчас, — крикнул я.

На пороге стоял милый старичок в сильных очках.

— Здравствуйте. Я — дежурный представитель шахматного клуба «Экстремал». Мое имя — Николай Сергеевич.

— Очень приятно.

— Как я понимаю, вы новенький…

— Вы правильно понимаете.

— Обычно мы не ходим по номерам, но вы, скорее всего, не в курсе… Не желаете ли принять участие в тотализаторе?

— Не думаю.

— Экстремальные шахматы — это будоражащая, захватывающая дух игра, требующая…

— Я ничего не имею против экстремальных шахмат, как таковых, но я не играю на деньги, к тому же все мое имущество осталось в камере хранения…

— О, не волнуйтесь! Ваше имущество — это ваше имущество, и мы на него нисколько не претендуем. Здесь у нас свои ценности…

Привилегии. Так это называется в «Вавилоне». В большинстве известных мне культур эту роль играют деньги. В тюрьмах (если верить кино) — сигареты. Где-то в джунглях — стеклянные бусы или еще какая фигня. Шахматист (я всегда мгновенно забываю чужие имена) долго и упорно пытается мне объяснять природу и характер привилегий, но я ничего не понимаю. В общем, они здесь решают все или почти все, как деньги в мире снаружи. Шахматный тотализатор был одной из форм перераспределения привилегий, что создавало их дополнительный поток, без которого не могла почему-то существовать нормальная жизнь гостиницы.

— Ставить, конечно, не обязательно, но я бы рекомендовал вам посмотреть сегодняшнюю игру. Это первая основная игра сезона, так что будет без дураков.

— Честно говоря, я ничего не смыслю в шахматах.

— Это легко. Если хотите, я объясню, как ходят фигуры.

— На этом уровне я игру знаю. Но тонкости…

— Тонкости экстремальных шахмат можно познать только в игре. У нее есть некоторые особенности… Специфика игры, понимаете ли…

— Когда начало?

— Через десять минут. Ставить будете?

— Возможно, в другой раз. Я еще плохо понимаю, какие здесь правила.

— Если что — я в 243 номере.

— Буду знать, — отвечаю я и тут же забываю номер его номера.

Чемпионат проводится в два этапа. Первый этап — это своего рода жеребьевка. На нем решается, кто, с кем, когда и какими фигурами будет играть. Скука, на которую никого не затянешь из зрителей. Зато на игры второго этапа зачастую нельзя достать билет. Его участников ожидает только одна партия, но какая!

Помещение клуба было выстроено в виде амфитеатра. На арене… Линолеум был застелен полиэтиленовой пленкой, на которой стоял пластиковый стол-доска с расставленными фигурами. По обе стороны стола стояли кресла, также застеленные пленкой. Сбоку стола — медицинская тележка, накрытая марлей. Игроков еще не было, зато зрительские места были заняты почти все.

С мелодичным звуком одновременно открылись двери с двух сторон арены. Зрители почтительно встали с мест. На арену вышли игроки. Одному из них было чуть больше пятидесяти. Другой, скорее похожий на боксера-рэкетира, был чуть старше двадцати. Когда игроки заняли места за столом, на арену вышли люди в белых халатах с закрытыми ватно-марлевыми повязками лицами. На руках у них были хирургические перчатки.

Началась игра. Минут тридцать на доске развивалась интрига, суть которой я не понимал совершенно. Игроки делали все, чтобы только не идти на размен фигурами. Наконец рефери торжественно произнес:

— Конь бьет пешку!

По залу прошла волна нервного возбуждения.

Лишившийся пешки игрок (спортсмен-рэкетир) заметно побледнел.

— Могу я сначала выпить? — спросил он.

— Чего желаете?

— Водки. Сто грамм.

— Вам еще играть.

— Я знаю.

— Ваше право.

Рефери щелкнул пальцами, и на арену выбежала красавица-официантка со стаканом водки на подносе. Игрок залпом осушил стакан.

— Я готов, — сказал он.

К нему подошел человек в белом халатае с похожим на садовый секатор инструментом и тампоном, обильно пропитанным раствором йода. Он тщательно обработал йодом указательный палец на левой руке, после чего, так, чтобы было видно всем, ловким движением… Палец упал на пол. Потекла кровь. Надо отдать должное игроку, он даже не закричал.

— Настоящий игрок, — услышал я шепот дежурного представителя шахматного клуба, — должен стать единым целым с происходящим на доске. Экстремальные шахматы максимально приближают нас к этому идеалу. Каждая фигура — это часть тела игрока.

— Король — это голова? — спросил я.

— Голова — это голова. Король — это половые органы.

— А если женщина?..

— В этом случае во влагалище вводится специальная осколочная петарда…

Я представил себе эту картину, и меня бросило в холод.

— Ладья берет королеву! — произнес приговор рефери.

На этот раз не повезло «старику».

— Позвольте сигаретку… — заикаясь, попросил он.

— Какие предпочитаете?

— «Герцеговину флор».

— Потеря королевы — это почти что гарантированный проигрыш, — прокомментировал происходящее дежурный.

Игрок сломал две сигареты, прежде чем ему удалось закурить. У него уже не было трех пальцев. На левой руке противника не было пальцев вообще, а на месте левого уха была кровавая рана. Удивительно, как эти люди могли продолжать играть.

— Я готов, — произнес игрок, роняя сигарету в лужицу крови.

Люди в давно уже потерявших белизну халатах усадили его в кресло, вставили в рот кольцо. Затем один из них ловко схватил язык специальными щипцами и вытащил его изо рта, насколько это было возможно. Второй одним быстрым движением скальпеля…

Нечеловеческий крик…

Игрок медленно валится на пол. Его подхватывают под руки, что-то колют в вену, дают нашатырь…

— Вы можете продолжать игру? — спрашивает рефери.

Тот кивает головой. Движение приносит боль. Боль и потеря крови мешают ему сосредоточиться на игре. В результате он теряет глаз и второе ухо.

— Шах, — произносит рефери.

Люди в белых халатах срывают с держащегося из последних сил мужчины штаны, пропитанные кровью, мочой и полужидким калом. На гениталии надето кольцо. Скальпель поблескивает в свете ламп.

Шах… шах… шах… Потеря второй ладьи… мат.

Скальпель отсекает детородный орган. Игрок без сознания. В зале мертвая тишина. Слышно, как кровавый кусок плоти падает на пленку…

Воспоминания о «Вавилоне» важны потому, что именно там я впервые услышал о Цирцее от странного типа по имени Билл. Дело было в одном из множества кафе «Вавилона».

Для тех, кто, подобно мне, нихрена не смыслит в мифологии, поясняю: Цирцея — это волшебница, проживавшая на острове Эя. Прославилась тем, что когда к ней в гости зарулил Одиссей с компанией, она всех, кроме него, превратила в свиней, за что и получила репутацию отрицательного героя. Я бы не стал делать поспешные выводы относительно ее морального облика, особенно после того, как ко мне начали частить в гости родственники.

Главным достоинством и недостатком «Цирцеи» является полное отсутствие каких-либо формулировок или точных инструкций. Являясь результатом подсознательно-инстинктивного взаимодействия, она на интуитивном уровне заставляет людей поступать именно так, «как надо», с исключительно предусмотренными отклонениями от заданных параметров. «Цирцея» повсюду, но мало кто в состоянии заглянуть ей в лицо.

На примере гостиницы «Цирцея» выглядит так:

Согласно правилам гостиницы, постояльцы не имею права ни вносить, ни выносить какие-либо ценности на или за территорию отеля. Поэтому все, что находится внутри, является собственностью гостиницы, и материально ответственному представителю администрации гостиницы в принципе глубоко по барабану, находятся все стулья в одном номере или равномерно распределены по всем номерам. На этом основан принцип перемещения: Внутри гостиницы разрешается добровольное перемещение имущества, как реального, так и надреального. Ко второй категории в нашем мире относятся деньги в любых своих формах, а в гостинице эту роль играют привилегии. Привилегия — это право на дополнительные, не входящие в оплату номера, услуги. Привилегии ни в коей мере не являются деньгами, поэтому при выходе из гостиницы, ты не можешь их взять с собой или поменять на деньги. Вне гостиницы привилегии — ничто. Об этом знают все постояльцы, но практически никто не хочет думать до выписки из гостиницы. Другим фактом, который практически никто не хочет осознавать, является временность пребывания в «Вавилоне». Нельзя проторчать в гостинице всю жизнь. Особо недогадливых попросту просят съехать.

Но, как я уже говорил, люди не склонны осознавать эти факты. Людям свойственно попадаться на крючок собственности. Причем в отличие от эфемерной собственности, крючок оказывается самым, что ни на есть настоящим. За привилегии человек готов пойти на все, что угодно. Дело лишь в цене, то есть в количестве привелегий, а так как для большинства тех, с кем мне приходилось иметь дело, привилегии очень быстро превращались в самоцель, их можно даже не обеспечивать реальными услугами и вещами. Привилегии ради привилегий — вот основной принцип «Операции Цирцея». Достаточно быть тем, кто их раздает, и ты — бог для большей части двуногих, готовых ради твоих подачек бесконечно долго держать сахарок на своих недособачьих носах. Другими словами, контролируя перемещение предметов внутри гостиницы, то есть, ничего не теряя, администрация фактически превращает своих постояльцев в рабов, большинство из которых даже не пытаются потратить и половины своих привилегий. А для того, чтобы заставить человека отказаться пользоваться привилегиями, достаточно соединить в подсознании людей уровень их значимости с количеством привилегий на счету.

Конечно, кое-что про запас было и у меня, но я собирался растратить все ко дню выезда из гостиницы. Благо, в отличие от дня смерти, эта дата мне была известна. Таких, как я, понимающих, что иллюзия собственности — это рабство, были единицы. Еще меньше людей понимало, что отказ от собственности — это тоже рабство, только с более худшими условиями проживания. И практически никто не понимал, что все это: собственность, нравственность, законы природы, социальные законы, правила поведения, и так далее, не более чем правила игры, именно игры, и что нужно относиться к этому как к игре.

— — - — - — - — линия отреза — - — - — - — —

Пикник у меня на даче. Нас трое: кроме меня Вадик с очередной подругой. Я не помню ее имя. Мы сидим возле костра. Пьем пиво, разговариваем ни о чем.

— Мне приснился странный сон, — рассказывает подруга Вадика. — Мы играли пьесу. Уже не помню, какую. Текст и постановка были бездарными, актеры… — она поморщилась. — Костюмов не было. Нет, мы не были голыми. Каждый из нас был одет в какое-то домашнее тряпье: затасканные халаты, спортивные штаны с вытянутыми коленями, тапочки. На лицах у нас были маски. Они и определяли роль. Как обычно, на сцене была одна жизнь, за кулисами другая. Там были грязь, интриги, подлость… Это у нас получалось великолепно. У одних лучше, у других хуже. Борьба шла за маски. Одним нужны были маски первых ролей, другим короля и королевы, третьим… Были и такие, кто стремился к маске постановщика или даже самого автора. За время спектакля автор и постановщик менялись несколько раз, но пьеса от этого не становилась ни лучше, ни хуже. Кто-то выигрывал, кто-то проигрывал… Не было лишь тех, кто хоть раз попытался избавиться от маски и выйти на сцену со своим настоящим лицом…

— Странно, мне недавно тоже снился театр, — перенимает эстафету Вадик. — Мы были актерами… Даже не актерами… нас нашли на улице. Главное требование — никогда раньше не бывать в театре. Нам дали текст пьесы и выгнали на сцену. Пьеса была более чем странной. У нас не было имен, а диалоги… Реплики шли одна под другой, и кто говорит какие слова, приходилось решать уже на месте…

— Все верно, — хочу я сказать, — фактически, мы живем внутри созданной нами же сказки, которая весьма приближенно соответствует действительности, и когда та иногда напоминает о себе, сетуем на несправедливость мироздания, которое, мироздание, совершенно не обязано быть справедливым, — но не успеваю.

Мои глаза закрыла пелена тьмы, и кто-то с силой бросил меня на пол. Именно на пол, на твердый кафельный пол, скользкий от мочи и говна. Меня буквально ткнули рожей в липкие, вонючие нечистоты так, что около метра я пропахал по полу рожей. И если бы рожей… На моей голове был мешок из плотной ткани, вот она — причина тьмы, который, словно половая тряпка, пропитался дерьмом. От отвращения меня стошнило, благо, желудок давно уже был пустой…

— Ползи, — услышал я мужской голос над ухом.

Я пополз. Никаких мыслей о неподчинении в голове не было. Я даже не попытался снять мешок с головы.

Я пополз, скользя по липкому, вонючему полу. Направление движения было задано самим помещением. Слева меня ограничивал ряд прикрученных к полу кресел, какие обычно бывают в кинотеатрах. Кресла стояли ко мне спиной. Справа был ряд грязных, вонючих ног, обладатели которых не обращали на меня никакого внимания. Сзади меня подгонял незнакомец.

— Направо, — приказал он, когда я выполз из царства кресел. Я повиновался, и через минуту переполз через дверной проем, завешенный тяжелой портьерой.

— Медленно вставай.

Я попытался встать, но ноги были как ватные. Меня бросило в сторону.

— Я же сказал, медленно, — прошипел он мне на ухо, хватая меня за руку чуть выше локтя. — Вперед.

— Направо… Налево… Ступеньки… Осторожно!

Он усадил меня на заднее сиденье машины, а сам сел за руль.

— Выходи, — приказал он примерно через час.

Только когда я вышел из машины, он снял с моей головы мешок.

Мы были за городом, на берегу реки. Была глубокая ночь. Я, как наркоман дорожку, втягивал в себя чистый, свежий воздух. И тут же пьянел.

— Зови меня Фнорд, — сказал мой похититель. Странно, но его образ навсегда удален из моей памяти. — Раздевайся, — приказал он, — надо уничтожить одежду.

Под его руководством я тщательно связал в узел свое барахло, не забыв положить в него несколько тяжелых камней.

— Теперь похорони это поглубже в реке. И вымойся заодно. Держи, — он бросил мне кусок мыла.

Несмотря на то, что до открытия купального сезона было еще недели три, я с удовольствием полез в обжигающе холодную воду. Когда я вернулся на берег, меня ждало полотенце, новая, чистая одежда и чашка горячего чая из термоса.

— В общем так, я сейчас уеду. Ты дождись утра. Тогда только возвращайся в Аксай. Там на улице Мира найдешь бар «Мелиополис». Это в подвале жилого дома. Бар закрыт, но пусть тебя это не смущает. Стучи в дверь, пока тебе не откроют, и ни на что не обращай внимания. Тому, кто тебе откроет, скажешь, что от меня.

Фнорд заставил меня несколько раз повторить эту инструкцию, и только тогда укатил на своей машине. Я остался один, на берегу реки, в холоде и темноте — разводить костер он мне не разрешил.

— — - — - — - — линия отреза — - — - — - — —

Было около полудня, когда я добрался до «Мелиополиса». На толстой железной двери, как и предупреждал Фнорд, красовалась табличка: «ЗАКРЫТО». Судя по запаху, это место давно уже традиционно использовали в качестве туалета.

Следуя инструкции Фнорда, я, что было сил, затарабанил в дверь.

Из подъезда выскочила злобного вида старушенция с мокрой тряпкой в руках.

— Ах ты гандон! — завопила она во всю глотку. — Ты что, сука делаешь! Ты чего туда полез, скотина! Дома, небось, углы не обсыкаешь!

— Чего шумишь, Петровна! — из окна первого этажа высунулся мужик в рваной, посеревшей от плохих порошков майке.

— Да вот, ссыкуна поймала. Стоит, гад, и в дверь тарабанит.

— Да нет, Петровна, это — строитель.

— Так чего тогда он молчит?

Я продолжал стучать в дверь, не обращая на них внимания.

Наконец, дверь открылась.

— Чего тебе? — спросил заспанный небритый субъект лет 30.

— Я от Фнорда.

— Что?

— Меня к вам прислал Фнорд.

— Заходи.

Едва я переступил порог, струя чего-то мерзкого ударила мне в лицо…

Очнулся я в земляной яме примерно 4 на 4, глубиной метров пять. Сверху она была накрыта досками. Посреди этого потолка горела электрическая лампочка ватт 100, не меньше. Было светло, даже слишком. В углу прямо на земляном полу лежал старый матрас. Рядом с матрасом стояло несколько упаковок минеральной воды, печенье и фрукты. В дальнем от матраса конце «комнаты» стоял самый настоящий биотуалет.

На матрасе я обнаружил записку:

«Ты в карантине. Тебе надо перетерпеть ломку. Возможен бред. Удачи. Мы рядом и готовы помочь».

Меня накрыла волна панического ужаса. Я буквально начал сходить с ума. Страх спровоцировал кошмарные галлюцинации. Мое «Я» рассыпалось на сотни, тысячи составляющих, каждая из которых жила своей жизнью. Я же был одновременно десятком, сотней людей. Я был одновременно в яме; в таинственном Лабиринте; вне его; я был в прошлом, настоящем, в будущем, по ту сторону времени и пространства, дома с родителями, на работе, с женой, с любовницей, с проституткой… Я проваливался в тяжелый, мультиреальный кошмар…

Я стою у двери, на которой висит объявление:

«ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ СПРАВКИ НЕОБХОДИМО ПРЕДЪЯВИТЬ СПРАВКУ!»

Проверяю снаряжение, сверяясь с бланком описи:

«Винтовка с оптическим прицелом системы коан; Патрон, 1 штука (таковы правила охоты на Будду);

Дзен-террористическое удостоверение:

Страница 1:

ВРЕМЕННОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ

Фамилия — Лесин

Имя — Борис

Отчество — Анатольевич

Дата и место рождения — 64 день Бармаглота 1969 года, г. Мелиополис.

Место жительства — Галактический сектор 843е3итло40930

Фотография, печать, подпись.

Страница 2:

ВРЕМЕННОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ

1. Данное удостоверение является временным.

2. Данное удостоверение удостоверяет исключительно временность данного удостоверения.

3. Данное удостоверение не удостоверяет ничего, кроме временности данного удостоверения;

Справка

Дана в том, что она действительно является справкой.

Подпись, печать.

Лицензия на отстрел Будды;

Официальный бланк доноса…»

Впервые охоту на Будду благословил человек по имени Гаутама — вегетарианец и сторонник ненасилия. Если встретишь Будду — убей! Так, кажется, сказал он. В любом случае это говорилось не по-русски, да и времени с тех пор прошло около 2 500 лет, так что…

Самым простым выходом из положения было бы понимание того, что охота уже удалась и не удалась одновременно, что нет никакой необходимости за кем-либо охотиться: Будда умер (тот, который должен был умереть), да здравствует Будда (который должен здравствовать)! Цель недостижима, потому что она достигнута! Но именно это понять и невозможно. По крайней мере, мне, поэтому приходится снимать со стены ружье (можно было бы обойтись и без него, но зачем злить старика Станиславского?) и выходить под дождь и шквальный ветер в поисках парня, который открыл сезон охоты на самого себя. Будда — это всегда ты сам! Кем бы ты при этом ни был.

Охота на Будду… Об этом нельзя говорить прямо, невозможно, немыслимо. Только намеки, иносказания, сценические валяния дурака…

В общем, как написали когда-то Владислав Лебедько и Елизавета Миронова:

«То, что мы написали и то, что ты прочитал — совершенно разные вещи, ХОТЯ БУКВЫ ОДНИ И ТЕ ЖЕ!!!»

Не спорю, преподвыподверчивание мозгов вполне может быть увлекательным занятием (я, например, предпочитаю заниматься именно этим), но расценивать его как единственный или основной способ познания «объективной реальности» по меньшей мере, самонадеянно до дебилизма. Возможно, какая-нибудь объективная реальность и существует, но нам до нее… Круче философии маразмирует только религия. Никому еще не приписывалось столько маразма, как богу. Да и считать священной книгу только лишь потому, что так сказано в этой же книге…

Маразм подобен давлению воздушного столба. И то и другое сопровождает нас повсюду и остается за пределами нашего внимания.

Традиция охоты на Будду демонстрирует, что житейский маразм обладает свойствами хамелеона: он легко меняет свою окраску, становясь совсем незаметным среди окружающего ландшафта. Задача охотника — вернуть маразму его истинное лицо, выдернуть из привычной обыденности и расстрелять из обоих стволов иного взгляда на (кашель, переходящий в заливистый лай)…

Слова — это туман, сквозь который человек должен что-то увидеть — дзенская поговорка.

Вот и получается, что надо писать, говорить и особенно думать так, чтобы не было видно слов…

— Учитель, как мне научиться отгонять мысли? — спросил я при встрече у человека по имени Максим Максимович.

Дело было в одном из тех переполненных автобусов, которыми переполнена наша жизнь. Максим Максимович посмотрел на меня своими лучащимися глазами, а какая-то дамочка центнера полтора весом наступила мне на ногу тонким каблуком, да так, что я в тот же миг достиг если не просветления, то, как минимум радикального отбеливания. Мое зрение настолько обострилось, что я смог рассмотреть собственную душу во всех подробностях. Она пьяно отплясывала канкан на шахматной доске в обществе обоих королей, а дамы, обмахиваясь тузами (как веерами) злобно перешептывались на двоичном языке — а что еще оставалось им делать?

Это было царство Будды. Без дураков (куда же без них). Во мне проснулся инстинкт убийцы. В глазах появилась прицельная сетка. Будда здесь! А вот ружье… Ружье осталось на стене дожидаться третьего акта. Но вот ко мне подковылял прихрамывающей походкой тощенький старичок с красиво упакованной высушенной рукой.

— Берите, молодой человек, берите, — произнес он с нарочито еврейским акцентом, — мощи — это самая ценная часть святого.

Если не единственная, — подумал я и уверенно двинулся в сторону противника.

— Дяденька, это вам. Мальчик лет восьми вручил мне конверт.

«ПЕРЕД ПРОЧТЕНИЕМ НАПИСАТЬ» — было написано вместо обратного адреса. Внутри лежала открытка с видом на голую женщину, у которой вместо вагины был улыбающийся рот. На обратной стороне была надпись: «Дзен-терроризм подобен нашатырю. Готов ли ты к этому?»

— Отвечать будете? — спросил меня мальчик.

— Отвечаю, — ответил я.

— Письменно или устно.

— Давай устно.

— Тогда лимит. 250 слов. Больше я не запомню.

— А меньше?

— Меньше сколько угодно, но платить придется за полный лимит.

— Хорошо, я согласен.

— Говорите.

— Человек — сам пиздец собственного пиздеца. Повторишь это на весь лимит.

— Как скажете.

Я подписал счет, мальчик побежал доставлять послание, и я продолжил движение.

Играла музыка. Мимо кружились вальсирующие пары.

У стойки бара парочка нигилистов в штатском корпела над бутылкой абсента.

— Познай самого себя, — обиженно говорил один из них, — звучит как fuck your self.

— И познал он себя, как бог-муж познавал своих жен, — вторил ему второй.

Будда был совсем рядом, когда дорогу мне перегородила нищенка с отвратительного вида ребенком. Я и нормальных детей терпеть не могу, а этот, явно дегенерат с не вытертыми соплями, вызывал во мне отвращение.

— Помогите, чем можете, — начала причитать она, — у моего ребенка улетела выхухоль, и если ее не поймать…

— Вот телефон бесплатного снайпера, — я брезгливо сунул ей в руку визитку знакомого людовала, — он как никто другой поможет вашему горю.

Нищенка буквально рассыпалась в благодарности, что чуть было не вызвало во мне приступ бешенства, тем более, что Будда, воспользовавшись моим замешательством, куда-то исчез.

Я стоял посреди огромного стадиона. По беговым дорожкам, на которых густо были разбросаны грабли, бежали люди с завязанными глазами. На финише их ждала Великая Цель.

— Не желаете поучаствовать? — спросил меня кто-то из устроителей мероприятия.

— Я и так всю жизнь ношусь с завязанными глазами среди разбросанных грабель.

— Как хотите, — зловеще процедил он сквозь зубы.

— Вот так и хочу, — вызывающе ответил я.

Скорее всего, дело обернулось бы неприятностями, но тут вмешался Главный Распорядитель.

— Марш! — рявкнул он, щедро поливая отстающих напалмом.

Вдохновенный юноша, что-то пробубнив, сунул мне в руки листовку:

«подобострастное попрошайничество плюс меркантильный инфантилизм такова основа веры или духовности подавляющего большинства религиозных людей

читаю я и отбрасываю книгу заранее отрепетированным жестом

никогда еще книги не давали ответов а хорошие даже не пытались этого делать

книга позволяет задать главный вопрос

задать интуитивно

без слов и мыслей

я всегда много читал а позже когда стало нечего читать начал писать сам

с тех пор меня постоянно умиляют попытки многих литературных людей оценивать качество текста не с позиции сюжета языка или мыслей

а с позиции школьных учителей

он сделал столько то ошибок

забыл поставить запятую

или воткнул лишнюю

ЭТО НЕУВАЖЕНИЕ К РОДНОМУ ЯЗЫКУ

когда же я говорю что это не имеет значения

они готовы свалиться в обморок

милые мои

писатель

не писарь

конечно грамматика удобная штука

но когда ее пытаются поставить во главу угла

хочется послать всех на хуй

и писать без заглавных букв знаков препинаний

как собственно и написан этот кусок текста»

— Так называемый разум есть отсутствие понимания собственной глупости, — зачем-то бросил я ему вслед.

Я был на свободе. Меня окружали пески. В руках винтовка. Где-то рядом бродил Будда. Преддверие финала пьянило сильнее грибочков, отвар из которых я принимал пару недель назад. Охотиться на Будду надо в состоянии трезвости, иначе он к тебе не подойдет.

— Господин Лесин, а вы верите в идиотизм? — услышал я совсем рядом ЕГО голос.

Будда был в двух шагах. Неописуемый. Самая прекрасная из мишеней.

— Вы знаете, — продолжил он, — что мысли — это паразиты мозга. Подобно вшам они ползают по извилинам, отравляя этот сосуд совершенства своим ядом?

Я лихорадочно зарядил винтовку.

— В ближайшие годы вы будете заниматься бесконечными попытками объяснить разумному человеку всю глубину его глупости. Почему разумному? Да потому что только разумный человек в состоянии это понять.

Будда улыбнулся, и я понял, что передо мной сам Август к. Я нажал на спусковой крючок. Выстрела не было.

— Увы, господин Лесин, срок вашей охотничьей лицензии истек. Вам придется вернуться домой, но тем не менее…

Тем не менее… Это было приглашение попробовать еще раз.

— Говорят, — сказал он мне на прощание, — что нас разделяет хлам, который у тебя в голове.

— Я постоянно пытаюсь его выбрасывать.

— Выбрасывать или перекладывать с места на место?

— — - — - — - — линия отреза — - — - — - — —

Минутное прояснение сознания. Я в подвале. Лежу на пропитанном потом, мочой и блевотиной матрасе. Меня трясет. Я обоссался и наложил в штаны, но я даже не чувствую вони. Мне страшно. Одновременно я понимаю, что страшно не мне. Боится некто, существующий в моем теле, некто иной, кого я все эти годы ошибочно считал собой. Это для него заточение несло смерть, тогда как для меня оно было освобождением. ОНО умирало, и по инерции я «умирал» вместе с ним.

Я ВСПОМНИЛ КИНОЗАЛ!!!

Огромный на несколько сотен человек зал, забитый людьми. На голове у каждого шлем из металлической сетки. От шлема к креслу тянется толстый многожильный кабель. Мы сидим в обосраных креслах и пялимся в никуда. Информацию подают прямо в сознание. Фальшиво все: воспринимаемая реальность, наши мысли, чувства, сомнения, реплики… Все это плод работы машины. Мы заглатываем это, как мифы о непорочных зачатиях и воскрешении из мертвых. Мы внимательно ловим каждый бит навязываемой информации, забывая о воде и пище, ходя под себя и умирая от истощения. Периодически кто-то из зрителей падает замертво на загаженный собратьями пол. Трупы валяются по несколько дней — смотрители убирают их раз в неделю. Перед тем, как войти в зал, они промывают кафельный пол, пуская по нему струю воды. Иначе они бы просто не смогли протиснуться между рядов. Убирая трупы, смотрители считают освободившиеся места. Информация поступает к главному менеджеру по зрительскому составу. И вскоре новые жертвы этого адского шоубизнеса занимают освободившиеся кресла.

Если бы меня не вытащил из кинозала Фнорд…

И снова бред.

Персонифицированный образ человечества. Человечество предстало передо мной в виде здоровенного пьянючего прапорщика в рваном тельнике, семейных трусах и месяц не стираных носках. Глаза его были безумны. Рот открыт. Во рту у него ствол пистолета. Периодически прапорщик нажимал на спусковой крючок. Пистолет давал осечку. Тогда он (прапорщик), жутко матерясь, проверял обойму и снова повторял попытку вышибить себе мозги.

Потом мне привиделись добрые менты. Их было тьма тьмущая, и каждый хотел сделать для меня что-нибудь хорошее. Кто-то угощал меня вином, кто-то пытался кормить деликатесами, два-три мента убирали квартиру, еще двое мыли машину, один гладил штаны… Те, кому так и не удалось проявить на практике свои дружеские чувства, просто взахлеб рассказывали друг другу, насколько я клевый парень.

Этот ужас вернул меня в сознание.

— Доброе утро! — рявкнуло радио над самым ухом, — рад приветствовать вас в столь ранний час! В эфире «Имбицильные ритмы», и я, ведущий этой программы Диджей Кариес. Что сегодня в программе? Рэп, рэп и еще раз рэп! Почему? Да потому, что «Имбицильные ритмы» — это программа, полостью посвященная рэпу. И начнем мы с премьеры. Для вас поет…

Рэп я ненавижу еще больше, чем диджеев, но радио выключить не могу, как не могу его сломать уничтожить или просто заткнуть.

С огромным трудом я поднимаюсь с матраса. Меня шатает от слабости. Я весь в собственном говне и блевотине. Я не сразу замечаю, что крыши нет. Над головой, правда, не небо, а белый потолок следующего этажа. Прямо над моей головой закреплена лебедка.

— Посторонись, — слышу я.

В яму спускается одноместная пассажирская корзина. ДЛЯ МЕНЯ! СВОБОДА!!! Готовый визжать от счастья, я сажусь в корзину. Но наверху меня ждут не друзья с цветами, ванная или чашка чего-нибудь горячего, а вооруженные люди в масках, как у грабителей и спецназа. Меня грубо вытаскивают из корзины и сажают на стул. Руки и ноги приматывают к стулу липкой лентой. Ей же заклеивают рот. Затем они окружают меня и начинают одновременно кричать мне в уши какую-то чушь, причем каждый из них, свою:

— Осознай, что ты уже умер, проникнись этой мыслью, пусть она войдет в каждый атом твоего тела. Ты уже умер. Это свершившийся факт. Ты умер в момент зачатия. Рождение — это только подтверждение твоей смерти, а жизнь — доказательство. Ты уже умер, и вся твоя жизнь — это движение к пункту назначения или моменту смерти. Этот шаг самый трудный. Научиться принимать боль. Как показывает опыт боевых искусств, принятие боли позволяет переживать ее относительно безболезненно. Боль боли (прошу прощения за тавтологию) существует из-за неприятия боли, борьбы с ней, а, следовательно, и отождествления. Прими боль, растворись в ней, стань болью… Стань болью и одновременно за ней наблюдай. Ты никто и ничто. Ты никогда не был кем-то и никогда кем-то не станешь. Быть никем — такова твоя природа. Остальное — иллюзия.

— Ты веришь в смерть после жизни?

— Ты уверен, что не уверен?

— Лев Толстой с его непротивлением злу насилием практически ничем не отличается от Адольфа Гитлера — они оба рабы Цирцеи. Точно также герой ничем не отличается от труса. Как бы ты ни реагировал на эти слова, ты тоже раб Цирцеи.

— Реальность похожа на дерьмовый фильм в том плане, что ОНИ заложены в твое сознание. Ты сам порождаешь ИХ, и сам должен убить. Реальность как таковая далека от той интерпретации, которую создает твой мозг. Кинотеатр — это защита Цирцеи.

— Тебе это только кажется, что они дали тебе убежать. Они лишь хотели, чтобы ты в это верил. Ты ведь ходишь по их лабиринту, так что твоя свобода ограничена его границами.

— Пока существуют Смысл и Порядок — нами правит Цирцея!

— Экстаз — вот главный враг Цирцеи!

— Если ты безумен, безумен ли ты?

Они замолчали также внезапно, как и набросились на меня.

— Порядок, — сказал один из них, нарушив паузу.

Он первым снял маску, затем открыли лица все остальные.

— Добро пожаловать в «Мелиополис», — сказал он, — поговорим после душа и завтрака.

— — - — - — - — линия отреза — - — - — - — —

Мы в гостиной. Я и тот парень, который первым снял маску. Его имя — Ты, и он дзен-террорист.

Дзен-терроризм — это религия.

Как и любая другая религия, дзен-терроризм:

1. Содержит Тайну.

2. Основан на вере.

3. Ритуализован.

4. Содержит жертвоприношения.

5. В его основе лежит смерть.

6. Как и любая другая религия для избранных (для масс и без того хватает религий): остроумен, немного шизофреничен, немного абсурден.

7. Является заговором.

8. Содержит скорбь.

9. Неучтенный вариант.

Одним из важнейших аспектов любой известной мне религии является жертвенная смерть. Так Абрам, прежде чем стать Авраамом должен был замочить (по крайней мере, в собственных мыслях) сына, Иисус сам отправился на крест, а Кришна, чтобы найти повод поболтать с Арджуной вообще устроил резню. В основе дзен-терроризма лежит смерть Того, Кто/Что Был (а/о) До Большого Взрыва. Если был Большой Взрыв, значит, было и то, что взорвалось. Было и погибло при взрыве. Так что наш бескрайний Мир — это всего лишь ЕГО агонизирующие останки.

Поэтому, когда у дзен-террориста возникает потребность в скорби, он скорбит над этой смертью. Для большей трагичности мы с присущим нам пафосом верим в то, что эта смерть была добровольной жертвой, результатом которой стала наша жизнь. ГОСПОДЬ УМЕР, ЧТОБЫ МЫ МОГЛИ ЖИТЬ!!! Разумеется, мы понимаем, что Большой взрыв — это только гипотеза, поэтому наша вера носит гипотетический характер.

Тайна… Без нее не обходится ни одна уважающая себя религия. Даже там, где нет тайны, есть таинство. В дзен-терроризме тайна есть! Причем тайна многоуровневая. Так человеку, ступившему на путь дзен-терроризма более опытные организмы (наиболее приемлемое обращение к дзен-террористу) объясняют, что никакой тайны нет, причем объясняют так, что новичок начинает думать, что его разыгрывают, и за дзен-терроризмом скрывается чуть ли не тайна тайн. Со временем дзен-террорист понимает, что НИКАКОЙ ТАЙНЫ НЕТ, но понимает он это, как Великую Тайну.

Великая Тайна — это тайна без содержания. Ее нельзя ни раскрыть, ни украсть, ни выпытать. Великая Тайна всегда будет таковой. Дзен-террористам остается лишь благоговейно это осознавать.

Религия — это заговор против разума!

Заговор дзен-терроризма направлен против абсолютной власти Цирцеи, следовательно:

1. Он не имеет цели.

2. Он ни к чему не ведет.

3. Он не содержит действия.

Заговор ради заговора, доведенный до чистого абсурда и параноидальной абстракции! — таков заговор дзен-терроризма.

Дзен-террористическим ритуалом может считаться любое абсурдно-маразматическое деяние при условии, что это деяние совершается как дзен-террористический ритуал.

О жертвоприношениях следует сказать чуть больше:

1. Так как религия — дело игроков и контригроков (об этом позднее), привлечение кого-либо еще, не находящегося под властью Цирцеи НЕДОПУСТИМО! Поэтому в качестве жертвы допускается только игрок или игроки.

2. Учитывая, что любое упорядоченное действие исходит от Цирцеи, дзен-террорист ни в коем случае не делает ничего для принесения игроков в жертву!

3. Дзен-террористическое жертвоприношение осуществляется исключительно силами слепой стихии!

4. Каждый игрок, выбывший из игры по причине смерти в результате действия слепой стихии (наводнения, смерчи, удар молнии и так далее), считается дзен-террористической религиозной жертвой. Тем самым гибель этих людей перестает быть напрасной.

5. Никто и ничто иное (помимо пункта 4) не может считаться дзен-террористической жертвой.

Я умыт, накормлен, одет в чистое. Меня подстригли и побрили.

— Прозрачные спиртные напитки разрушают карму, — сказал Ты, наливая коньяк, — ты что-нибудь знаешь о Цирцее?

— Если я не ошибаюсь, это та баба, которая превратила спутников Одиссея в овец?

— В свиней. Она превратила их в свиней. Но сейчас речь пойдет об иной Цирцее.

И, прежде всего тебе следует уяснить, что:

1. Она существует, что бы ты ни думал об этом.

2. Ты — раб Цирцеи, что бы ты ни думал об этом.

3. Цирцея превращает тебя в человека, что бы ты ни думал об этом.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 301