Бесплатный фрагмент - Щит и минарет

Щит и минарет
Книга первая

Аннотация:

Они стояли по разные стороны баррикады, разделённые пропастью непонимания.

Алина, которая посвятила свою жизнь борьбе за права и свободу женщин, создала феминистское движение «Щит», видя в религии оправдание патриархальной тирании. Её оружие — гнев, её доспехи — ненависть ко всему, что напоминает о угнетении.

Амир, глубоко верующий мусульманин, верит, что истинный Ислам — это религия милосердия и справедливости. Он борется с предрассудками, скрывающимися за священными текстами, и видит в радикальном феминизме угрозу самим основам общества.

Их встреча — это искра, способная спалить всё дотла. Но когда старый учёный предлагает им уникальный шанс — увидеть прошлое своими глазами, они отправляются в путешествие.

Смогут ли Щит гнева и Минарет веры найти общий язык? Или их противостояние обречёт человечество на повторение ошибок прошлого?

Роман-пророчество который изменит ваше представление о вере, свободе и любви.

Глава 1. Слезы — это слабость

Аплодисменты стихли, последние активистки движения «Щит Артемиды» разошлись по домам. Пустой зал муниципального культурного центра, ещё несколько минут назад бывший эпицентром бури эмоций, погрузился в мертвую тишину. Алина осталась одна. Она, охваченная снова одиночеством, медленно прошлась между рядами пустых стульев.

Митинг её движения «Щит Артемиды» был триумфом. Ее слова без труда проникали в душу всех женщин, пробуждая и усиливая в них злость против настоящих устоев, традиций и несправедливости к женщинам:

«Никаких оправданий насилию! — ее голос, усиленный динамиками, рубил тишину зала. — Никакого прощения тем, кто поднимает руку на женщину! Мы — не жертвы, не рабы! Мы — щит, который защитит наших дочерей! Мы — меч, который отсечет эту порочную традицию молчания! Мы — голос тех, кого веками заставляли молчать!» В последней фразе зал взорвался. Гром аплодисментов, свист, крики одобрения — это была сладкая музыка победы.

Но сейчас, в тишине, на смену триумфа, пришла леденящая пустота. Алина взяла свои конспекты, положила в свой чёрный кожанный рюкзак и пошла в сторону выхода.

На выходе она встретила женщину в форме уборщицы, с шваброй и ведром на колесиках. Ее лицо было в морщинах, глаза смотрели с восхищением и болью.

— Доченька, — сказала старушка, — спасибо тебе, что подниаешь такие вопросы. Моя сестра тоже немало натерпелась от своего мужа. Ей говорили, что идеальных людей не существует и она должна терпеть его, развод неприемлем, но она нашла силы и развелась, после чего все родственники отвернулись от неё, но я всегда поддерживала и буду поддерживать свою сестру. И меня радует, что есть ты, и твои выступления, борьба, речь дают нам силу. Спасибо!

Алина кивнула, сжав челюсти так, что заболели скулы. Ее не радовала благодарность. Она люто ненавидела саму причину, по которой эта благодарность возникала. Каждая такая благодарность была напоминанием о чужой сломанной жизни.

— Берегите себя. — сухо и резко сказала она и ушла.

Город жил своей обычной, беззаботной жизнью. Горели фонари, выхватывая из темноты куски асфальта и фасадов. Сигналили машины, спешащие по своим делам. Из дорогого ресторана через приоткрытую дверь доносился смех и звон бокалов.

— Они не знают, — пронеслось в голове Алины. — Они не видят, какой ад скрывается за фасадом их уютных квартир. Пока они радуются, где-то плачут женщины в страхе, где-то дети не могут уснуть из-за страха. — Её душа наполнилась злостью, которая вызвала одышку, тахикардию и загрудинную боль.

Она остановилась на несколько минут, подышала глубоко, успокоилась и когда прекратилась боль, вновь продолжила идти по своей дороге.

Она дошла до своей однокомнатной квартиры. Этот дом был ее крепостью, ее убежищем, и одновременно — клеткой. Здесь не было никого, кому бы она должна была что-то объяснять, перед кем носить маску непробиваемой уверенности. Но здесь же, в этой тишине, ее настигали воспоминания, которые причиняли ей страдания. Воспоминания, которые она тщетно пыталась заглушить грохотом митингов и яростью речей.

Алина включила свет, бросила рюкзак на пол и подошла к окну. В отражении в темном стекле на нее смотрела худая девушка с бледным, измученным лицом и огромными, усталыми глазами. Ей было двадцать четыре, но с виду казалось, что её тело потерпело 60 лет тяжёлой жизни.

Она не стала ужинать. Чайник остался холодным. Она прошла в ванную, включила душ, и струи горячей воды, как всегда, смывали с нее усталость, и одновременно силы, волю к жизни. Здесь каждую ночь обнажалась её старая, никогда не заживающая рана. Она стояла, прислонившись лбом к прохладной кафельной плитке, позволяя воде течь по ее спине, смывая пот и напряжение.

После душа, сразу легла в свою кровать и уснула.

4 часа ночи:

Она снова была маленькой. Семилетней Линочкой.

Она сидела, прижавшись спиной к двери своей комнаты, обхватив колени руками. К груди она изо всех сил прижимала потрёпанного плюшевого зайца — единственного свидетеля ее ночных кошмаров. Из-за стены, из гостиной, доносились голоса. Сначала сдавленные, шипящие, как змеи. Потом громче. Голос отца, грубый, пропитанный чем-то тёмным, вязким и сладким, отчего у нее сводило живот и подкашивались ноги.

— Хватит мне тут умничать! Я в доме хозяин! Я деньги приношу! Ты поняла? Хозяин!

Голос матери, тихий, умоляющий, прерывающийся от слез:

— Саша, успокойся, прошу тебя… Линочка спит… не пугай ребенка…

— А нафиг она нужна, девчонка! Проклятие рода твоего!

Раздался удар. Глухой, мягкий, страшный. Потом звон разбитого стекла. И тихий, сдавленный, полный отчаяния плач.

Лина вжалась в стену, зажмурилась так, что перед глазами поплыли круги. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она боялась пошевелиться, боялась издать звук, боялась даже дышать. Весь мир сузился до тонкой полоски света под дверью и тех ужасных звуков, от которых хотелось провалиться сквозь землю, умереть, перестать существовать.

Потом тяжелые, неуверенные шаги. Дверь в прихожей захлопнулась с таким оглушительным треском, будто рухнул весь дом.

Тишина. Мертвая, звенящая, давящая тишина.

Лина отважилась высунуть голову из-за двери. В гостиной, на полу, возле осколков разбитой вазы, сидела мама. Она прижимала к лицу окровавленную салфетку, а ее плечи беззвучно, отчаянно тряслись.

— Мамочка? — прошептала девочка, и ее собственный голос показался ей писком мыши.

Мать вздрогнула, резко, почти испуганно вытерла лицо и попыталась улыбнуться. Эта улыбка, кривая, неумелая, несчастная, была в тысячу раз страшнее любой гримасы боли.

— Всё хорошо, доченька… ничего страшного… Папа… папа просто устал на работе. Он не хотел. Иди спать, солнышко.

Но Лина видела синеву под сходящим отёком на ее скуле. Видела неподдельный, животный страх в ее глазах. И в тот самый миг в ее детском, еще не сформировавшемся сердце что-то сломалось, окаменело и превратилось в жгучую, беспощадную, всепоглощающую ненависть.

Алина резко открыла глаза. Она лежала в своей постели, вцепившись сильно пальцами в простыню. По щеке текла слеза, солёная и обжигающе горькая. Она смахнула ее с яростью, словно это была не слеза, а ядовитое насекомое:

«Нет. Никаких слёз. Никогда. Слёзы — это слабость. Слёзы — это удел жертв. А я не жертва и не буду ею никогда».

Она встала, босиком прошла по холодному полу к шкафчику маленькому и взяла в руки тяжелую деревянную рамку оттуда. В ней хранилась единственная фотография матери. Молодая, красивая женщина с добрыми, но до боли уставшими глазами. Она умерла, когда Алине было девять. Официальная причина — внезапная остановка сердца. Но Алина знала настоящую правду — еë медленно, день за днем, убивал ее собственный брак.

Алина с силой поставила фотографию на место, так что стекло задребезжало.

— Я не такая, как ты, мама, — прошептала она. — Я никогда не позволю никому сделать со мной то, что он сделал с тобой. И я не позволю, чтобы такое случилось и с другой женщиной. Никогда. Ни за что

Она посмотрела в тёмное, бездушное окно.

— Никогда, — повторила она, и в ее сдавленном шепоте снова зазвучали гнев и огонь, с которыми она несколько часов назад выступала с трибуны. Гнев был ее щитом. Гнев был ее топливом, ее дыханием, смыслом ее существования. И она была готова сжечь им весь мир дотла, чтобы в его пепле уже не осталось ни единого места для тиранов, прячущихся в образе любящих мужей и заботливых отцов.

В момент порыва гнева резко схватилась она за сердце — снова мучительная боль за грудиной, сердцебиение.

— Дыши, дыши глубоко — повторяла она. Как успокоилась, боль начала стихать. Она медленными шагами пошла в сторону своей кровати, легла и уже минут через десять была снова в глубоком сне.

Глава 2. Машина невозможного

1.

Амир вышел из мечети после вечернего намаза. В его душе царил покой. Для него намаз был не просто долгом перед своим Господом, но и лекарством для души от печали и грехов. От намаза к намазу его душа накапливает груз, и каждый очередной намаз снимает с его души этот груз, принося облегчение и покой.

Направляясь домой, он свернул в сквер, где часто видел одиноких стариков. На скамейке сидел мужчина с потрепанным рюкзаком, держащий коробки лекарств в руках и безучастно смотрящий перед собой. Амир замедлил шаг.

— Здрасти, — мягко произнес он, садясь рядом.

Мужчина не ответил.

— Здрасти, — снова произнёс Амир.

Мужчина вздрогнул. Его руки дрожали.

— Здрасти молодой человек.

— О чем так глубоко задумались, что никого не видите и не слышите?

— О жизни сынок. Какая она непостоянная: в жизни любого из нас чередуются дни счастья и несчастья.

— Что случилось, если не секрет? Может я чем-то могу помочь вам?

— Если Всевышний Аллах пожелает того, то через тебя Он избавить меня от моей проблемы, если не пожелает этого Аллах, то никто никому не в силах помочь по своему желанию.

«Если Аллах коснётся тебя бедой, то никто, кроме Него, не избавит тебя от неё. А если Он пожелает тебе благо, то никто не сможет отвергнуть Его милость. (Коран — 10:107) ” — Подумал в своих мыслях Амир после его слов.

— А как вы преодолеваете дни несчастья? — спросил Амир. — Иногда несчастье разрушает человека, отнимает силу воли к жизни, веру в Бога.

— Все зависит от того как человек смотрит на это. Ты верующий, сынок, читаешь намаз?

— Да.

— Альхамдулилля. Слушай тогда сынок. Видишь это лекарство? Оно горькое, и если смотреть на него только на горькую таблетку, то ты начнешь возненавидеть её и перестанешь пить, тогда умрешь от болезни. Но если будешь смотреть на него как на единственное спасение от своей болезни, которая принесет облегчение, то будешь пить с довольством и спасешься от мучительной смерти. Так и испытания в жизни — они горькие. Но если принять их с «Альхамдулиллях», зная, что за ними — прощение грехов и возвышение степеней в Раю, они становятся слаще меда.

«Альхамдулилля, прекрасный ответ» — подумал про себя Амир.

— Я вас впервые вижу здесь. Как вас зовут, откуда вы?

— Путник сынок, как и ты, все остальные вокруг.

Ничего больше не сказав, он встал и медленно и ушёл.

2.

— Амир, наконец-то ты пришёл! Говорил — через полчаса, а я уже больше часа жду.

— Пётр Сергеевич, простите, что заставил вас ждать. По пути встретил одного человека и… — начал оправдываться Амир.

— Ладно, ладно, потом расскажешь! — нетерпеливо махнул рукой старик. — Скорее пойдём в гараж. Покажу тебе своё новое изобретение.

Они направились в гараж, где царил привычный творческий хаос. Амир и Пётр Сергеевич были давними друзьями, несмотря на разницу в возрасте. Когда-то Пётр Сергеевич преподавал физику в школе, где Амир закончил одиннадцат классов. Спустя три года после выпуска ученика, учитель ушёл на пенсию, чтобы всецело посвятить себя своей главной мечте — созданию машины времени.

— Вот она, — с гордостью произнёс Пётр Сергеевич, указывая на причудливую конструкцию в виде капсулы, напоминающую гигантскую серебристую семечку. — Четыре года труда — моя хроно-капсула.

— Это — машина времени? Вы шутите? — с усмешкой сказал Амир. — Путешествие во времени невозможно.

— Дорогой мой, запомни: всё, что приходит в мысли человека, — возможно. Невозможно лишь то, о чём человек ещё не подумал. И остаётся оно невозможным ровно до той минуты, когда эта мысль родится, — спокойно парировал изобретатель. — Говоря проще: самолёт, телефон, интернет, автомобиль — тысячу лет назад это казалось бы безумием, даже человек не мог подумать об этом. Но когда пришла мысль, а после человек начал работать над ним, со временем, это все стало реальностью.

— Я с вами не согласен, — возразил Амир. — Следуя такой логике, мы должны принять теорию эволюции Дарвина, принять существование других богов наряду с Единственным Аллахом. Если есть мысль о Будде, Брахме, Шиве, Зевсе…

— Стоп, ты меня не так понял, — мягко прервал его Пётр Сергеевич. — Если ты можешь подумать о Будде, Брахме и прочем, значит они есть, но только их уровень не больше чем безжизненный камень, не способный ни на что. Человек склонен преувеличивать вещи. Вот смотри, Иисус существовал. Он действительно оживлял мёртвых и творил иные чудеса — но с помощью и по воле Аллаха. Зачем Всевышний даровал ему эту силу? Чтобы люди уверовали в его слова. Иисус был реальным сосудом, через который лилась божественная сила, но люди приняли сосуд за источник: те, кто не понял божественного замысла, возвели пророка в ранг Творца. Так и теория эволюции работает — эволюционировать, значит приспосабливаться к новым условиям среды: но Дарвин это открытие приукрасил, преувеличил и после поднес людям искаженную реальность, утверждая, что человек результат эволюции приматов. В принципе появление человека через эволюцию приматов возможно, если бы Бог установил такой порядок — это именно Он создаёт возможности.

— Но машина времени — это нечто иное, — не сдавался Амир, но в его голосе уже слышались сомнения. — Это не самолёт, летающий в воздухе, и не машина, едущая по дороге. Это путешествие во времени! Оно разрушает все известные законы физики!

— А что человек вообще знает о физике? — воскликнул Пётр Сергеевич, и в его глазах вспыхнул огонь. — Приняв Ислам, я понял одну простую вещь: есть только законы Аллаха. Он — Тот, Кто нарисовал все карты мироздания. Он установил определённый порядок на нашей планете. На других — иной порядок, иные условия. Например, то, что реально для нас, не работает на Луне — попробуй-ка выпить там газированные напитки, у тебя будет мокрая отрыжка, попробуй в космосе, в условиях невесомости принять привычный душ. Ты не сможешь. Но разве это значит, что газированные напитки невозможно выпить человеку без мокрой отрыжки, принять привычный душ? Можно, и только там, где позволяют условия. Я не бросаю вызов законам Аллаха, Амир. Я просто ищу на Его великой карте мироздания новые, ещё не известные человеку возможности. И если моя машина не сработает, это значит лишь одно: либо установленный Аллахом порядок вещей на нашей планете не позволяет этому быть, либо мне нужно ещё работать, либо… — он задумчиво посмотрел на своё творение, — либо для путешествия во времени нужна не машина, а нечто совсем иное.

В гараже воцарилась тишина. Амир смотрел на учителя, и последние возражения таяли в его душе. Он видел перед собой не фанатика, а учёного и верующего.

Пётр Сергеевич подошёл к стеллажу и достал два браслета со светящимися циферблатами.

— Надевай, — протянул он один Амиру. — Хроно-стабилизатор. Чтобы нас не разбросало по разным векам. Даже здесь, на пороге нового открытия, правила безопасности — основа всего.

Амир взял браслет. Он был холодным и удивительно тяжёлым.

— Хорошо, Пётр Сергеевич, — тихо, но твёрдо сказал он, застёгивая ремешок на запястье. — Давайте посмотрим, насколько реально путешествие во времени для человека.

Старый учитель широко улыбнулся и сказал: «Но это не для телесных путешествий».

— То есть?

— Тело остаётся здесь, — изобретатель провёл ладонью по гладкой поверхности. — Путешествует душа. Нужно всего лишь включить эту машину и заснуть в ней.

— Вы предлагаете нам уснуть в этом… коконе, с множественными проводами? Здесь вообще нам хватит двоим место и это безопасно?

— Доверься мне Амир. В капсуле три места. — Пётр Сергеевич открывает капсулу, — Залезай.

Амир шагнул в капсулу и занял своё место.

— Пётр Сергеевич, мы как в будущее, так и в прошлое сможем с помощью хроно-капсулы попасть?

— Посмотри на браслет, я сейчас настрою время. — Он настроил время и показалось на циферблате браслетов две тысячу пятисотый год до нашей эры, город Гиза. — Посмотрим как строились Египетские пирамиды.

Пётр Сергеевич настроил время, место путешествия и запустил капсулу. Она завибрировала, зажглись синие индикаторы.

— Видишь? Всё работает! — радостно произнёс изобретатель.

Но в следующий момент раздался резкий щелчок. Яркий свет погас, сменившись аварийным красным свечением. Капсула издала протяжный шипящий звук и замерла.

В гараже воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканием настенных часов.

— Ничего… Сейчас исправим, — пробормотал Пётр Сергеевич, хватаясь за инструменты.

Он в панели управления пытался найти и исправить причину поломки, но капсула не подала признаков жизни.

Амир молча наблюдал за его тщетными попытками. Наконец, он поднялся с кресла.

— Всё, Пётр Сергеевич. Хватит.

— Подожди! Я почти нашёл причину… — изобретатель не отрывал взгляда от панели управления.

— Причина в том, что некоторые вещи невозможны, — тихо сказал Амир.

Он вышел из капсулы и направился к выходу.

— Я верю в вашу мудрость, учитель. Но не в эту мечту.

Дверь гаража закрылась за ним с тихим щелчком.

«В чем же проблема», — сказал негромко, почти про себя старик. — Но это не значит, что путешествие невозможно.

3.

Следующий день:

Солнце только поднималось над городом, окрашивая купола храмов и остекленевшие фасады бизнес-центров в розовато-золотистые тона. В это время улицы были почти пустынны, и Амир шёл по тротуару быстрым, уверенным шагом. На нём была простая, но опрятная одежда: тёмные брюки и белая рубашка с длинными рукавами.

Он свернул во двор старой пятиэтажки, где знал каждую трещинку на асфальте. Поднявшись на второй этаж, он постучал в дверь.

Дверь открыл пожилой мужчина на костылях.

— Амирчик, это ты? Так рано?

— Доброе утро, Александр Вениаминович. Вы вчера говорили, что кран течёт. Можно я посмотрю?

Старик расцвёл в улыбке, пропуская его внутрь. Через пятнадцать минут Амир, закатав рукава, уже менял прокладку в водопроводном кране на кухне, аккуратно подставляя тазик под струйку воды.

— Вот спасибо, сынок, — качал головой старик. — А то управляющая только отмахивается. Говорит: «старый дом, что вы хотите».

— Ничего, мне не трудно, — улыбнулся Амир, затягивая гайку. — Заботиться друг о друге наша общая обязанность.

Помыв руки, он не ушёл сразу, а поинтересовался, не нужно ли купить продуктов. Получив заветный список, он спустился вниз и направился в ближайший магазин. По дороге он купил два пакета молока, батон, крупу и яблоки.

Возвращаясь, он увидел стайку ворон, слетевшихся к перевёрнутой мусорной урне. Он подошёл, поправил её и собрал разбросанный мусор обратно. Простое, незаметное действие, вошедшее в привычку.

4.

Вечером того же дня Амир сидел в своей скромной, но очень уютной квартире. Книги аккуратными стопками лежали на полках, на стене висела изящная арабская вязь — не украшение, а аят из Корана: «Воистину Аллах любит творящих добро. (Коран 3:134)». На полке стояла фотография его семьи — родители, сестра, и все они улыбались.

Он готовил ужин, проговаривая про себя аяты Корана. Его движения были плавными и точными. Разделывая овощи, он думал о прошедшем дне, о людях, которым помог. Для него это была не благотворительность, а естественная часть жизни, продолжение его веры. Пророк Мухаммад, да благословит его Аллах и приветствует, сказал: «Лучшие из людей — те, кто приносит больше пользы другим».

Позже, совершив ночной намаз, он сел с чашкой зелёного чая и открыл Коран. Его пальцы бережно перелистывали страницы. Он остановился на 40 аяте Суры Пчелы (16): Когда Мы хотим чего-либо, то стоит Нам сказать: «Будь!», — как это сбывается.

Глава 3. Последние аплодисменты

1.

Площадь перед городской администрацией бурлила, как гигантский котёл, готовый вот-вот взорваться. Яркие, почти кричащие плакаты с лозунгами «ХВАТИТ МОЛЧАТЬ!», «МОЁ ТЕЛО — МОЁ ДЕЛО» и более радикальные «ВСЕ МУЖЧИНЫ — ПОТЕНЦИАЛЬНЫЕ УБИЙЦЫ» колыхались над толпой, словно боевые знамёна. Большинство в толпе составляли женщины, их лица были искажены гневом, болью и годами накопленной обиды. Воздух был густым от эмоций — здесь смешались ярость, отчаяние и жажда справедливости.

Алина стояла на трибуне из деревянных ящиков. Каждое её слово, усиленное мегафоном било точно в цель, находило отклик в сердцах сотен женщин, собравшихся на площади.

— …и они говорят нам о «традиционных ценностях»! — кричала она, и толпа ответила гулким, одобрительным голосом, похожим на отдалённый раскат грома. — О каких ценностях речь? О ценности его кулака? О ценности нашего страха? О ценности нашего молчания, которое их так устраивает? Религия, государство, эта проклятая, многовековая патриархальная система — все они носят в себе насилие! Все они в один голос твердят нам: «Терпи! Прощай! Он же муж, он глава семьи! Он устал!» А я говорю — ДОЛОЙ! Долой этих «глав»! Мы не рабыни! Мы не собственность! Мы — ХОЗЯЙКИ своей жизни и своей судьбы!

Толпа взорвалась оглушительными аплодисментами, криками: «Верно!», «Долой!», свистом. Энергия, исходившая от этих людей, была почти осязаемой, физической силой.

Амир, проходивший мимо по своим делам, увидев эту толпу, остановился. Он стал невольным свидетелем этого бушующего моря эмоций. Его внимание было полностью поглощено лицом оратора — молодая женщина с короткими рыжими волосами, карими глазами, пылающими огнем непокорности. Амир видел в её словах, в её горящем взгляде не только слепой, разрушительный гнев, но и боль, глубинное отчаяние.

Алина, заметив его пристальный, аналитический взгляд в толпе, на мгновение запнулась. Этот мужчина в простой, но опрятной одежде, со спокойным, серьёзным лицом, резко выделялся из общей массы. В его взгляде не было ни злобы, ни насмешки. В нём читалась какая-то странная, непонятная ей печаль. Но она тут же встряхнулась и продолжила, вложив в свою речь ещё больше жара, больше ярости, обращаясь теперь почти персонально к нему, к этому случайному свидетелю:

— Они прячутся за своими церквями, мечетями, за своими древними книгами, которые учат нас покорности и смирению перед мужчинами! Но мы больше не верим в их лицемерные проповеди! Мы видим, что на самом деле стоит за их «верой» — лишь одно-единственное, примитивное желание властвовать! Угнетать! Подавлять!

Амир не выдержал. Что-то щёлкнуло внутри него. Он не мог больше оставаться просто наблюдателем. Он медленно, но с непоколебимой уверенностью стал пробираться сквозь плотную толпу к трибуне. Люди с удивлением, ворча, расступались перед ним.

— Позвольте мне слово, — тихо, но на удивление твёрдо и чётко сказал он, оказавшись рядом с ней. Его голос прозвучал без микрофона, но его услышали первые ряды.

Алина, почти с возмущением, опустила мегафон, окидывая его с ног до головы оценивающим, колючим взглядом.

— У вас есть что сказать, товарищ? — её голос был наполнен ядом и сарказмом. — Хотите рассказать нам, несчастным и заблудшим, о «настоящей мужской природе»? Или о «божественном предназначении женщины»?

В толпе засвистели, зашумели, послышались отдельные крики протеста. На Амира смотрели сотни враждебных глаз.

Амир не взял предложенный ей с насмешкой мегафон. Он продолжал говорить тихо, но так, что его голос был слышен в наступившей напряжённой тишине.

— Вы боретесь со злом. Я это вижу. Я вижу это очень отчётливо. — Он сделал паузу, глядя прямо на неё. — Но вы боретесь с ним, используя другое зло — ненависть, гнев. Ваш метод подобен попытке потушить пожар, подливая в огонь бензин. И он сжигает и будет сжигать всё на своём пути, не разбирая правых и виноватых.

— Ненависть, гнев — это единственный язык, который они понимают! — парировала Алина, сверкнув глазами, её пальцы сжали край ящика так, что побелели костяшки. — Вежливость, доброту, вы мужчины, воспринимаете как слабость!

— Нет, — покачал головой Амир. — Ненависть, гнев — это тот самый язык, который они породили. Это язык той системы, против которой вы, как вам кажется, боретесь. И если вы будете говорить на нём, если вы будете мыслить их категориями, то в конечном счёте… вы станете такими же, как они. Ваш метод… он разрушителен в своей основе. Он не строит, он не исцеляет — он только сжигает. Вы сжигаете все мосты, по которым к вам могли бы прийти те, кто готов вас услышать, понять и поддержать. Вы отталкиваете тех мужчин, которые видят ту же несправедливость, что и вы.

— Понимать нечего! — крикнул кто-то из толпы, и несколько голосов его поддержали. — Все они одинаковые! Все они враги!

— Вы сейчас совершаете страшную ошибку — вы обобщаете, — Амир повернулся к толпе, его голос зазвучал громче. — Вы говорите «все мужчины». У вас нет отцов, которые любят своих дочерей и воспитывают их сильными и свободными? Нет братьев, которые в детстве защищали вас от хулиганов во дворе? Нет сыновей, которых вы сами растите добрыми, честными и уважающими женщин? Вы действительно, всей душой верите, что все они — чудовища? Что в каждом из них сидит потенциальный убийца?

В толпе возникло лёгкое, но заметное замешательство. Кое-кто опустил глаза.

— Не слушайте его! — взвизгнула Алина, чувствуя, что контроль над аудиторией начинает ускользать. — Это классическая, отработанная тактика! Сменить тему! Сделать из себя жертву! Вызвать у нас чувство вины!

— Я не жертва, — голос Амира вновь стал тихим и твёрдым. Он снова посмотрел на Алину. — И я не оправдываю насилие. Никакое. Ничье. Ни в каком виде и ни при каких обстоятельствах. Но я говорю, что ваш путь, путь тотальной войны и ненависти, ведёт в тупик. Вы искусственно делите мир на «мы» и «они». А в такой войне, поверьте мне, не бывает и не может быть победителей.

— А что вы предлагаете?! — с вызовом спросила Алина, скрестив руки на груди, её поза выражала полное неприятие. — Прощать? Покориться? Смиряться и терпеть, как нас веками учили ваши священники и муллы?

— Я предлагаю бороться со злом как с явлением, а не с людьми как с группой, — сказал Амир. Его слова прозвучали с неожиданной силой. — Я предлагаю строить, а не разрушать. Искать справедливости через закон и просвещение, а не слепой мести. И начинать нужно с очищения собственных сердец от этой ненависти. Иначе вы просто смените одних тиранов на других. А порочная, уродливая система, основанная на насилии и подавлении, останется прежней. Она просто наденет другую маску.

Он посмотрел на Алину прямо, и в его взгляде не было ни капли вызова или осуждения. Была лишь та самая, непонятная ей печаль. И что-то похожее на глубокое, безмолвное понимание.

— Вы не мой враг, — тихо сказал он. — Вы — раненый солдат, который, истекая кровью, стреляет по всем подряд, не разбирая, где свои, а где чужие.

Сказав это, он повернулся и пошёл прочь, так же медленно и уверенно, расталкивая толпу, которая теперь расступалась перед ним в почтительном молчании. Он оставил Алину на трибуне с открытым от изумления ртом и с внезапно нахлынувшей пустотой внутри. Крики и лозунги, которые ещё секунду назад звучали для неё победным маршем, вдруг показались пустыми, бесплодными и бессмысленными.

2

Всю оставшуюся часть дня слова Алины горели в сознании Амира, как кислотный след. Он выполнял свои дела — помогал соседу починить полку, покупал продукты для тети Зайнаб, — но его мысли были там, на площади, перед той деревянной трибуной. Он видел не просто радикальную активистку. Он видел боль, спрессованную в гнев, отчаяние, вывернутое наружу сталью голоса. Этот образ был куда опаснее и притягательнее любой абстрактной идеологии.

Вечером, совершив молитву, он не мог найти покоя. Он взял телефон и набрал номер сестры.

— Ассаляму алейкум, Марьям.

— Ва алейкум ассалям, братик. Голос у тебя какой-то… приглушённый. Всё в порядке?

— Да, Альхамдулиллях. Просто… сегодня стал свидетелем чего-то. Мне нужен твой взгляд, как женщины, умной и верующей.

Он рассказал ей о митинге, о пламенной речи, о своей попытке вступить в диалог и о той ледяной, раскалённой ярости, что исходила от оратора.

— Она сражается с демонами, Амир, — тихо сказала Марьям после паузы. — Не с нами. Не с Исламом. Её демоны носят лица тех, кто причинил ей или таким, как она, боль. Ты почувствовал эту боль?

— Я почувствовал, что она хочет сжечь весь мир. И себя в нём.

— Иногда именно так и выглядит крик о помощи, когда сам человек уже не верит, что его кто-то услышит. Ты назвал её «раненым солдатом». Это точно. Но лечить такую рану цитатами из Корана — всё равно что предлагать жаждущему в пустыне учебник по гидрологии. Ему нужна вода. Ей… ей, наверное, нужно сначала убедиться, что не все мужчины — угнетатели, а не все священные тексты — инструкции по порабощению.

— Она не станет слушать. Она видит в религии врага.

— Может, и не станет. Но ты же не для победы в споре вышел к ней? Ты вышел, потому что увидел страдающего человека. Вот и продолжай видеть в ней человека, а не оппонента. А как зовут эту «девушку»?

— Алина. Просто Алина.

Разговор с сестрой не дал простых решений, но прояснил намерение. Он не должен «побеждать» её аргументы. Он должен понять источник её боли. И для этого нужно было узнать о ней больше.

Он сел за компьютер. Вбил в поиск «Алина феминизм лекции» + название их города. Выдало несколько ссылок на новостные порталы, освещавшие акции «Щита Артемиды». На одной из фотографий он снова увидел её — с мегафоном, с тем же вызовом во взгляде. В подписи мелькнуло: «…выпускница Института биологии и экологии, ныне читает лекции…».

Институт биологии и экологии. Это была зацепка.

Через полчаса поисков он нашёл расписание открытых лекций на сайте института. Завтра, в 16:00, в аудитории 304 должна была состояться лекция «Экология социальных отношений: биологические основы гендерного конфликта». Лектор — А. С. Новикова.

«Новикова Алина Сергеевна?» — подумал Амир. Он решил пойти. Не для того, чтобы спорить. Чтобы слушать.

На следующий день он пришёл в институт за десять минут до начала. Аудитория была заполнена на три четверти, в основном студентками. Амир сел на последний ряд, стараясь быть незаметным.

Алина вошла без плакатов и мегафона. В деловом костюме, с собранными в хвост рыжими волосами она выглядела иначе — строго, академично, но та же энергия исходила от неё, только теперь сконцентрированная, как лазерный луч. Она начала лекцию с данных о гормональных реакциях на стресс, о эволюционных теориях, объясняющих агрессию. Говорила чётко, убедительно, подкрепляя тезисы графиками. Это была не истерика с площади, а холодный, научно обоснованный приговор. Она говорила о том, как патриархальные структуры не просто социальны, но «биологически противоестественны», ведя к хроническому стрессу и вырождению.

Амир слушал, поражённый. Её ненависть имела фундамент. Она была не слепой, а страшной в своей продуманности.

Когда лекция подошла к концу и начались вопросы, Амир почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Он не мог молчать. Когда Алина, отвечая на вопрос студентки, снова перешла к обобщениям о религии как инструменте угнетения, он поднял руку.

В аудитории наступила тишина. Все обернулись. Алина присмотрелась, и её глаза сузились. Она узнала его.

— Вопрос от гостя? — её голос прозвучал нейтрально, но с лёгкой, едва уловимой насмешкой.

— Спасибо за лекцию. Вы блестяще показали биологическую подоплёку многих социальных явлений, — начал Амир, вставая. Его голос был спокоен. — Но у меня вопрос не по биологии, а по экологии. В экологии есть понятие «симбиоз» — взаимовыгодное сосуществование разных видов. И есть «антагонизм», ведущий к разрушению системы. Вы строите свою картину мира на антагонизме: мужчины против женщин, религия против свободы. Но где в вашей модели место для симбиоза? Для семьи, где любовь и уважение — не аномалия, а норма? Для веры, которая освобождает, а не порабощает? Не уподобляетесь ли вы, отрицая всю сложность системы, тому, кто, изучая лес, видит только хищников и жертв, игнорируя микоризу, опылителей и круговорот веществ, который всех их связывает?

Аудитория замерла. Алина медленно положила указку на стол.

— Микориза — это грибница, оплетающая корни дерева и помогающая ему питаться, — сказала она ледяным тоном. — Прекрасная метафора. Только в нашей реальности «грибница» патриархата чаще всего является паразитической, высасывающей соки. А что до «нормальных семей»… Их существование не отменяет статистики насилия. Как существование здоровых клеток не отменяет диагноза «рак». И лечить рак тёплыми словами о симбиозе — преступно. Его нужно вырезать. Или сжигать химиотерапией. Да, это больно. Да, страдает и здоровая ткань. Но это — цена выживания организма. В нашем случае — женской половины человечества.

— Но химиотерапия, — не отступал Амир, чувствуя, как между ними снова натягивается невидимая струна противостояния, — имеет цель — спасти жизнь. Ваша риторика, с вашего позволения, звучит так, будто цель — сжечь опухоль вместе с организмом, чтобы «ей не досталось». Где в этой войне на уничтожение место для тех мужчин, которые готовы быть не «грибницей-паразитом», а тем самым «опылителем»? Вы готовы их заметить? Или они для вас — лишь генетический брак, подлежащий отбраковке?

По лицам студентов пробежала волна. Кто-то смущённо опустил глаза, кто-то с интересом смотрел на Амира.

Алина глубоко вдохнула. Она видела, что контроль над аудиторией, её монолит, дал трещину. Этот человек снова вносил сомнение.

— Идеализм — роскошь тех, кто не жил в эпицентре болезни, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала не злоба, а усталое раздражение. — Когда тебя каждый день травят ядом, у тебя нет времени искать в лаборатории противоядие из цветочков взаимопонимания. Ты хватаешься за любой щит, за любой меч. Даже если этим мечом будет ненависть. Потому что это лучше, чем безропотно умирать. Наше движение — это щит. Для тех, у кого его нет. А вы… вы приходите из благополучного, стерильного мира и читаете нам лекции о «сложности системы». Это легко.

— Мой мир не стерилен, — тихо, но так, что слышали все, ответил Амир. — В нём тоже есть боль, несправедливость и поиск. Но я верю, что истина и исцеление — не в упрощении мира до чёрного и белого, а в умении увидеть в нём все оттенки, даже самые болезненные. Вы показали мне чёрное. Позвольте же мне показать вам не белое — а другой цвет. Не для того, чтобы переубедить. Чтобы дополнить картину.

Он сделал паузу, глядя прямо на неё.

— Один вечер. Одна семья. Не как образец. Как возможность. Если, конечно, вы не боитесь, что ваша картина мира, такая цельная, даст трещину.

Это был вызов. Но вызов, брошенный не с высокомерием, а с открытой, почти наивной надеждой.

Алина смотрела на него, и в её глазах шла борьба. Инстинкт кричал: «Вышвырни его! Это ловушка!». Но что-то ещё — усталость от вечной войны, профессиональное любопытство, а может, эхо его вчерашних слов о «раненом солдате» — заставляло колебаться. Студенты ждали её реакции.

— Хорошо, — наконец сказала она, и её голос звучал сдавленно, будто это слово далось ей с трудом. — Один вечер. Одна семья.

— Завтра? — предложил Амир.

— Завтра, — кивнула Алина, уже собирая свои вещи, явно давая понять, что разговор окончен.

Амир вышел из аудитории с сердцем, стучащим как барабан. Он не победил. Он даже не приблизился к пониманию. Но он открыл дверь. Очень тяжёлую, очень опасную дверь. И завтра ему предстояло провести её через неё.

3.