Бесплатный фрагмент - Сигнал с Глушки

Глава 1. Тишина перед бурей

Андрей Викторович Корсаков ненавидел тишину.

Казалось бы, за двадцать с лишним лет, прошедших с того дня, как он сдал удостоверение и табельный пистолет, можно было привыкнуть. Привыкнуть к мирному шуму холодильника на прокуренной кухне, к бормотанию телевизора, который работал с утра до ночи просто для фона, к скрипу половиц в пустой квартире. Но нет. Тишина по-прежнему давила на уши, вызывая липкое, нехорошее чувство, которое в его прежней жизни означало только одно — засада.

Сейчас было тихо. Даже слишком.

Корсаков сидел в продавленном кресле перед грудой аппаратуры, занимавшей полкомнаты. Для постороннего глаза это был хаос из металла, стекла и спаянных проводов — настоящая свалка радиолюбителя. Для самого Корсакова это был мир. Мир, в котором он мог управлять хаосом. Настраивая частоты, продираясь сквозь шипение и треск эфира, он чувствовал себя почти как в старые добрые времена, когда нужно было вычленить крупицу истины из вороха дезинформации.

За окном его однокомнатной квартиры на пятом этаже хрущевки медленно угасал северный вечер. Город Кандалакша, в котором он осел после развала всего, что было ему дорого, жил своей неторопливой жизнью. Где-то внизу, во дворе, бабушки уже разошлись по скамейкам, мужики потягивали пиво у гаражей, а дети гоняли мяч, поднимая тучи пыли. Корсаков же был здесь, в своем коконе, нанизанный наушниками на голоса из прошлого.

Он крутил ручку настройки старого лампового приемника «Беларусь-Р», доставшегося ему от какого-то чудака-коллекционера. Диапазон ультракоротких волн. Бесперспективняк. Там уже давно никто не работал, кроме, может быть, военных да диспетчеров. Но военные молчали, а диспетчеры вели скучные переговоры с самолетами, которые Корсакову были глубоко безразличны. Он искал другое. Он всегда искал странное. Сигналы-призраки, отраженные от северного сияния, загадочные цифровые станции, вроде легендарного «УВБ-76», которые бубнили бессмысленные наборы чисел в пустоту. Это была охота. Азарт, которого так не хватало на гражданке.

— Ну, давай, — прошептал он, прикрывая глаза. — Порадуй старика.

В эфире было пусто. Лишь ровный шум, похожий на дыхание огромного зверя.

И вдруг этот шум перекрыл щелчок. Резкий, словно кто-то включил микрофон прямо у него в комнате. Корсаков вздрогнул и открыл глаза. Стрелка индикатора настройки дернулась и замерла на частоте, которую он не выставлял. Частота была пуста, стерта из всех официальных реестров. Она существовала только в его памяти.

Сто сорок четыре мегагерца и восемь десятых.

Частота «Глушки».

Рука сама собой метнулась к регулятору громкости, чтобы прибавить звук, но замерла в миллиметре от ручки. По позвоночнику пробежал ледяной ток. Этого не могло быть. Он сам, своими руками, тридцать лет назад убедился, что «Глушка» превратилась в груду радиоактивного металлолома, вмёрзшую в вечную мерзлоту. Он видел взрыв, он чувствовал спиной его ударную волну. Там не осталось даже камня на камне.

А частота… частота жила. И по ней кто-то передавал сигнал.

Из наушников полился звук. Это не был привычный писк морзянки или монотонный голос диктора. Это был низкий, вибрирующий гул, похожий на работу мощного дизель-генератора, но с каким-то неправильным, «больным» ритмом. Гул то нарастал, то стихал, пульсировал, словно сердце чудовищного механизма. А затем сквозь гул начал прорезаться голос.

Голос звучал приглушенно, как сквозь толщу воды или многолетнего льда. Он был искажён, слоился и трещал, но интонации… эти интонации Корсаков узнал бы из тысячи. Спокойный, чуть насмешливый тенор, которым он сам когда-то успокаивал перепуганных новичков перед заброской в тыл врага.

— …внимание, говорит шестой… — голос в наушниках прозвучал неразборчиво, но Корсаков затаил дыхание. — …объект «Луга» законсервирован… персонал эвакуирован… повторяю… персонал…

Это был он. Его голос. Молодой, звонкий, полный сил. Голос, которым он тридцать лет назад докладывал в центр об успешной ликвидации секретного объекта. Только тогда он докладывал совсем другое.

А потом голос изменился. Стал жестче, холоднее.

— …тому, кто слушает…

Треск усилился, на мгновение перекрывая слова.

— …не верь тому, кто слушает тебя.

Корсаков сорвал наушники с головы, словно они были раскалёнными. В ушах стоял звон, а сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. В комнате по-прежнему было тихо, только телевизор на кухне продолжал бубнить про очередные политические дрязги. Но Корсакову казалось, что тишина эта стала другой — тягучей, враждебной, наполненной звериным вниманием.

Он посмотрел на дисплей цифрового приемника, который дублировал частоту. Сто сорок четыре и восемь десятых. Сомнений не было.

— Глушка, — хрипло произнес он вслух. Слово прозвучало как ругательство.

Он встал, прошелся по комнате, стараясь унять дрожь в коленях. Глупость. Техническая накладка. Магнитофонная запись, которую кто-то прокручивает в эфире ради шутки. Радиолюбители — народ с прибабахом, могли и старую кассету найти. Да, скорее всего, так и есть. Кто-то нашел старые архивы, оцифровал и решил подшутить над ветеранами. Таких любителей военной истории пруд пруди.

Но голос звучал сегодняшним числом. Эту дату — тринадцатое августа — он бы ни с чем не спутал. В приёмнике стояла автоматическая синхронизация времени по спутнику. И голос отчётливо произнёс: «Внимание, тринадцатое августа…»

— Бред, — сказал он сам себе, пытаясь успокоиться. — Зациклило что-то. Пойду, проветрюсь.

Он натянул старую камуфляжную куртку, которую носил уже лет пятнадцать, и вышел на лестничную клетку. Запахло сыростью и кошками. Обычный, привычный запах. Он спустился по обшарпанной лестнице вниз, кивнул старушкам, греющимся на лавочке у подъезда, и побрёл в сторону магазина. Надо было купить хлеба и, пожалуй, чего покрепче, чтобы снять это дурацкое наваждение.

Солнце уже почти село, небо на западе полыхало багровым заревом. В этом свете серые пятиэтажки казались декорациями к апокалипсису. Корсаков сунул руки в карманы и ускорил шаг. Ему всё время казалось, что за ним кто-то наблюдает. Он обернулся. Никого. Только пьяный мужик качался у пивного ларька да старуха тащила сумку с картошкой.

«Нервы, Андрей Викторович, — мысленно усмехнулся он. — Совсем расклеился. Одной левой тебя сейчас любой лейтенант уделает».

В магазине было светло и шумно. Работал кондиционер, молоденькие продавщицы пересмеивались за кассой, пахло свежей выпечкой и дешевым стиральным порошком. Корсаков взял буханку бородинского, палку сервелата и бутылку коньяка «Три звездочки». Расплатился и вышел.

На улице уже стемнело. Горели редкие фонари, выхватывая из темноты островки асфальта. До дома оставалось метров триста. Он свернул во дворы, решив срезать путь.

И тут он услышал шаги.

Кто-то шёл за ним, не скрываясь, но стараясь ступать в такт, чтобы звук сливался с его собственной походкой. Старый приём, которому их учили на курсах наружного наблюдения. Корсаков не стал оборачиваться. Он продолжил идти, делая вид, что ничего не замечает, но сам весь превратился в слух. Один. Шаги тяжёлые, мужские. Идёт ровно, уверенно. Профи.

Надо было сворачивать к подъезду, но Корсаков прошел мимо. Он свернул в арку, ведущую в соседний, более тёмный двор. Там стояли старые гаражи-ракушки. Место глухое, но для встречи подходило идеально.

Шаги за спиной ускорились. Тоже свернули в арку.

Корсаков сделал ещё пару шагов и резко, без предупреждения, развернулся, приседая и уходя с линии возможной атаки. Пакет с продуктами полетел на землю, рука сама собой нырнула под куртку, где в поясной кобуре покоилась тяжелая «беретта» — память о лихих девяностых, когда без ствола из дома выходить было себе дороже.

В трёх метрах от него стоял человек. Высокий, широкоплечий, в тёмной куртке и кепке, надвинутой на глаза. Лица было не разглядеть, но свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь арку, выхватил блеск металла в его руке. Пистолет с глушителем смотрел Корсакову прямо в грудь.

— Стоять, — тихо, но внятно сказал человек.

Корсаков замер. Мышцы спины ныли от напряжения, рука так и осталась под курткой, нащупывая шершавую рукоятку «беретты». Вытащить он бы не успел.

— Ты слушал «Глушку», — это был не вопрос, а утверждение. Голос у незнакомца был сиплый, прокуренный. — Зачем?

— Пшёл ты, — выдохнул Корсаков, лихорадочно просчитывая варианты. Прыгнуть влево, за гараж? Пристрелят на взлёте.

— Не шуми, — человек сделал шаг вперёд. — Я не убивать тебя пришёл. Пока. Меня зовут Сергей. Сергей Кораблёв. Моя фамилия тебе ничего не скажет. А вот позывной «Карась» скажет?

Корсаков вздрогнул. «Карась». Так звали молодого радиста на «Глушке». Щуплого паренька из Ленинграда, который вечно крутил ручки настройки и мечтал о большой любви. Он числился в списке погибших при взрыве. Корсаков сам видел его имя в похоронке.

— Карась мёртв, — глухо сказал Корсаков.

— Мёртвые срать не хотят, Андрей Викторович, — усмехнулся человек. Он снял кепку. Свет упал на его лицо. Это было лицо старика, изрезанное глубокими морщинами, с седой щетиной и совершенно белыми, выцветшими глазами. Глаза слепого. Но пистолет, направленный на Корсакова, не дрожал ни на миллиметр. — А я, как видишь, очень даже хочу. И пожрать, и жить. А главное — понять, какого чёрта я тридцать лет слышу в башке этот сигнал.

— Ты ослеп? — Корсаков не спрашивал, он констатировал факт.

— Это подарок от «Глушки», — Карась криво усмехнулся. — Я не ушёл тогда. Меня отбросило взрывной волной, засыпало грунтом. Нашли свои, через сутки. Но зрение… выжгло на хрен. А вместе со зрением выжгло что-то в голове. Я слышу. Слышу этот чёртов гул и голос. Твой голос. Каждый день, каждую ночь. Он говорит мне: «Не верь тому, кто слушает». Я тридцать лет не верил никому. Жил как крот, по подвалам. А сегодня сигнал изменился. Он стал сильнее. И я услышал координаты. Координаты этой арки. Ты привёл меня сюда, Корсаков.

— Я тебя не приводил, — процедил Корсаков, наконец вынимая руку из-под куртки. Пустую. Смысла тянуться к пистолету не было. — Я просто шёл за хлебом.

— А я шёл за тобой, — Карась медленно опустил пистолет. — И не я один. Ты думаешь, ты один такой умный, кто ламповый приёмник крутит? Полстраны слушает эфир. И многие сегодня услышали «Глушку». Услышали твой голос. И теперь они в беде, Корсаков.

— О чём ты?

Карась сделал шаг вперёд и оказался почти вплотную к Корсакову. Его слепые, страшные глаза смотрели куда-то сквозь голову бывшего оперативника.

— Сигнал — это маяк, — прошептал он. — Ты включил его сегодня, когда настроился на частоту. Ты его разбудил. И теперь те, кто его слышал, светятся. Их видно. И по ним уже идёт охота. За мной пришли вчера. Убили моего сторожа в том сарае, где я жил. Я ушёл. А сегодня пришёл к тебе. Потому что ты — ключ. Ты должен вспомнить, что там произошло на самом деле. Что мы охраняли? Что мы взорвали?

В этот момент тишину двора разорвал резкий, визгливый звук. Он был похож на тот самый гул из эфира, но многократно усиленный, режущий по нервам. Где-то совсем рядом взвизгнули тормоза, послышались крики, а затем — сухие, короткие очереди. Стреляли из автоматического оружия.

Карась дёрнулся, как ужаленный.

— Они здесь! — выкрикнул он. — Быстрее! Надо уходить!

Корсаков, повинуясь уже не разуму, а инстинкту, рванул вглубь двора, к гаражам, увлекая за собой слепого. Карась бежал, спотыкаясь, но не отставал, ориентируясь на звук шагов Корсакова.

Они нырнули в узкий проход между гаражами, заваленный мусором и ржавыми бочками. Со стороны арки, откуда они только что пришли, донеслись тяжёлый топот и гортанные выкрики на незнакомом языке. Корсаков мельком оглянулся и увидел, как в свете фонаря мелькнули трое в чёрном, с автоматами наперевес. Они двигались профессионально, прикрывая друг друга.

— Кто это? — прохрипел Корсаков, продираясь сквозь кусты сирени, отделявшие гаражи от соседней улицы.

— Не знаю! — выдохнул Карась. — Но они хотят, чтобы мы замолчали! Навсегда!

Они вывалились на соседнюю улицу, пустынную и тёмную. Корсаков огляделся. Выход был только один — через дворы к вокзалу. Там людно, там камеры, там шанс затеряться.

— Бежим! — скомандовал он.

Они побежали. Восемьдесят килограммов мышц и костей Корсакова и тощее, измождённое тело слепого радиста, который, казалось, бежал на одном упрямстве. За спиной снова закричали, и тут же рядом, в стену дома, с противным чваканьем впилась пуля, выбив фонтанчик кирпичной крошки. Стреляли с глушителем. Значит, никто не услышит, никто не вызовет полицию.

Они добежали до угла. Впереди, метрах в пятидесяти, светилась витрина круглосуточного магазина и стояло несколько машин. Корсаков уже открыл рот, чтобы крикнуть, надеясь привлечь внимание, как вдруг Карась споткнулся и рухнул на асфальт, глухо вскрикнув.

— Вставай! — зашипел Корсаков, хватая его за куртку.

— Не могу… нога… — простонал Карась.

Кровь быстро пропитывала его штанину чуть выше колена. Пуля всё-таки достала его. Корсаков выругался матом, прикидывая вес слепого и расстояние до спасительного магазина. Тащить на себе — убьют обоих. Бросить — убьют Карася.

Выбор был невелик.

Он выхватил наконец «беретту», передёрнул затвор и, присев на корточки за припаркованным у обочины джипом, выцелил угол дома, откуда должны были появиться преследователи. Он уже не был пенсионером, купившим хлеб. Он снова стал оперативником, прикрывающим товарища.

— Уходи, — прошептал Карась, корчась от боли. — Они по мою душу. Я для них — ошибка прошлого. А ты… ты ошибка будущего. Им нужен ты. Сигнал твой.

— Заткнись, — рявкнул Корсаков. — Лежи тихо.

Из-за угла, крадучись, высунулся ствол автомата, а затем и чёрная маска. Корсаков выстрелил два раза. Один из преследователей вскрикнул и упал, второй залег, открыв беспорядочную стрельбу в сторону джипа. Пули защёлкали по кузову, зазвенело разбитое стекло. Где-то вдалеке завыла сигнализация.

— Ах вы твари… — процедил Корсаков, меняя позицию.

Он сделал ещё несколько выстрелов, заставив противника прижаться к земле. Потом, пользуясь секундной передышкой, подхватил Карася под мышки и потащил волоком к магазину, молясь, чтобы стеклянная дверь не была заперта.

До двери оставалось метров десять. Силы оставляли его, руки дрожали от напряжения. Карась потерял сознание, став неподъёмным мешком.

Вдруг дверь магазина распахнулась, и оттуда выскочил парень в форме охранника, с травматическим пистолетом в руке, перепуганный насмерть.

— Что за… — начал он.

— Назад, дурак! — заорал Корсаков, но было поздно.

Короткая очередь прошила стеклянную витрину, и охранник, даже не вскрикнув, осел на тротуар.

Корсаков понял, что это конец. Они в ловушке. До спасительного входа оставалось пять метров открытого пространства, простреливаемого со всех сторон. Преследователи уже поняли, что он один, и начали обходить справа. Ещё минута — и они возьмут его в клещи.

И в этот момент, перекрывая шум перестрелки, откуда-то сверху, из репродуктора, висевшего на столбе, раздался звук. Тот самый гул. Пульсирующий, мертвящий. А затем голос. Его собственный голос, ледяной и бесплотный, плывущий над ночным городом:

— Шестой на связи. Объект «Луга» вскрыт. Начало зачистки. Всем постам — внимание. Не верьте тому, кто слушает. Приём.

Преследователи замерли. Один из них, тот, что был ближе, вдруг выронил автомат и схватился за голову, издавая дикий, нечеловеческий вой. Он упал на колени и забился в конвульсиях прямо на асфальте.

Второй, стоявший за углом, заметался и, не разбирая дороги, выскочил под пули Корсакова. Тот выстрелил рефлекторно, свалив врага точным попаданием в грудь.

Третий просто исчез. Растворился в темноте.

Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь воем сирены где-то вдалеке и предсмертным хрипом корчившегося на земле человека.

Корсаков стоял на коленях, тяжело дыша, сжимая в руке пистолет. Рядом лежал без сознания Карась. Перед ним, в луже собственной крови, затихал убитый им боевик. А в ушах всё ещё звучал его собственный голос, отдающий приказ о зачистке.

Он посмотрел на репродуктор. Тот молчал, тускло поблёскивая жестяным раструбом в свете уличного фонаря.

— Что за чертовщина… — прошептал Корсаков.

Ответа не было. Был только холодный, равнодушный северный город, запах пороха и крови, да тяжесть бессознательного тела на руках. И где-то глубоко внутри, там, где у нормальных людей живёт совесть или страх, у Корсакова жило ледяное, чудовищное понимание: его тихая, спокойная жизнь кончилась. Навсегда. Сигнал с «Глушки» разбудил не только его прошлое. Он разбудил нечто гораздо более страшное. И теперь, если он хочет выжить, ему придётся вернуться туда, откуда он бежал тридцать лет назад.

Туда, где среди вечной мерзлоты лежат руины станции, хранящие тайну, за которую сегодня уже пролилась кровь.

Глава 2. Голоса в голове

Корсаков не знал, сколько времени провел на коленях, сжимая бесполезный уже пистолет. Счет шел на секунды, но сознание, защищаясь от перегрузки, растягивало их в бесконечные, тягучие минуты. Перед глазами все еще стояла картина: корчащийся на асфальте человек в черном, бросивший оружие и воющий от невыносимой боли в голове. Сейчас этот вой стих, сменившись хриплым, прерывистым дыханием. Боевик лежал неподвижно, уткнувшись лицом в асфальт.

Тишина, повисшая над двором, была обманчивой. Где-то далеко, со стороны вокзала, уже завывали милицейские сирены. Кто-то из жильцов, выглянув на стрельбу, нажал-таки на кнопку телефона. Хорошо это или плохо — Корсаков не знал. С одной стороны, появление людей в форме могло спугнуть оставшихся преследователей. С другой — объяснять им, почему на тротуаре лежит труп и почему у него, пенсионера Корсакова, в руке «беретта» с дымящимся стволом, было бы сущей катастрофой.

— Поднимайся, — прохрипел он, тряся Карася за плечо. — Слышишь? Надо уходить.

Слепой радист не подавал признаков жизни. Корсаков прижал пальцы к его шее. Пульс был, слабый, нитевидный, но был. Кровь из простреленной ноги все еще сочилась, пропитывая штанину и образуя на асфальте темную, быстро темнеющую лужу.

Принимать решение пришлось мгновенно. Корсаков сунул пистолет за пояс, подхватил Карася под мышки и, пятясь, потащил его к подворотне, ведущей в глубь квартала. Он знал эти дворы как свои пять пальцев. Тридцать лет бродил здесь в поисках хоть какого-то разнообразия в унылой повседневности. За этими домами начинался пустырь, заросший борщевиком, а дальше — гаражи и старая котельная, давно заброшенная. Если удастся дотащить Карася до котельной, можно будет перевязать его и затаиться, переждать первую волну облавы.

Каждый шаг давался с нечеловеческим трудом. Ноги скользили по гравию, руки затекали от напряжения, а проклятый коньяк, который он так и не выпил, вместе с хлебом и колбасой остался валяться у арки. Только сейчас Корсаков осознал, что у него нет ничего. Ни документов, ни денег, ни даже сигарет. Только пистолет с неполной обоймой и бессознательное тело на руках.

Он миновал подворотню, нырнул в кусты сирени, которые чахло росли вдоль забора, и, продираясь сквозь колючую проволоку, которой местные алкаши пытались защитить свои «плантации» металлолома, вышел к пустырю. Здесь было темно, хоть глаз выколи. Только далеко впереди маячил огонек на трубе котельной — дежурное освещение, которое кто-то забыл выключить лет пять назад.

— Держись, Карась, — прошептал Корсаков, перехватывая безвольное тело поудобнее. — Ты мне нужен живым. Ты единственный, кто знает, что там произошло на самом деле.

Он тащил его минут двадцать, останавливаясь каждые сто метров, чтобы перевести дух и прислушаться. Сирены в городе выли на разные голоса, но сюда, на пустырь, долетал лишь их приглушенный отзвук. Наконец стена котельной выросла перед ним черной, неосвещенной глыбой. Дверь, обитая ржавым железом, была прикрыта, но не заперта. Корсаков толкнул ее ногой и, споткнувшись о порог, ввалился внутрь вместе со своей ношей.

Внутри пахло мазутом, мышиным пометом и ржавчиной. Где-то в вышине гудели трубы, по которым, видимо, еще циркулировал пар, поддерживая жизнь в близлежащих домах. Было тепло и сыро. Корсаков опустил Карася на груду ветоши, валявшуюся в углу, и, тяжело дыша, привалился спиной к стене.

Несколько минут он просто сидел, закрыв глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. Мысли ворочались тяжело, как камни. Что произошло? Кто эти люди в черном? Откуда взялся его голос в репродукторе? И главное — что за чертовщина творится с сигналом?

Ответов не было. Был только Карась, который мог бы их дать, если бы очнулся.

Корсаков заставил себя подняться и осмотрел рану радиста. Пуля прошла навылет, зацепив мягкие ткани чуть выше колена. Кровь шла сильно, но артерия, судя по всему, была цела. В прежней жизни его учили оказывать первую помощь, и он кое-что помнил. Разорвав рубашку Карася на длинные полосы, он туго перетянул ногу выше и ниже раны, стараясь остановить кровотечение. Раненый даже не пошевелился. Глубокий обморок.

— Ну давай, очухивайся, — прошептал Корсаков, садясь рядом. — Не смей умирать, слышишь? Не для того я тебя тащил.

Время тянулось мучительно медленно. Корсаков сидел в темноте, сжимая в руке пистолет, и думал. Он прокручивал в голове события тридцатилетней давности снова и снова, пытаясь найти в них зацепку, которую упустил тогда.

«Глушка». Секретный объект «Луга». Расположенный в труднодоступном районе Кольского полуострова, далеко за полярным кругом. Формально — метеорологическая станция. Фактически — один из узлов системы «Периметр», той самой, что на Западе называли «Мертвая рука». Система автоматического управления ответным ядерным ударом. Если связь с командованием терялась, «Периметр» мог принять решение сам.

Но «Глушка» была не просто узлом. Там, в глубине сопки, располагалось нечто иное. Нечто, что курировали не ракетчики, а люди в штатском, с пустыми, ничего не выражающими глазами. Корсаков, тогда еще молодой опер из отдела по борьбе с терроризмом, был прикомандирован к объекту для обеспечения внешней безопасности. Его дело было следить за персоналом, выявлять возможных агентов влияния, проверять сигналы о диверсантах. Внутрь, в святая святых, его не пускали.

А потом случилась катастрофа. Сигнал из центра, паника среди персонала, приказ об уничтожении объекта. Он помнил, как закладывал взрывчатку в машинном зале, как бежал к вертолету, как земля ушла из-под ног от чудовищной силы взрыва. Ему повезло выжить. Вертолет успел подняться. Но все, кто остался на станции, включая молодого радиста по прозвищу Карась, считались погибшими.

И вот Карась жив. Слепой, искалеченный, но живой. И он слышит сигнал. Тот самый сигнал, который сегодня услышал Корсаков.

— Ты… — раздался вдруг хриплый шепот.

Корсаков вздрогнул и подался вперед. Карась открыл свои страшные, белые глаза и смотрел прямо перед собой, в пустоту.

— Ты здесь, — сказал он. Это был не вопрос.

— Здесь, — отозвался Корсаков. — Лежи смирно. У тебя нога прострелена.

— Знаю, — Карась поморщился и попытался приподняться на локтях. — Чувствую. Больно… Это хорошо. Значит, живой. А те двое?

— Один убит, второй… — Корсаков запнулся, вспомнив корчившегося человека. — Второй сошел с ума, кажется. Его сигнал сшиб.

Карась медленно кивнул, словно ожидал этого.

— Сработало, — прошептал он. — Значит, они близко. Очень близко. Тот, кого ты убил, и тот, кто сошел с ума — они просто исполнители. А настоящий враг — он в эфире. Он использует людей как марионеток.

— О чём ты говоришь? Какой враг? — Корсаков наклонился к нему, вглядываясь в слепое лицо. — Объясни толком, Карась. Что там произошло на «Глушке»? Что мы взорвали?

Карась замолчал, собираясь с мыслями. Его лицо, изрезанное морщинами, исказила гримаса боли — то ли физической, то ли душевной.

— Ты думаешь, мы взорвали станцию, — наконец произнес он. — Ты думаешь, мы уничтожили секретный объект, чтобы он не достался врагу. Ты ошибаешься. Мы не уничтожили «Глушку». Мы её… разбудили.

— Что за бред? — нахмурился Корсаков. — Я своими глазами видел взрыв. Я видел, как сопка сложилась внутрь себя. Там ничего не осталось.

— Осталось, — жестко отрезал Карась. — Там осталось то, что нельзя уничтожить динамитом. То, что нельзя закопать в землю. То, что было создано не для войны, а для чего-то другого. Я не знаю, для чего именно. Я был всего лишь радистом. Но я сидел в рубке, когда это случилось. Я слышал, о чем они говорили.

— Кто они?

— Учёные. Те, в штатском. Они приехали за месяц до взрыва. И привезли с собой аппаратуру. Странную, непохожую на нашу. Она гудела, Андрей. Гудела день и ночь, на одной ноте, пронизывая всё вокруг. Я думал, с ума сойду от этого гула. А потом они начали эксперименты. Они пытались… как это сказать… пробить дыру.

— Пробить дыру? — переспросил Корсаков. — Куда?

Карась повернул к нему свое слепое лицо, и Корсакову показалось, что невидящие глаза смотрят прямо ему в душу.

— Я не знаю, — прошептал радист. — Может быть, в будущее. Может быть, в прошлое. Может быть, в параллельный мир. Я не физик. Но когда они включили свою установку на полную мощность, случилось то, чего никто не ожидал. Она не просто заработала. Она… ожила. Она начала говорить.

— Говорить? — Корсаков почувствовал, как по спине снова пробежал холодок.

— Да. Человеческим голосом. Твоим голосом, Андрей.

В наступившей тишине было слышно лишь гудение труб и далекий, приглушенный вой сирен. Корсаков молчал, переваривая услышанное. Этого не могло быть. Это попахивало дешевой фантастикой, которой торгуют в киосках на вокзале. Но голос в эфире он слышал сам. И человек, корчившийся на асфальте, тоже его слышал. И это свело его с ума.

— Я не понимаю, — наконец выдавил он. — Каким образом моя голос…?

— А ты не догадываешься? — горько усмехнулся Карась. — Ты был там, Корсаков. Ты был единственным, кто мог войти в рубку, не вызывая подозрений. Ты приходил к нам каждый день. Ты пил с нами чай, шутил, рассказывал байки. Установка записала твой голос. Она впитала его, как губка. И использовала, когда пришло время.

— Использовала для чего?

— Чтобы дать команду, — Карась закашлялся, схватившись за грудь. — Чтобы отдать приказ об уничтожении. Тот сигнал из центра, который мы получили — это была не Москва, Андрей. Это была установка. Она имитировала голос генерала Круглова, который курировал проект. Она заставила нас поверить, что приказ настоящий. А потом, когда началась паника, она заговорила твоим голосом. Она успокаивала людей, направляла их, вела… прямо в ад.

Корсаков вспомнил. Вспомнил, как метался по станции, пытаясь организовать эвакуацию. Как натыкался на людей с остекленевшими глазами, которые шли куда-то, не реагируя на его окрики. Он думал, это шок. А это была установка. Она вела их.

— Почему ты выжил? — спросил он.

— Потому что я был глух, — Карась усмехнулся. — Нет, правда. За день до взрыва я умудрился схватить двусторонний отит. Уши были заложены ватой, я слышал только гул собственной крови. Я не слышал её голоса, когда она заговорила. Я просто выполнял приказ по привычке, на автомате. А когда начался взрыв, я оказался в мертвой зоне, за бетонной стеной. Меня отбросило, завалило, но не убило. А вот зрение… зрение она выжгла напоследок. Прощальный подарок.

— Она?

— Оно. Я не знаю, как назвать эту тварь. Она — слишком человечно. Это нечто, что родилось из наших экспериментов. Нечто, что умеет проникать в сознание, читать мысли, подчинять себе волю. И питается оно… страхом. Болью. Смертью.

Корсаков вспомнил корчившегося боевика.

— Тот человек… он сошел с ума, потому что услышал голос?

— Потому что голос вошел в него, — поправил Карась. — Сигнал — это не просто звук. Это код доступа. Кто его слышит, тот становится уязвимым. Открытым. Она может войти в тебя, может заставить сделать что угодно. Но может и убить, если сочтет опасным. Тот парень, что корчился на асфальте — она просто сожгла его мозг, потому что он был слишком близко. Как собаку, которая бросилась на хозяина.

— А мы? — спросил Корсаков. — Почему мы не сошли с ума?

— Мы — другое дело, — Карась вздохнул. — Ты — источник. Тот голос, которым она говорит — это твой голос. У тебя, видимо, есть иммунитет. А я… я слишком долго жил с этим гулом в голове. Я научился не слышать его. Научился строить стены. Но сейчас… сейчас он стал сильнее, Андрей. Гораздо сильнее, чем раньше. Она пробуждается. И ей нужно одно — завершить то, что начато тридцать лет назад.

— Что именно?

— Я не знаю, — Карась беспомощно развел руками. — Может быть, уничтожить всех свидетелей. Может быть, расшириться, захватить новые территории. Может быть, вырваться наружу. Но я знаю, где искать ответ. Там, где все началось. На «Глушке».

— Там ничего нет, — упрямо повторил Корсаков. — Я видел взрыв.

— Ты видел взрыв на поверхности, — возразил Карась. — А главное было глубоко под землей. В герметичном бункере, который строили еще при Сталине. Она не уничтожена, Андрей. Она законсервирована. И она ждет.

Корсаков хотел возразить, но в этот момент снаружи донесся звук, от которого у него похолодело внутри. Лай собак. Злой, захлебывающийся лай, быстро приближающийся к котельной.

— Чёрт, — выдохнул он, хватая пистолет. — Они пустили собак.

— Это не собаки, — прошептал Карась, прислушиваясь. — Это она. Она ведет их.

— Кого?

— Тех, кто слышал сигнал и не сошел с ума. Тех, кого она контролирует. Они идут за нами, Андрей. Идут, чтобы закончить работу.

Корсаков подбежал к двери и осторожно выглянул наружу. В свете далекого фонаря на пустыре он увидел несколько фигур. Они двигались странно, дергано, словно марионетки, которых дергают за ниточки. В руках у них были палки, куски арматуры, один держал топор. Это были обычные местные жители — алкаш в рваной телогрейке, толстая баба в халате, подросток в спортивных штанах. Но глаза их… глаза горели безумным, нечеловеческим огнем.

— Они не люди, — прошептал Корсаков, отступая от двери. — На них лица нет.

— Они уже не люди, — подтвердил Карась. — Они — инструменты. Как тот боевик, что стрелял в нас. Только те были профессионалами, натренированными. А эти… это просто мясо. Расходный материал. Она не пожалеет их.

— Что делать? — Корсаков лихорадочно оглядывался. Выход из котельной был один — через дверь, к которой уже приближалась обезумевшая толпа. Окна заварены решетками. Потолки высокие, но до них не добраться.

— Ищи другую дверь, — прохрипел Карась, пытаясь подняться. — Здесь должен быть подвал. Старые котельные всегда строили с подвалами. Там проходят теплотрассы. По ним можно уйти.

Корсаков заметался по помещению, вглядываясь в темноту. В углу, за грудой ржавых бочек, он увидел люк в полу. Рванул за чугунное кольцо. Крышка поддалась с жутким скрежетом, открывая черный провал, откуда пахнуло сыростью и горячим паром.

— Есть! — крикнул он. — Помоги!

Он подхватил Карася, и они, спотыкаясь, добрались до люка. Снаружи уже ломились в дверь, выбивая ржавый засов. Голоса — нечеловеческие, воющие — сливались в один жуткий хор.

— Прыгай! — скомандовал Корсаков, и они вместе рухнули вниз, в темноту.

Падение было недолгим. Они приземлились на груду шлака, больно ударившись. Сверху, из люка, бил тусклый свет и доносился вой обезумевшей толпы, ворвавшейся в котельную.

— Сюда! — Карась, ориентируясь каким-то неведомым чутьем, потянул Корсакова в сторону, где в стене зиял проем, из которого валил пар.

Они нырнули в этот проем и побежали по узкому коридору, вдоль толстых труб, покрытых теплоизоляцией. Было душно, жарко, как в бане, воздух обжигал легкие. Корсаков тащил Карася на себе, слыша за спиной топот и крики преследователей.

Они бежали минут десять, пока коридор не расширился, выведя их в большое помещение, похожее на распределительный узел. Здесь было посветлее — горели несколько тусклых лампочек под высоким потолком. В центре возвышался огромный котел, от которого во все стороны расходились трубы.

Карась остановился, тяжело дыша, и прислушался.

— Отстали, — выдохнул он. — Пока. Они не знают этих ходов. Она ведет их, но она не видит, как мы. Она чувствует нас, но не может точно определить координаты.

— Долго не продержимся, — констатировал Корсаков, вытирая пот с лица. — Выберемся отсюда — и что дальше? Куда нам идти? Где прятаться?

— Нам не прятаться надо, — жестко сказал Карась. — Нам надо идти туда, где это началось. На «Глушку». Только там мы сможем понять, как это остановить.

— Ты спятил? — Корсаков уставился на него. — Это тысячи километров! У нас нет денег, нет документов, нет транспорта. И за нами охотятся какие-то психопаты, управляемые призраком из радио!

— У нас есть ты, — спокойно ответил Карась. — Твой голос. Им можно прикрываться. Им можно командовать. Ты сам не знаешь своей силы, Андрей. Ты — ключ. Ты — источник. Она говорит твоим голосом, но ты можешь говорить громче.

— Что ты несешь?

— Я несу правду, — Карась шагнул к нему, его белые глаза в полумраке казались светящимися. — Попробуй. Скажи что-нибудь. Прикажи им остановиться. Громко, властно, как тогда, на станции.

Корсаков хотел возразить, но в этот момент из коридора, откуда они прибежали, донеслись шаги. Преследователи нашли дорогу.

— Давай! — зашипел Карась. — Кричи!

И Корсаков, сам не веря в то, что делает, закричал. Громко, во всю мощь своих прокуренных легких, тем самым голосом, которым когда-то отдавал приказы:

— Стоять! Назад! Не сметь приближаться!

Гул в трубах, казалось, усилился, подхватил его крик, умножил его, разнес по всем закоулкам подземелья. Шаги замерли. Послышался нестройный хор стонов, вскриков, а затем — топот убегающих прочь ног.

Карась медленно сполз по стене, садясь на корточки.

— Сработало, — прошептал он. — Видишь? Ты сильнее, чем думаешь.

Корсаков стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Только что он одним криком разогнал толпу обезумевших людей. Это было невозможно. Это было за гранью реальности. Но это произошло.

— Что я такое? — спросил он, глядя на Карася.

— Ты — ошибка, — ответил тот. — Или чудо. Я не знаю. Но теперь мы связаны, Андрей. Ты и я. И эта тварь под сопкой. И нам придется идти до конца.

В наступившей тишине было слышно лишь шипение пара да далекие, затихающие крики. Двое мужчин, старый оперативник и слепой радист, стояли в сердце подземной теплотрассы, и перед ними лежал долгий и опасный путь на север.

Туда, где среди вечной мерзлоты ждала своего часа «Глушка».

Глава 3. Северный ветер

Корсаков стоял у ржавой трубы, сжимая в руке пистолет, и слушал, как затихают вдали шаги обезумевшей толпы. Только что он собственным голосом разогнал людей, которые несколько минут назад рвались убивать их с Карасем. Это было за гранью понимания, за гранью реальности, но это произошло. И от этого факта никуда не деться.

— Надо уходить, — Карась с трудом поднялся на ноги, опираясь о стену. — Она быстро учится. В следующий раз пошлет кого-то поумнее, кто не испугается твоего крика.

— Куда? — Корсаков огляделся. Подземный узел, в котором они оказались, имел несколько выходов — тоннели с трубами уходили в разные стороны. — Где мы вообще?

— Теплотрасса, — Карась принюхался, как собака, и повернул голову влево. — Там, где пахнет мазутом и соляркой, скорее всего, выход к насосной станции. А оттуда можно выбраться на поверхность. Надо идти.

Они двинулись по узкому коридору, вдоль толстых труб, пульсирующих горячим паром. Карась шел, держась за стену, но довольно уверенно — его обостренные за годы слепоты чувства позволяли ориентироваться не хуже, чем зрячему. Корсаков прикрывал тыл, то и дело оглядываясь и прислушиваясь. Где-то позади еще слышались крики, но они быстро затихали, поглощаемые толщей бетона и земли.

Минут через двадцать блужданий они наткнулись на металлическую лестницу, уходящую вверх, к люку в потолке. Сверху пробивался тусклый, сероватый свет — начинался рассвет.

— Давай первым, — прошептал Корсаков. — Я прикрою.

Карась полез наверх, цепляясь за скобы ослабевшими руками. Корсаков подсаживал его, чувствуя, как дрожит тело радиста от напряжения и потери крови. Наконец Карась добрался до люка, толкнул его крышку. Та поддалась с протяжным скрипом, и в подвал хлынул свежий, холодный воздух, пахнущий бензином и прелой листвой.

Корсаков выбрался следом и огляделся. Они оказались на задворках какого-то автосервиса, среди груд покрышек, ржавых кузовов и бочек из-под масла. Рядом гудела трасса — ранние грузовики уже выходили на маршруты. До города было километра два, не меньше.

— Куда теперь? — спросил он, помогая Карасю спуститься по лестнице.

— Нам на север, — твердо сказал радист. — К Мурманску. А оттуда — в тундру.

— Пешком не дойдем, — Корсаков оглядел их обоих. Карась был бледен как смерть, его самодельные повязки на ноге пропитались кровью. Сам он чувствовал себя немногим лучше — мышцы ныли, в голове гудело, а пустой желудок сводило судорогой.

— Значит, найдем машину, — Карась двинулся вдоль забора, огораживающего автосервис. — Здесь должен быть проход.

Они обогнули груду металлолома и вышли к воротам. За ними, на небольшой асфальтированной площадке, стояло несколько машин — пара легковушек, старый «уазик» с тентом и огромный лесовоз с прицепом, груженный бревнами. Возле лесовоза возился мужик в промасленной спецовке, проверяя давление в шинах.

Корсаков мгновенно оценил обстановку. «Уазик» — идеальный вариант для бездорожья, которое ждет их впереди. Но ключи наверняка в будке сторожа. Лесовоз — надежно, но медленно и привлекает внимание. Легковушки — слишком слабые для тундры.

— Подожди здесь, — шепнул он Карасю и направился к водителю лесовоза.

Мужик, заметив приближающегося незнакомца, насторожился. Рука его потянулась к монтировке, лежащей на подножке.

— Здорово, — Корсаков подошел, стараясь выглядеть как можно более безобидным. — Не подбросишь до трассы? Мы с напарником в аварию попали, добираться надо.

— Какая авария? — мужик окинул его подозрительным взглядом, отметил грязную, рваную одежду, осунувшееся лицо. — На вас лица нет. Пили вчера?

— Было дело, — легко согласился Корсаков. — Перебрали малость. А потом еще и подрались. Напарнику ногу повредили. Надо в больницу, в городе.

Мужик посмотрел туда, где у забора маячил бледный Карась, опирающийся на ржавую бочку, и, кажется, смягчился.

— В город-то я как раз порожняком иду, — сказал он. — Только у меня кабина тесная, вдвоем не поместитесь. Одного могу взять.

— Нам бы вдвоем, — настаивал Корсаков. — Может, в кузове? Мы в тенте посидим.

— В кузове холодно, — мужик покачал головой. — Да и не положено. Застукает гаишник — штрафанет.

— Мы заплатим, — Корсаков полез в карман и с ужасом вспомнил, что все деньги остались в куртке, в квартире. Ни копейки. — Только… понимаешь, братан, все в машине осталось. Документы, деньги. Мы быстро, в город заедем, заберем и рассчитаемся.

Мужик снова посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло понимание. Он явно принял Корсакова за какого-то бомжа или алкаша, который хочет прокатиться зайцем.

— Слушай, мужик, — сказал он устало. — Иди ты своей дорогой. Некогда мне с вами возиться.

И отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Корсаков почувствовал, как в нем закипает злость. Ситуация была отчаянной. Каждая минута промедления могла стоить им жизни. Те, кто охотится за ними, не дремлют. И если они упустят эту машину, следующей может не быть.

Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и вдруг услышал голос Карася. Тот шел к ним, прихрамывая, но довольно быстро.

— Подожди, — сказал радист, останавливаясь рядом. — Ты, главное, не суетись. Сейчас все будет.

И, повернувшись к водителю, заговорил. Спокойно, тихо, но с какой-то странной, гипнотической интонацией:

— Послушай меня. Ты нас повезешь. Нам очень нужно. Ты понимаешь, да?

Водитель замер. Его глаза на мгновение стали пустыми, словно он провалился в транс. Но тут же моргнул и тряхнул головой.

— Чё? — переспросил он. — Ты это… не заговаривай мне зубы. Сказал же — нет.

Карась покачнулся и едва не упал, Корсаков подхватил его.

— Не получается, — прошептал радист. — Слишком слаб. Кровь теряю. Ты пробуй, Андрей. У тебя голос сильнее.

— Что пробовать? — не понял Корсаков.

— Говори с ним. Прикажи. Как тогда, в подземелье. Только тихо, чтобы не напугать.

Корсаков посмотрел на водителя. Тот уже залез в кабину и заводил двигатель. Лесовоз зарычал, выпустив клуб черного дыма.

— Стой! — крикнул Корсаков, но мужик даже не обернулся.

Тогда Корсаков сделал то, что казалось ему совершеннейшим безумием. Он сосредоточился, представил свой голос как оружие, как инструмент, и заговорил. Негромко, но внятно, с той особенной, командной интонацией, которой его учили в школе КГБ:

— Выходи из машины. Ты нас повезешь. Ты хочешь нам помочь.

Двигатель лесовоза чихнул и заглох. Водитель замер, сидя в кабине, потом медленно повернул голову и посмотрел на Корсакова. Взгляд его был странным — не пустым, как у тех, в подземелье, а скорее задумчивым, словно он пытался вспомнить что-то важное.

— Повезешь, — повторил Корсаков, чувствуя, как от напряжения у него начинает кружиться голова. — Нам очень нужно. Ты понимаешь.

Водитель вылез из кабины, подошел к ним и сказал совершенно обычным голосом:

— Ладно, садитесь в кузов. Только тихо, чтобы никто не видел. Я отвезу вас в город, к больнице. А там рассчитаетесь, как сможете.

Корсаков облегченно выдохнул. Карась, стоявший рядом, слабо улыбнулся.

— Получилось, — прошептал он. — Видишь? Работает.

Они забрались в кузов, под тент, укрывшись брезентом, и лесовоз, покачиваясь, выехал на трассу. Корсаков сидел, прислонившись спиной к холодным бревнам, и пытался осмыслить то, что только что произошло. Он не понимал, как это работает. Он просто говорил — и люди подчинялись. Это было страшно. Это было неправильно. Но это спасало им жизнь.

— Что со мной? — спросил он у Карася, когда тряска в кузове стала ритмичной, убаюкивающей.

— Я же говорил, — отозвался радист. — Ты — источник. Тот голос, которым говорит «Глушка» — это твой голос. Но ты — оригинал. Ты сильнее, чем ее запись. Ты можешь перебивать ее сигнал, можешь подчинять людей своей воле. Особенно тех, кто уже слышал сигнал и стал уязвим.

— Этот мужик слышал сигнал?

— Нет, — Карась покачал головой. — Но он был рядом, когда мы говорили. Он впитал твои слова. Это как заражение, Андрей. Ты можешь влиять на людей, просто разговаривая с ними. Чем дольше ты говоришь, тем сильнее воздействие. Но будь осторожен. Это оружие обоюдоострое. Если переборщишь, можешь сжечь человеку мозг, как тем боевикам.

Корсаков вспомнил корчившегося на асфальте человека и содрогнулся.

— Я не хочу никого сжигать, — сказал он.

— Придется, — жестко ответил Карась. — Если хочешь выжить. И не только выжить. Если «Глушка» пробудится по-настоящему, она уничтожит всех, кто слышал сигнал. А слышали его, поверь мне, многие. Радиолюбители, диспетчеры, военные. Она будет расти, захватывать новые территории, подчинять себе людей. Это не просто станция, Андрей. Это биологическое оружие. Или хуже.

— Что может быть хуже?

— Разум, — прошептал Карась. — Чужой, враждебный разум, который хочет одного — жить. Размножаться. Пожирать. И мы его выпустили.

Лесовоз трясся по разбитой трассе, унося их все дальше от Кандалакши. Город остался позади, в серой утренней дымке. Впереди был Мурманск, а за ним — бескрайняя тундра, ведущая к заброшенной станции, где ждала своего часа «Глушка».

Корсаков задремал под мерный гул мотора, и ему приснился странный сон. Будто он стоит на вершине сопки, а вокруг, насколько хватает глаз, простирается каменистая пустыня. В центре этой пустыни — черный провал, из которого поднимается столб света, бьющего прямо в небо. И в этом свете движутся тени. Тысячи, миллионы теней. Люди, звери, птицы — все, кто когда-либо слышал сигнал, идут к провалу, чтобы исчезнуть в нем навсегда. А над всем этим звучит его голос, бесконечный, монотонный: «Не верь тому, кто слушает. Не верь тому, кто слушает…»

— Андрей! — Карась тряс его за плечо. — Просыпайся! Приехали.

Корсаков открыл глаза. Лесовоз стоял, двигатель работал на холостых. Снаружи доносились голоса — водитель с кем-то разговаривал.

— Где мы? — спросил он, растирая затекшую шею.

— На въезде в Мурманск, — ответил Карась. — Пост ГАИ. Водила наш разговаривает с ментами. Если нас найдут — все, конец.

Корсаков приподнялся и осторожно выглянул из-под тента. Метрах в двадцати, у шлагбаума, стоял патрульный автомобиль с мигалкой. Двое гаишников лениво переговаривались с водителем лесовоза, проверяя документы. Один из них, молодой лейтенант, заглянул в кузов, но тент был плотно завязан, и он ничего не увидел.

— Пронесло, — выдохнул Корсаков.

— Не факт, — Карась прислушался. — Слышишь? У них рация работает. И в ней — сигнал. Слабый, фоновый, но есть. Она здесь, Андрей. Она уже в городе.

Корсаков прислушался. Сквозь треск рации действительно пробивался едва уловимый гул — тот самый, пульсирующий, больной. Он шел откуда-то из центра города, накрывая окрестности невидимой сетью.

— Надо уходить, — сказал он. — Чем дальше от города, тем лучше.

Но уйти оказалось не так просто. Водитель, распрощавшись с гаишниками, подогнал лесовоз к обочине и посигналил, приглашая их вылезать.

— Дальше сами, мужики, — сказал он, когда они выбрались из кузова. — Мне в порт надо, разгружаться. А вам — в больницу, как договаривались. Вон она, за теми домами.

Корсаков посмотрел в указанном направлении. Действительно, в двух кварталах виднелось серое здание с красным крестом.

— Спасибо, — сказал он, протягивая руку. — Выручил.

— Да ладно, — мужик пожал его ладонь и вдруг посмотрел странным, отсутствующим взглядом. — Слушай, а ты не знаешь, где тут станция? «Глушка» называется?

У Корсакова внутри все оборвалось.

— Какая станция? — спросил он как можно спокойнее.

— Да ерунда, — мужик тряхнул головой, словно отгоняя наваждение. — Приснилось, наверное. Езжайте уже, давай.

Он залез в кабину, и лесовоз, рыча, укатил в сторону порта.

— Видел? — прошептал Карась. — Она уже достает его. Через рацию, через эфир. Этот мужик теперь тоже в списке. Скоро он начнет слышать голоса, видеть то, чего нет. А потом — либо сойдет с ума, либо станет марионеткой.

— Мы должны что-то сделать, — Корсаков чувствовал себя беспомощным.

— Мы должны добраться до «Глушки», — отрезал Карась. — Это единственный способ помочь. И себе, и всем остальным.

Они двинулись по улице, стараясь держаться в тени домов, подальше от людных мест. Мурманск просыпался, на улицах появлялись прохожие, открывались магазины. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая о нависшей над ним угрозе.

Карась держался молодцом, но Корсаков видел, что силы радиста на исходе. Рана на ноге кровоточила, самодельные повязки промокли насквозь. Нужно было срочно найти место, где можно перевязать его по-настоящему, раздобыть медикаменты, еду, одежду.

— Зайдем сюда, — сказал он, указывая на обшарпанное здание с вывеской «Продукты 24 часа».

В магазине было пусто, только сонная продавщица за кассой листала журнал. Корсаков набрал самую необходимую еду — хлеб, консервы, воду, бинты и перекись, которые нашел в аптечном отделе, и подошел к кассе.

— С вас пятьсот восемьдесят рублей, — равнодушно сказала продавщица, не поднимая глаз.

Корсаков сунул руку в карман и снова вспомнил, что денег нет.

— Послушайте, — начал он, собираясь применить свой новый «дар». — Мы очень нуждаемся…

Но продавщица вдруг подняла голову и посмотрела на него странным, пристальным взглядом. В глазах ее мелькнуло что-то нехорошее, липкое.

— Вы слышали? — спросила она тихо. — Сегодня ночью. Голос в эфире. Он говорил, что придет. Что заберет нас всех. Вы слышали?

Корсаков похолодел.

— Слышали, — ответил он. — Но это просто помехи, понимаете? Радио, гроза. Ничего страшного.

— Нет, — продавщица покачала головой. — Это не помехи. Это правда. Он идет. Я чувствую. И вы чувствуете. Я вижу.

Она встала из-за кассы и двинулась к ним, протягивая руки. Взгляд ее стал совершенно безумным.

— Вы пришли за мной? — зашептала она. — Вы оттуда? Заберите меня! Я хочу с ним! Я хочу видеть!

Карась попятился к выходу, Корсаков заслонил его собой.

— Успокойтесь, — сказал он твердо, вкладывая в голос всю свою волю. — Сядьте на место. Никто никуда не идет. Это вам показалось.

Продавщица замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Ее глаза на мгновение прояснились, она моргнула и, спотыкаясь, вернулась на свое место.

— Что это я… — пробормотала она. — Извините, что-то с погодой, наверное.

Корсаков, не дожидаясь, пока она снова войдет в транс, схватил пакет с продуктами и выбежал из магазина, увлекая за собой Карася.

— Это хуже, чем я думал, — выдохнул радист, когда они отбежали за угол. — Она уже здесь. Она заражает людей. Этот город обречен, если мы не успеем.

— Успеем, — жестко сказал Корсаков. — Нам нужна машина. И карта. И оружие. Много оружия.

Оружие они нашли неожиданно быстро. В одном из дворов, за гаражами, местные пацаны устроили стрельбище по бутылкам. Увидев двух подозрительных мужиков, они шарахнулись в стороны, побросав свои игрушки. Корсаков подобрал помповое ружье, явно переделанное из травматического, и пару коробок с патронами. Не бог весть что, но лучше, чем пистолет с почти пустой обоймой.

Машину пришлось угонять. Старые «Жигули», одиноко стоявшие у обочины, открылись обычной отверткой, а проводка замкнулась на раз-два — навыки, не забытые с молодости.

— Садись, — скомандовал он Карасю, заталкивая его на заднее сиденье. — Поехали.

Дорога на север, в сторону Печенги и дальше, к побережью Баренцева моря, была пустынной и разбитой. Редкие грузовики попадались навстречу, да изредка проносились военные «уралы» с закрытыми бортами. Корсаков гнал, не жалея старенький мотор, понимая, что каждая минута на счету.

Карась лежал на заднем сиденье, периодически теряя сознание от слабости. Корсаков накормил его консервами, перевязал рану как мог, но состояние радиста внушало серьезные опасения. Без нормальной медицинской помощи он мог не дотянуть до цели.

Солнце клонилось к закату, когда они въехали в небольшой поселок, затерянный среди сопок. Несколько деревянных домов, магазин, заброшенная церковь и указатель: «До границы — 50 км». Дальше начиналась погранзона, и просто так проехать туда было невозможно.

— Надо искать ночлег, — сказал Корсаков, останавливая машину у магазина. — Передохнем, запасемся всем необходимым, а завтра будем думать, как пробиваться дальше.

Карась не ответил — он был без сознания. Корсаков вытащил его из машины и, подхватив на плечи, потащил к крайнему дому, у которого горел свет. Постучал.

Дверь открыла пожилая женщина в платке, с усталым, морщинистым лицом. Увидев их, она всплеснула руками:

— Господи, что ж это с вами? С войны, что ли?

— В аварию попали, — соврал Корсаков. — Пустите переночевать, заплачу.

— Какие деньги, — женщина замахала руками. — Заносите скорее, вижу же — человеку плохо.