Бесплатный фрагмент - Шаманка

«Господи,

Сделай меня орудием своего мира,

Там, где ненависть, дай мне сеять любовь,

Где обида — прощение,

Где сомнение — веру,

Где отчаяние — надежду,

Где тьма — свет,

Где скорбь — радость.

О, Боже мой,

Сделай так, чтобы я не столько

Искал утешения, сколько утешал;

Не столько искал понимания, сколько понимал;

Не столько стремился быть любимым, сколько любил.

Ибо отдавая, мы получаем,

Забывая о себе, находим себя,

Прощая, получаем прощение сами, и

Умирая, рождаемся к Жизни вечной»

Молитва Святого Франциска Ассизского

ПРОЛОГ

Что вы почувствуете, если кто-то — будь то ваш близкий человек или случайный знакомый — вдруг скажет, что нечто произошедшее с вами, имевшее большое значение в вашей жизни, — нереально? Что этого не было на самом деле? Что то, чем вы так дорожили сколько себя помните, — всего лишь плод вашего воображения? А что вы почувствуете, если так скажет не один человек, а все окружающие вас люди? И последний вопрос: что вы будете делать, если разум не найдет этому опровержений, а душа будет кричать об обратном?

Глава 1. Чертополох

1825 год.

Я родилась в маленьком графстве, расположенном в лощине меж двух холмов, на окраине Торра.

Увидев это место тогда, вы бы его не узнали, — настолько оно изменилось с тех пор. Ранее эта местность представляла собой сплошь зеленые поля, поросшие россыпью полевых цветов, расточавших свои ароматы на милю вокруг, а местами, наоборот, непроходимые зеленые чащи. Мы жили в единстве и согласии с природой, и она в ответ наделяла некоторых из нас силами, которые сейчас назвали бы магическими, но тогда… Тогда это было просто частью нашего уклада жизни. Мы умели читать будущее по звездам, исцелять своей энергией, слушать землю.

Мы жили небольшими поселениями, раскинувшимися по всей равнине. Единственное, что рассекало однородный пейзаж Лощины — гора, которую теперь называют Шаманка. На ней имели право жить только духовидцы, наши вожди. В те времена мы безропотно собирались у подножия, когда долину заполнял звук бубна, извещавший о времени важных предсказаний: «оммм… оммм… оммм». Дикий край, вдали от цивилизации.

Я знаю все это по рассказам «помнящих». Собираясь у костра с первыми сумерками, старшие любили вспоминать. Слушая их рассказы, я смотрела на тени от языков пламени, и видела в них картины из минувшего прошлого, представляла себе двоих любящих — мужчину и женщину — моих родителей, отдавших жизни за то, что казалось им тогда важнее всего остального. Мне рассказывали множество историй о том, какими они были: храбрыми, отчаянными, признанными лидерами и защитниками населения, непоколебимыми в своей борьбе за свободу.

Когда началось вторжение, наше графство пало одним из первых. Вторгшиеся на наши территории воины пришли с Каменного утеса на закате солнца. Они называли себя «Братством». Ходили слухи, что за пару лет до моего рождения все их женщины погибли от проклятия черной магии, и по этой причине Братство выдвинулось на соседние территории. Вот только желающих делиться домом добровольно не оказалось.

Сначала мы услышали звуки их горнов, напоминающие протяжный гул, — так они предупреждали о своем появлении, чтобы избежать кровопролития. Казалось, прошла вечность, прежде чем на фоне кроваво-красного заката мы увидели огромное войско, закрывшее собой горизонт. В тот момент мы уже были обречены, хоть и не понимали этого.

Мы готовились к вторжению, собирались сражаться насмерть за земли наших отцов, которые располагались, пожалуй, в самом невыгодном в стратегическом плане положении.

Помнящие часто рассказывали о ночи сражения, собирая нас у костра:

— Стражники вошли в туман и потеряли ориентацию, их лошади словно взбесились и переломали себе ноги… У нескольких воинов начался необъяснимый бред, им казалось, что что-то бездушно съедало их волю, и они стреляли в тени… Деревья с треском падали, река вышла из берегов и поменяла направление… С тех пор все знают, что на Шаманку нельзя ступать, так как она хранит память Кровавой ночи.

И они принесли с собой это слово — «шаман». Принесли от своих чернокнижников с востока и прилепили к нам, как ярлык. Они свели мудрость наших вождей, язык ветра и зова крови к колдовским пляскам с бубном, чтобы не бояться. Они заставили помнящих использовать только его. И со временем мы решили — пусть будет так, если быть шаманом — значит помнить законы природы.

Шаманы видели кровавые реки в небе за многие луны до вторжения, чувствовали, что грядет конец их эре правления. Но это ничем нам не помогло. Помнящие считают, что мы сами виноваты в той бойне, что шаманы разгневали природу использованием древней магии во вред, и она отомстила.

Когда наступил переломный момент сражения, шаманы подожгли поселения вместе с укрывавшимися в них воинами. Все вспыхнуло в одночасье и исчезло в «исцеляющем огне». Столпы дыма еще несколько дней взмывали над Лощиной и устремлялись на небеса, неся души умерших… Канула в бездну пора шаманов, как и все с ними связанное, даже их тела не смогли найти на опустошенной горе. После той ночи все оказалось выжжено, истоптано, залито кровью павших. В живых остались только укрывшиеся в шахтах — дети и старики.

Мои родители стояли тогда во главе сопротивления. Моя мать была дочерью шамана из знатного рода, она защищала своих. Отец защищал ее до последней минуты. Они считали, что Братство при любом исходе битвы не дало бы им шанса остаться в живых. Говорят, украшение из шаманского золота — медальон с иероглифами, — которое, сколько я себя помню, всегда было на мне, мать надела на мою шею перед тем, как нас увели в шахты.

Пожалуй, единственное, чего я так никогда и не узнаю о них — это то, какими они были бы родителями. Мне исполнилось семь лет, когда в ту ночь их вместе с основными силами сопротивления уничтожило Братство, и все, что я знаю — это жизнь в несвободе.

Хотя, что такое «свобода»? Для нас, выросших под присмотром Стражников, свобода была своя, не такая, как у старшего поколения. Мы считали свою жизнь нормой, мы научились сосуществовать бок о бок с Братством, подчиниться установленному ими режиму. Каждый должен был выполнять свою работу только и всего. Из предложенных Братством работ я выбрала работу в Лазарете и полюбила ее. Казалось, колесо вертелось без лишнего скрипа. И лишь во мне — в моей крови, в этом медальоне на шее — они по-прежнему видели угрозу. Призрак того старого мира, который отказывался умирать окончательно. Пятно, которое никакой полезной работой не отмыть.

Да, все мы остались сиротами, но кто теперь скажет, виновно Братство в смерти наших родителей или они, поддавшись магическому внушению, сами подписали себе смертный приговор, встретив гостей во всеоружии и нанеся первый удар? Так ли плохи были намерения Братства, когда они явились к нам первый раз? Кто знает.

Мы уже двенадцать лет жили в положении осажденных.

Я много думала о системе Братства, но, если честно, политика меня никогда не интересовала. Как и у всех юных девушек моего возраста мой интерес сводился к поиску большой, чистой, всепоглощающей любви, о которой мне пока только рассказывали старшие.

Да, кстати, меня зовут Кэтрин Динн, и я хочу рассказать вам историю, которую вы никак не ожидали бы от меня услышать.

Мне всегда казалось, что я соткана из противоречий Лощины.

Волосы — вот первое. Они — пшеничное поле после дождя и ветра. Длинные, тяжелые, цвета спелого льна, в котором солнце переливается золотом, и непокорно вьющиеся сами по себе — небрежными, влажными волнами, которые не уложишь и не приручишь. Когда я бегу, они колышутся за мной, как отдельная от меня стихия. В них всегда пахнет дождем, я никогда не бываю полностью сухой, полностью спокойной. Что-то во мне всегда дышит влагой туманов и шумом горной реки. И я люблю в себе эту особенную местную сырость — ту самую, обволакивающую и всепроникающую, что составляет душу здешних просторов и оставляет прохладный поцелуй на камнях даже в ясный день.

Глаза — как отражение ранней весны, в которую я родилась. Их называют «зелеными», но это не цвет изумруда или травы. Это цвет первой листвы, только что пробившейся из весенней почвы. Светло-зеленый, почти прозрачный, с россыпью желтых искр вокруг зрачков. В них слишком много света для нашей сумрачной долины. «Весенние глаза», — говорила Марта, отчасти заменившая мне мать. В ярости они, говорят, темнеют до цвета хвои, а в тишине становятся почти серыми. Я чувствовала их всегда широко открытыми и впитывающими мир, который слишком часто отвечал им холодом.

Знаете ли вы, что рождение весной — это не просто дата, это метка на всем существе? Во мне живет это странное, неудобное сочетание: ранимость нового ростка и упрямая, слепая сила прорастания.

Когда я смотрю на свое отражение в воде лесного озера, я вижу не красоту. Я вижу портрет этой земли. Я — дитя Лощины до мозга костей.

Я научилась красть у ночи драгоценный час тишины, вставая прежде, чем проснутся остальные обитательницы нашего приюта. Нас было пятеро под этой крышей: мы, четверо девочек, чьи истории начались с потерь, и Марта — Помнящая, чьей работой было следить за нашим бытом. В последнее время наш маленький мирок, когда-то кем-то собранный, как букет из пяти разных стеблей, начинал выдыхаться, зиять пустотой покинутых комнат.

Первой наш дом покинула Беатрис, моя двоюродная сестра и самая близкая подруга. Она вышла замуж за шахтера Дака Ринга. Их история вспыхнула, я сказала бы, с первого взгляда, хоть и под бдительным контролем Стражников.

Беатрис не бросалась в глаза кричащей красотой, в ее чертах была та чистая, умиротворяющая гармония, которую замечаешь не сразу, но ценишь потом всю жизнь. А тому, кто был допущен ближе, открывалась ее душа редкой теплоты. За мои нарушения режима ее охватывала тихая паника. Ее забота была уютом для нашего маленького мира. Последнее время она источала двойную радость, которую носила под сердцем.

Второй наш дом покидала Элеонора. Гордая, с восточным разрезом темных глаз и осанкой цапли, она была полной противоположностью Беатрис, что внешне, что по душевным качествам. Она ненавидела меня всей душой, сколько я себя помню. Она выходила замуж, но, конечно, не за рабочего, ни один из которых по своему статусу ее не удовлетворил бы. Она выходила за Стражника.

Это не было чем-то из ряда вон выходящим, но, честно признаться, случалось такое крайне редко. Молодые Стражники не желали пускать корни в нашем «проклятом месте», как они между собой называли Лощину. Вы спросите, почему «проклятым»? Край потомственных шаманов все еще давал о себе знать. Для непрошенных гостей время здесь будто останавливалось и все, чего они ждали — это момента, когда им исполнится двадцать лет и можно будет уехать как можно дальше от места, ставшего их тюрьмой на срок службы. Поэтому союз осажденной и Стражника, решившего остаться, являлся большим событием, сопровождаемым празднествами для всего поселения. Сегодня был как раз такой день. День, когда проклятие, казалось, дало трещину.

Из молодых в нашем стремительно пустеющем доме оставались только мы вдвоем: я и Саванна.

Саванна была моей полной противоположностью во всем, кроме общей участи. Хрупкая, с нездоровой прозрачностью кожи, она редко выходила за порог. Врачи что-то говорили о слабых легких, не приспособленных к нашему сырому, колючему воздуху. Поэтому ее миром стали комнаты дома, тихое жужжание прялки и ровные строчки, ложившиеся под ее тонкими пальцами. Она окутывала нас мягкостью — сначала нитью, потом тканью, потом готовой, аккуратно сшитой одеждой. Ее очки, словно вторые, более хрупкие глаза, всегда были опущены на работу, а волосы — туго стянуты, будто она боялась, что даже непослушная прядь может нарушить выверенный, осторожный порядок ее существования.

Мы почти не разговаривали, но ее присутствие было ощутимым — тихим, как свет от лампы в дальнем углу, без которого темнота сгущалась бы иначе. Теперь эта тишина между нами становилась значимой. Мы оставались последними, кто помнил, каким был дом «до».

Проснувшись, я тайком от всех кралась из спящего дома туда, где за нашим порогом начинались фермы и поля. Эта была единственная местность в округе, напоминавшая Лощину в былые времена — всю в зеленой траве и луговых цветах, не истоптанных сапогами воинов и копытами лошадей. Здесь я сбрасывала обувь, чтобы ощутить босыми ногами едва выпавшую, свежую росу на нетронутой траве. Вглядывалась в знакомые очертания поселения в густом утреннем тумане, наблюдала, как туман стелется, цепляясь за колючки и листья. Ощущала кожей под тонкой тканью льняного платья свежий, слегка прохладный ветерок и вдыхала полной грудью тонкий аромат разнотравья. Во время таких прогулок я замечала каждый взошедший цветок на своем пути, каждую паутинку, расшитую жемчужными каплями. В это время суток сама природа пробуждалась вместе со мной, и редко можно было случайно набрести на Стражника — а значит, это было лучшее время не только для души, но и для рук: собрать по дороге целебных трав, а если повезет, то и добраться до опушки леса. В такие моменты жизнь казалась мне просто прекрасной.

Но в этот и без того необычный день все пошло не так.

Едва успев заплести непослушные пряди у лица и накинуть на платье потертый плед, я, как тень, скользнула к ферме. В планах был коровник, тишина и парное молоко. Но едва я подобралась к знакомой двери, как замерла: внутри уже кто-то был. Рассветные лучи, просачиваясь сквозь щели в досках, чертили на полу длинные, тревожные тени, тянувшиеся от главного входа. Самих говорящих я не видела — лишь слышала приглушенное бормотание, в котором сквозило напряжение.

Я притаилась в ближайшем стоге сена, затаив дыхание. Сердце колотилось так громко, что, казалось, выдаст меня с головой. И в этой тишине обрывок фразы прозвучал как удар:

— Сегодня. Это должно быть сегодня ночью! — прозвучал приказ, высеченный из стали и шепота. — Мы готовы.

Ледяная волна пробежала по спине. Я инстинктивно рванулась прочь, но тело предательски дрогнуло — под ногой с громким скрипом поддалась старая половица.

— Кто там?! — раздался резкий окрик, и следом за ним — не оставляющий сомнений лязг взводимого курка.

Раздумывать было некогда. Я рванулась с места, не оглядываясь, чувствуя спиной нацеленный в пустоту ствол. Путь домой пролетел только с обрывком чужой тайны в руках.

А поселок, будто в насмешку моему ужасу, уже проснулся в предвкушении праздника. На центральной площади под большим шатром выстраивались длинные грубые столы, на рынке царила непривычная для рассвета суета. Все готовились к свадьбе, не зная, что эта ночь готовит еще и нечто иное.

Я старалась держаться ограды, сливаясь с тенями, чтобы ненароком не обратить на себя внимание. И вот, когда лишь считанные шаги отделяли меня от дома, резко повернув за угол я врезалась в темную фигуру Стражника. Предрассветные краски делали фигуру в форме нечеткой, почти призрачной. Я замерла, готовая броситься в сторону, но в следующее мгновение черты сложились в знакомое, холодное лицо. Уорен Миллер. Ближайший друг Томаса Грина, виновника сегодняшнего торжества. Вместе они олицетворяли элиту Братства в Лощине, вершители безопасности и, по слухам, многого другого, о чем говорили лишь шепотом.

Если бы не форма, его можно было бы принять за местного. Но форма была, безупречно опрятная, хоть и сидела на нем с каким-то непочтительным пренебрежением, будто накинута второпях, и по-прежнему резала мне глаза. Эта форма казалась на нем чужим костюмом, который вот-вот лопнет по швам от напряжения внутренней силы.

Ему было немного за двадцать, но стройность и угловатость юности уже сменились крепкой, широкоплечей статью, отточенной годами службы — службы, которую он продлил добровольно, получив все права на отъезд.

Уорен выглядел так, будто его высекли из гранита по строгим чертежам военной аристократии, но потом жизнь в Лощине слегка обтесала острые углы, добавив трещин и теней.

Он был высок, но в меру, осанка — прямая, собранная, будто все тело пребывало в состоянии постоянной, едва сдерживаемой готовности.

Его загорелое лицо было бы суровым, если бы не рот. Четкая, почти жесткая линия губ в состоянии покоя смягчалась необычно чувственным изгибом в уголках. Это придавало его суровости странную, едва уловимую милоту — не мягкость, а намек на ту доброту, которую он тщательно скрывал. Но стоило ему нахмурить густые брови, как и губы, и все лицо превращалось в непроницаемую маску из холодной стали.

Его глаза были темно-карими, но, когда ярость прожигала его изнутри — а злился он часто — они чернели абсолютно до цвета грозового неба и в них не читалось ничего, кроме абсолютной, первобытной решимости. Это был взгляд охотящегося на добычу дикого зверя перед прыжком. С ледяной четкостью его гнев всегда находил выход в действии — безупречно точном приказе, решительном поступке, резком развороте, сокрушительном ударе кулаком в столб.

Его сила была очевидна, его ярость — пугающе реальна. Но у него было и другое, не менее острое оружие. Уорен всегда знал, что сказать. И его слова, тихие и отточенные, как кинжалы, били четко в цель.

И порой я думала, что его причиной остаться и личной, неофициальной миссией было преследование меня — методичное, полное леденящей ненависти.

Я вздрогнула от неожиданности.

— Ты… что ты здесь делаешь? — выпалила я слегка запнувшимся голосом.

— Кэтрин, черт побери! — его низкий голос сорвался на хриплый шепот, а руки, впившиеся в мои плечи, дрогнули. После чего он выдохнул, взяв контроль над своим голосом обратно. — Я думал… что за дьявол носится по задворкам в такое время? Ты в курсе, что у Стражников только одно оправдание для прогулок на рассвете — запоздавшие любовники?

С Уореном мы были еще теми старыми «друзьями» и имели привычку обращаться на «ты» в грубой манере. Когда не хотели задеть друг друга сильнее чужим «вы».

— Миллер. — Я оттолкнула его руки. — Если это намек или угроза, то это уже низко, даже для тебя.

Его голос стал еще более жестким.

— Это не угроза. Это предостережение. Мир за пределами твоего упрямства не играет по твоим правилам. И другим твоя ненависть ко мне — не оправдание и не защита.

Он отступил, давая мне пройти, и подал знак головой, что я могу убираться.

Но стоило мне сделать шаг в сторону порога, как он схватил меня за руку и сказал слишком грозно даже для него:

— Мои планы на вечер не включают неприятности из-за чьей-то излишней активности, — его голос прозвучал опасно, а глаза стали чернее прежнего. Он медленно, по слогам, выдохнул: — Кэт-рин. Сегодняшний праздник должен быть тихим. И безопасным. Для всех. Так что, мисс, сделайте одолжение и не превращайтесь для меня в головную боль.

Я отдернула руку и поспешила скрыться. Черт. Его. Опять. Кровь так сильно прилила к моему лицу, что мне пришлось остановиться на минуту и отдышаться. Он злился, снова. Не могу сказать, что боялась его, но спокойно реагировать на него было довольно-таки трудно. Даже многие Стражники были под властью его авторитета и сторонились его. Тронуть же меня он не мог. И медальон у меня на шее каждый раз напоминал ему почему. Но сегодня он однозначно был в самом боевом настрое. Мне оставалось только понадеяться, что боги снова на моей стороне. Не смогу описать, как я ненавидела, что он не давал мне покоя.

Тем временем у нас уже все проснулись и суетились вокруг Элеоноры, раздающей свои властные приказания.

— Марта, сколько можно тебя ждать! Какой от тебя прок, если ты даже такую мелочь не способна сделать! Саванна, быстро помоги этой развалине! О, как я хочу поскорее отсюда смыться!

Ее взгляд, метавший молнии, наконец настиг меня в дверном проеме.

— О-о-о, да это наша несравненная Кэтрин притаилась у входа! Где тебя черти носят, когда здесь все на ушах стоят?!

— Элеонора, не стоит отравлять всем праздник расставания с тобой, — ответила я, с трудом скрывая одышку. — Если бедная Марта еще не плюнула на тебя, то я не позволю тебе ее оскорблять.

С этими словами я плюхнулась на свою кровать, пренебрегая ее гневом. Ноги ныли от бега, а легкие все еще жгло от колючего утреннего воздуха. Мне было не до разборок.

— Защитница униженных и обездоленных. Недолго тебе осталось радоваться жизни, шаманка!

Искры гнева ударили в виски. «Шаманка». Опять это слово было сказано словно насмешка, стирающая мою суть. Она была невыносима со своей желчью. Казалось, она возненавидела всех вокруг за то, что родилась не в числе победителей. Ей просто не давало покоя такое существование, все мы были недостойны ее уважения. Но я была ей не по зубам и каждый раз после таких стычек она ворчала, что еще поквитается со мной.

Но в одном ей все-таки повезло. Она нашла свое счастье, они с Томасом были красивой парой и стоили друг друга. По своим душевным качествам он был немногим лучше Уорена — такой же угрюмый, пугающий, жесткий. Напрямую мы с ним редко сталкивались, ведь на наш счет он придерживался мнения своей любимой Элеоноры — такие же не достойные его внимания, как полевые мыши — внимания орла.

Увидев запыхавшуюся Марту, которая даже гадюке в образе Элеоноры старалась угодить, я поняла: сегодня мой долг — быть ее руками.

— Милая Марта, дай мне самое сложное, — предложила я, подходя ближе. Она, с ее морщинами и вечной усталостью, была для нас ближе любой родительницы.

— Ох, Кэти, солнышко, я бы молилась на тебя, если б ты занялась завтраком! Совсем закрутилась — нужно еще подколоть подол у Эли. А ткань-то, что мистер Грин для платья прислал, — настоящая броня! Три иглы сломала, а дела нет и половины…

Ее поток слов прервался, когда она наконец разглядела меня.

— Да что ж это с тобой, чумазый чертенок! — воскликнула она, окидывая меня с головы до пят испытующим, хозяйским взглядом. — Сию же минуту приведи себя в порядок! Чтоб меня потом не корили, будто я за вами глаз да глаз не держу! Ноги в грязи, в волосах сено, платье — тряпка для пола! Разве так порядочная девушка выглядит?

Я чмокнула ее в морщинистую щеку, смирившись с ее воркотней, и безропотно отправилась наводить лоск.

Вода смыла не только пыль с фермы, но и остатки утреннего страха. Я надела простое платье, волосы у висков, еще пахнущие травами, убрала в косички и заколола на затылке. Я решила дать шанс этому дню увидеть меня не только затравленной беглянкой.

Через полчаса я уже была на рынке, вернее, на предпраздничной ярмарке, вобравшей в себя все буйство этого дня. В моей сумке аккуратно лежали несколько вышитых полотен и вязаных вещей тонкой работы Саванны, которую она доверила мне продать. Выручку мы должны были поделить, и мою скромную долю я уже мысленно примерила к увиденному здесь же зеленому платью из тончайшего льна, будто сотканному для дня, который должен быть счастливым.

Гигантский шатер взмывался вверх, укрывая в прохладной полутени нескончаемые деревянные прилавки. Казалось, здесь в одном месте собрали весь плод нашего труда, всю суть Лощины, выставленную на обозрение и обмен.

Слева, от самого входа, манили запахи: горы корнеплодов, круги сыров, туши в тучах мух, бочки с солениями. Дальше шли полезные в быту предметы — простая глиняная и деревянная утварь, полотно, добротная обувь. А потом начиналось царство красоты и мастерства: тонкие льняные платья, медные подвески, шкуры, блестящие медные украшения… Все, что рождалось из наших рук под присмотром Стражников.

Не продавалось здесь лишь одно — оружие. Его не было на прилавках, но его призрак витал в воздухе, в самом факте этого изобилия под неусыпным оком.

По пути к прилавкам я почти столкнулась с Майком Филдом. Это был тот редкий Стражник из добрых с вечно растрепанной шевелюрой и искорками в глазах — парень, который не мог прожить и пяти минут, не улыбнувшись кому-нибудь. Не знаю, видел ли его кто-нибудь серьезным. Он вечно что-то напевал себе под нос, пританцовывал на месте или корчил рожицы, отчего все дети в округе обожали его.

Завидев меня, Майк всегда бросал все дела и первым спешил поздороваться. Мне это было безумно приятно, и, не скрою, порой я засматривалась на него: когда он улыбался, на щеках появлялись ямочки, и я не встречала парня милее.

В этот раз, встретившись взглядом, мы синхронно кивнули друг другу — нарочито резко, как два заговорщика. Майк замахнулся так, что подбородком звонко щелкнул себя по груди. Я прыснула, а он, изображая страдания, начал охать и тереть «ушиб», корча такую гримасу, что я уже не смогла сдержаться и рассмеялась.

— Кажется, мне срочно требуется помощь лучшего работника Лазарета, — сказал он, ухмыляясь сквозь гримасу боли. — Особенно с неуклюжестью перед вечерними танцами.

И он снова расплылся в своей фирменной улыбке с ямочками.

Поддразнивая, я лишь помахала ему рукой, даже не останавливаясь. Мне нравилось его дразнить. А потом я во что-то врезалась — шла-то я, не глядя по сторонам, а обернувшись на Майка. Бросив взгляд на препятствие, я тут же перестала смеяться. Серо-коричневая форма, кожаные нашивки, на груди — эмблема с выжженной горой и трещиной: передо мной стоял Стражник. Он смотрел на меня колким, сверлящим взглядом. Нижнюю часть лица скрывал высокий воротник куртки, а обеими руками он сжимал ружье так крепко, будто готов был пустить его в ход в любую секунду. Мне это показалось… странным. Слова извинения застыли у меня в горле.

Дендал Арис. Осиротевший, как и многие после войны, но совсем недавно. Дружелюбием он никогда не отличался, но прежде он просто держался особняком, а не смотрел на людей, как на мишени. В последнее время его все чаще видели в компании Томаса и Уорена. Видимо, дурное влияние давало о себе знать.

Я решила, что этот эпизод не стоит моего внимания, и, резко отвернувшись, поспешила закончить дела. Быстро разложив на прилавке вязаные и вышитые Саванной вещи, я лишь надеялась, что сегодня рынок не отнимет у меня слишком много времени.

В это время я заметила, как Уорен наблюдал за мной, облокотившись на прилавок с табаком. Наши взгляды встретились через толпу, но я тут же поспешила отвернуться, что, впрочем, не помогло.

Уорен заговорил нарочито громко и издалека.

— Мисс Динн! Рад видеть, что коммерческий дух еще жив в Лощине. Носки для наших доблестных стражей? Я бы купил пару. Мои вечно промокают от местной… холодности.

— Эти носки не для того, чтобы греть тех, у кого совесть уже давно выстужена, — холодно отрезала я, зная наизусть его перепады настроения.

Уорен не отреагировал, вместо этого он взял в руки край материи, лежащей передо мной на прилавке.

— Какой хороший материал. Здесь два ярда?

Я вскинула на него глаза, отмеряя ткань.

— И зачем он Вам? Сшить себе саван?

— Саван… Нет, слишком мрачно. Думаю, на шторы. Чтобы, глядя на них по утрам, вспоминать, Ваш яростный взгляд. Это будет бодрить.

Он забрал сверток, вежливо кивнул, и удалился. Он не просто купил ткань и носки. Он купил весь прилавок и ушел с товаром, как с трофеем, оставив меня с ощущением, что я проиграла этот раунд, даже не поняв, как.

Управившись с делами на рынке, я направилась в Лазарет проведать своих больных.

Двухэтажное деревянное здание с внутренним двориком встретило меня привычным запахом — смесью трав, лекарств и тихой боли. Сегодня, в преддверии праздника, атмосфера здесь была особенной: сквозь открытые окна доносился гул толпы, и пациентам было сложнее всего. Видя всеобщее оживление, они метались, словно раненые птицы в клетке. У пары самых нетерпеливых даже слетели повязки, когда они пытались высунуться из окон — пришлось браться за дело.

Я перевязала раны, предварительно смазав их свежим целебным настоем — рецепт я вывела сама, и он помогал лучше фабричных мазей. А чтобы скрасить вынужденное заточение, раздала успокоительный травяной сбор — пусть хоть он навеет праздничные сны.

Последним пунктом был визит к смотрителю. Я сбросила запачканный халат, накинутый поверх платья для чистоты, и поднялась на второй этаж. Нужно было выпросить у Стражника, присматривающего за Лазаретом, разрешение посетить склад медикаментов. Запасы таяли на глазах.

Мистер Уиллис был на месте, о чем свидетельствовал сильный хмельной запах, который я почуяла еще на подступе к его кабинету. Вскоре перед моим взором предстал и он сам в состоянии сильного опьянения. Это был невысокого роста, полноватый мужичок, которому давно уже минуло за сорок. Женщины его не интересовали, как и переезд с обжитого места и многолетней службы в нашем Лазарете. Мистер Уиллис страдал повышенным давлением, и его лицо обычно сменяло весь спектр красного: от розоватых оттенков до багровых.

— О, мисс Кэтрин, проходите мисс, присаживайтесь, разделите со мной это время тягостного ожидания! — протянул он жалобливо-визгливым голосом, завидев меня в дверном проеме.

— Мистер Уиллис, что же Вы не дождались вечера, чтобы отпраздновать со всеми вместе, — сказала я, глядя на пустую бутылку.

— Вечера?! — рявкнул он, словно его резали. — А они ждали? А они спросили меня, чего Я хочу? А? Вам взялось думать, будто я тут решаю, что и когда мне делать?

Я совершенно не понимала поток его несвязной речи, но такая картина была перед моими глазами уже не в первый раз.

— Мистер Уиллис, мне необходимо посетить склад. Не могли бы Вы меня сопроводить или дать ключи, как обычно?

— Склад! Хе-хе, хорошенькое дельце Вы удумали. Нечего Вам там сегодня делать, сдался всем мой склад, будто он полон золота шаманов! Взяли привычку ходить ко мне, экие негодники. Я все знаю, все понимаю, кто и что затевает! — И он пригрозил мне кулаком, прищурив глаза.

Зная, что завтра он уже будет сожалеть об излишне выпитом и жаловаться, словно малое дитя, на плохое самочувствие, я решила, что лучше мне перенести свой визит и поспешила удалиться.

— Как скажете, мое дело может потерпеть до завтра.

— Завтра, — приглушенно сказал он мне вслед, увидев, что я собираюсь уйти, — завтра меня здесь не будет!

Он опрокинул очередной стакан, после чего его взгляд стал стеклянным, а улыбка бессмысленной.

Я пожала плечами и прикрыла за собой дверь.

Наступил вечер, и воздух наполнился сладкими, пьянящими звуками музыки и смеха. Длинные столы, сколоченные на скорую руку, теперь ломились под тяжестью жареной дичи, дымящихся пирогов и кувшинов с темным элем. Всю поляну, укрытую шатром от края до края, окутывало теплое сияние бесчисленных фонариков. Молодожены сидели на импровизированном троне, принимая поздравления. А вокруг них народ веселился и танцевал.

Едва я переступила порог зала, я второй раз за день натолкнулась на Уорена. Это являлось исчерпывающим подтверждением того, что день не задался. Он держал в руках две кружки эля и, судя по направлению движения, нес их кому-то через весь зал. Наши взгляды встретились на мгновение — случайно и неизбежно.

— Мисс Динн. Мирный дар, — сказал он мне, протягивая одну кружку. — Не отравлен, в отличии от всей этой праздничной атмосферы.

— Я не буду пить с тобой, — сразу же отрезала я.

Уорен, нисколько не смутившись, поставил кружку на бочонок рядом и облокотился на него.

— Правильно. Нужно сохранять трезвость ума. Особенно когда вокруг так много… искушений. — Он сделал паузу, оглядывая пьянеющую толпу. — Например, искушение станцевать.

Он смотрел прямо на меня, а я на него, пытаясь разгадать его игру. Мы оба молчали.

— Я, кстати, отмечался на курсах подготовки. — Уголок его рта дернулся. — «Взаимодействие с местным населением для поддержания видимости гармонии». Там был целый модуль про танцы как акт перемирия.

— Поздравляю, теперь можете попрактиковаться с кем-нибудь. — Я намеренно перешла на «Вы».

— Пробовал, — кивнув, ответил он сухо. — У всех здесь сегодня желание выйти замуж за Стражника. Слишком опасные варианты. Ты — идеальный кандидат. Мы уже ненавидим друг друга. Никаких недопониманий. Чисто деловая операция: три танца за то, чтобы нас оставили в покое до конца вечера. Подумай.

Я решила ничего не отвечать, так и не разгадав его замысел, и замахала Беатрис, наконец-то увидев ее в толпе.

Мы с Беатрис отошли чуть в сторону, где музыка не заглушала голос. Она рассказывала мне о своей жизни с Даком и подготовке к материнству. Я радовалась за них всей душой, видя, как она счастлива, хотя совершенно ничего не понимала в детях и в том, что она мне рассказывала. Последнее время нам не так часто удавалось побыть наедине, и я была просто рада снова оказаться в ее компании. Вдруг она устремила взор в толпу и замолчала. Я обернулась в направлении ее взгляда.

— Триса, иди, поищи-ка своего мужа. — Словно из ниоткуда появился Стражник. — Кажется, он крепко выпил и сейчас схлопочет от Стражников.

Она испуганно извинилась передо мной и тотчас смешалась с толпой.

Прошло полчаса, музыка стала громче, собравшиеся — развязнее. Я решила пробраться к выходу. Уорен стоял на прежнем месте у стола, а рядом с ним пустая бутылка. Теперь он казался более расслабленным, а в глазах появился его фирменный опасный блеск. Увидев меня, он ловко преградил мне путь, подойдя так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло.

— Бегство, мисс Динн? — Его голос стал тише, бархатистей, с легкой хрипотцой. — С поля битвы? А я только собрался предъявить свои условия капитуляции.

— Отойди, Уорен. Ты пьян! — Если бы он продолжил наступление, я была готова оттолкнуть его.

— Пьян? Возможно. Но трезв настолько, чтобы знать: это платье… — он сделал легкий жест в сторону моего зеленого платья — …на фоне этих вышитых ужасов — самое красивое, что я видел с тех пор, как последний раз наблюдал, как солнце садится за изумрудное моховое поле. И это — не комплимент. Это — приговор твоему вкусу. Слишком… аутентично. Выделяешься.

Он сделал шаг ближе, нарушая личное пространство. От него пахло дымом и градусом.

— Я тут подумал, — продолжил он почти шепотом, — мы оба — плохие актеры на этом празднике жизни. Так давай сыграем одну хорошую сцену. Танцующую пару. Никто не поверит, что между нами мир, но все поверят, что ты меня терпеть не можешь. А это — лучший камуфляж.

Я попыталась отступить назад, но моя спина уперлась в косяк.

— Это чушь.

Уорен внезапно улыбнулся — не своей едкой усмешкой, а медленной, рискованной улыбкой, которая поменяла все его лицо.

— Согласен. Поэтому это и сработает. — С этими словами он наклонился так, что его губы оказались в сантиметре от моего уха. — Я буду вести. Буду считать. И, клянусь своей проклятой душой, буду стараться не наступать тебе на ноги. А ты просто постарайся не сломать мне пальцы, когда я буду держать твою руку. Взаимовыгодное предложение.

Он отстранился и протянул мне руку ладонью вверх. Это был вызов. В его позе отражалась какая-то животная, уверенная грация. Это было приглашение сыграть в опасную игру, где правила знает только он.

Я замерла на месте, глядя на его руку. В моей голове была полная каша. Ненависть, страх, детские воспоминания, и это новое, пьяное, обольщающее выражение в его глазах.

— Я… я не…

Я подумала, что ни за что не пойду на это безумие, и пока я подбирала слова, Уорен снова заговорил, так и не дав мне сказать хоть что-то.

— «Я не танцую с врагами». Знаю. Но я сейчас не враг. Я — твой единственный шанс не сойти с ума от тоски посреди этого веселья. И, между нами… — он понизил голос до интимного шепота — …я танцую чертовски хорошо. Для Стражника.

В этот момент музыка поменялась на медленную. Он не отвел руку. В его взгляде была и насмешка, и обещание, и что-то такое, что заставило сердце биться чаще не только от злости. Я почувствовала какое-то гипнотическое, почти насильственное вовлечение от этого его взгляда, который выворачивал наизнанку, от этого тихого, интимного тона посреди всеобщего гама.

— Они все равно уже все про нас думают. — Он прошептал это почти беззвучно. — Давай покажем, что мы можем стоять так близко и не убивать друг друга. Это будет наша маленькая личная победа. Над ними. Над всем этим.

И тогда он сделал нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Он медленно провел тыльной стороной указательного пальца по моей ладони, лежащей вдоль тела, и от этого теплого, мимолетного прикосновения шероховатой кожей по руке пробежал электрический разряд. Я вздрогнула, как от ожога. Моя рука непроизвольно дернулась, а он тут же поймал это движение, и его пальцы мягко, но неотвратимо сомкнулись вокруг моего запястья, как защелка.

В панике я понимала, что должна вырваться сейчас же, сказать что-то колкое или ударить его, но почему я окаменела?

— Пусти, — выдохнула я, но в этом голосе не было силы, только хрип.

— Слишком поздно. Ты уже ответила. — Он провел большим пальцем по бьющемуся пульсу на моей руке. — Твоя кровь ответила за тебя.

И он потянул меня к себе с непреодолимой, плавной силой течения, увлекающей за собой. Мой разум протестовал, но тело, обманутое этим гипнотическим взглядом, этим шепотом, этим предательским прикосновением, подчинилось. Я сделала шаг, потом еще один, мои ноги двигались, будто заведенные, увлекаемые магнитом его присутствия.

«Вот так. Вот я уже иду. Сквозь толпу. Все смотрят. Боги, они все смотрят. А он… он не смотрит на них. Он смотрит на меня. Так, как будто мы одни в этом проклятом зале!» — мысленно я сгорала заживо.

Он положил мою руку себе на плечо, его ладонь легла мне на талию — властно, заявляя права. И музыка не оставила никаких шансов.

— Не думай. Считай. Раз… и… два… — Его голос прозвучал у меня над ухом, а губы почти касались мочки. — Видишь? Мы еще не убили друг друга. Это уже успех.

Но я не могла считать. Я могла только чувствовать. Чувствовать жар его руки сквозь тонкую ткань платья. Чувствовать, как мое собственное предательское тело отзывалось на его ведущий ритм. Чувствовать, как стены моей ненависти дали трещину под натиском этой странной, невыносимой близости.

Я не давала согласия. Но он его каким-то образом взял! И самое ужасное — где-то в глубине, под слоями гнева и обиды, часть меня не сопротивлялась. И это пугало меня больше, чем все Стражники вместе взятые.

— Прошу, не наступай мне на ноги так яростно, это казенная обувь, — сказал он, слегка наклонившись.

— Я тебя ненавижу! — от отчаяния выпалила я.

— Знаю! Держи ритм! — Он закрутил меня в повороте. — Ненависть — плохой партнер в танце, особенно, если опаздывает на шаг.

Он вел жестко, словно это был не танец, а битва. Его твердая рука на моей талии вела без права на ошибку.

— Кэтрин, улыбнись, черт возьми! — сказал он сквозь зубы, когда мы сошлись в центре. — Все смотрят! Покажи, что я тебя не замучил до смерти!

— Доволен? — Я неискренне улыбнулась.

Уорен также неискренне ужаснулся.

— Выглядишь, как моя лошадь, когда ей загоняют плохое сено.

Внезапно он сказал тихо, почти на ухо:

— Прости. Не за этот танец. За другое.

Я замерла на долю секунды, сбиваясь с ритма, но он грубо подхватил меня, возвращая в танец.

— Видишь? — сказал он своим обычным, насмешливым тоном. — Один неверный шаг — и нас уже не спасти.

Музыка закончилась громким аккордом и, когда мы остановились вслед за ней, он все еще держал меня за талию, и мы оба тяжело дышали. Вокруг все захлопали, возвращая нас в реальность. Он резко отпустил меня, отступил на шаг и отдал короткий, четкий поклон.

— Благодарю за исполнение гражданского долга, мисс Динн. — Его голос снова стал официальным.

Не выдержав этого накала в пространстве между нами, не сказав ни слова, я выскочила на улицу с колотящимся сердцем, с телом, которое еще помнит жесткость его рук, и с фразой «Прости… за другое», которая жгла сильнее любой язвительной шутки.

Воздух снаружи был холодным, а пьяный гул из шатра приглушен завыванием ветра. Я пыталась отдышаться, как выброшенная на берег рыба, и вернуть себе контроль над дрожащими коленями. Дверь скрипнула, и в след за мной вышел Уорен. Он выглядел разгоряченным и первые секунды повисло тяжелое напряжение. Я поспешно взяла себя в руки.

— Там — шум, здесь — мы и снова эта невыносимая тишина между нами. — Он первым прервал молчание.

— Ты считаешь ужасно. Я же говорила. — Я ответила, не глядя на него, чтобы вернуть себе обратно свое положение.

Уорен вытер рот ладонью, усмехнулся, но смешок вышел сдавленным.

— Я считал идеально. Это ты путала лево с право. Но для врага, который пять минут назад мечтал о бегстве, ты держалась… стоически.

Он подошел ближе и встал, оперевшись на перила и вперившись в меня взглядом.

— Знаешь, это был самый честный разговор, что был у нас за последние годы. В танце. В нем хоть что-то было понятно.

Я обернулась, удивленная переменой тона, и намеревалась высказать все, что я думала об этом захвате моего тела.

— Уорен, ты…

Он резко повернулся, лицо его в лунном свете выражало только усталость и какое-то отчаянное напряжение.

— Кэти, эта игра в…

Он запнулся в поисках подходящего слова, сжимая перила так, что костяшки пальцев побелели.

В этот момент дверь с шумом распахнулась и появился Майк Филд, румяный и веселый от эля.

— А, Уорен. Отдыхаешь? Освобождай принцессу, нужно вернуть ее на бал!

Уорен замер. Все напряжение, вся готовая вырваться наружу исповедь застыла в нем, все его тело излучало внезапную, леденящую угрозу. Его голос вмиг стал тихим, плоским и смертельно опасным.

— Она не пойдет. У нее перерыв. На обсуждение… дел Лощины.

— Дела могут подождать. А музыка — нет. Дорогая мисс Кэтрин, — повторил Майк уже спокойнее, обращаясь ко мне, — позвольте пригласить Вас на танец!

Напряжение висело в воздухе, как густой туман. Я смотрела то на одного, то на другого. Часть меня была в ужасе от этой конфронтации, но другая часть… задета. Возмущена этим тоном. Он что, запрещает?

И тогда я быстро приняла решение, чтобы наказать его за эту властность, чтобы вернуть контроль, и чтобы скрыть свое собственное смятение.

— Вы как раз вовремя! Я тут уже замерзала! — Мой голос прозвенел, как колокольчик, полный радостного облегчения.

Я легко проскользнула мимо окаменевшего Уорена и приняла руку Майка, одарив его не просто улыбкой, а целым сиянием. Таким ярким, какое Уорен не видел у меня никогда.

Краем глаза я поймала мимолетный шок в его глазах, уставившихся на мою руку на чужой руке, и Майк увлек меня обратно в шум и свет, хлопнув дверью.

Остаток вечера я провела, поддавшись головокружительной атмосфере, за что была бесконечно благодарна моему другу Майку. Теперь я могла его так назвать. Медовая настойка полилась рекой, Стражники угощали всех. Молодые давно скрылись от любопытных глаз. Дак более не отходил от Беатрис, которая потихоньку пришла в себя, после охватившего ее волнения.

На смену веселой музыке пришла медленная, и танцующие пары замедлили свои движения ей в такт. Мы с Майком стояли, прижавшись друг к другу и наслаждаясь этим теплым вечером. Майк нежно посматривал на меня, ничего не говоря, затем поймал мою руку и не отпустил, увлекая в сторону, где было темнее и пахло ночью.

Когда мы спрятались от посторонних глаз, нежным прикосновением двух пальцев к моему подбородку Майк повернул мою голову в свою сторону и, слегка склонившись, прежде чем страх или сомнение могли остановить меня, чуть коснулся моих губ своими. Он отстранился, посмотрел на мою реакцию и поцеловал меня второй раз. Теперь уже это был долгий поцелуй, который полностью окутал мои чувства своей нежностью.

Мир, будто, замер, вокруг ничего и никого не существовало, кроме нас, таких юных и неискушенных. Спустя долгие, как мне казалось, минуты мы смогли оторваться друг от друга и встретиться взглядами. Я была смущена, но, видя его такую искреннюю улыбку, не могла не ответить ему такой же. Мы соприкоснулись лбами, я улыбалась. А потом он привлек меня к себе, прижав к груди, и поцеловал в макушку.

— Ты знаешь, что ты — самое невероятное чудо, Кэтрин Динн? — сказал он мягким голосом, в котором чувствовалась улыбка. — Как же хорошо. Никто не придет за мной с ружьем, чтобы потребовать объяснений, — выдохнул он, и это было и странное, и забавное откровение одновременно.

— И никто не станет плести мне венок из полыни, чтобы очистить от твоего прикосновения, — в том же духе ответила она. — А Братство тебя не выгонит за то, что ты здесь со мной?

— А духи тебя не проклянут за этот поцелуй? — парировал он, но в его голосе не было вызова, только та же ирония.

— Нас и так завтра снова разведут по разные стороны. Что они сделают нам еще? Может и правда выгонят? — И мы рассмеялись, наслаждаясь моментом.

Мы не думали о завтра. У нас было только это «сейчас» под звездным куполом. Я запрокинула голову, подставляя лицо лунному свету, и мысленно послала привет тем, кого не было с нами. Они не могли быть рядом физически, но я была уверена: они видят. Они видят наше счастье. А я была счастлива в тот момент! Вдвойне, втройне, многократно счастлива до головокружения! Словно моя душа скинула с себя защиту и вырвалась наружу! Я отметила про себя невероятную красоту звездного неба в эту ночь.

И вдруг в нем мелькнуло лицо… да, совершенно точно это было лицо женщины, искаженное гримасой отчаяния. Я не знала эту женщину, но мне показалось, что это моя мать.

Эта мысль пронзила мои виски острой вспышкой боли, я схватилась руками за голову и начала оседать, теряя сознание… Последнее, что я помню, это как мое тело подхватывают обнимавшие меня руки.

Я очнулась уже в своей кровати. Лихорадка началась почти сразу, и сквозь этот жар прорвался сон — вернее, не сон, а живой кошмар, в котором лицо из звездного неба призывало беззвучным криком, заполняя собой все пространство до краев. Марта говорила, я несколько часов к ряду кричала и металась по кровати, заламывая руки. В своем мятежном сне я видела павших, горы павших и реки крови. Кругом все горело, лошади метались меж языков пламени. Это была Лощина, возможно, так она выглядела в ту ночь, когда наши родители отдали свои жизни за нее. Та женщина, красивая, с черными, развевающимися, словно крылья, волосами, что-то кричала мне, но я не могла расслышать ее из-за шума сражения. Я пыталась приблизиться к ней, но между нами все выше вырастали горы из павших, и она отдалялась все дальше. Мне приходилось ползти по мучающимся от боли воинам, они протягивали ко мне руки, цеплялись за подол моего платья, я вся была в их крови, а может это была моя кровь, так как я не чувствовала своего тела. Ноги и руки меня почти не слушались, горло сжало, голос пропал, а я все пыталась беззвучно докричаться до нее. Вдруг я заметила, что мы с ней стоим на Шаманке, она остановилась на самой вершине и указала рукой вниз, на раненных. Я проследила взглядом, куда она показала. Моему взору открылось жуткое зрелище: я увидела повешенного Стражника! Он висел спиной ко мне, так что я не видела его лица. Оцепенев от страха, я не могла отвести взгляд от этого безумия. Во мне все протестовало, но я ничего не могла сделать. «Жребий брошен» — яркой вспышкой промелькнуло в голове. И сразу же сотни голосов со всех сторон подхватили эти слова из моих мыслей и только повторяли: «Жребий брошен, жребий брошен…». И тут я услышала ее голос, голос моей матери: «Слушай свои сны», — прошептала она.

Я проснулась в холодном поту. Ночная рубашка была насквозь мокрой, передние пряди волос прилипли к лицу. Кожа под медальоном горела, так он нагрелся от ночного жара моего тела. Меня все еще била мелкая дрожь, но, кроме этой слабости и ломоты в костях, недомогания не было. Я с трудом села на кровать, оперевшись на нее руками, и попыталась собрать мысли в кучу, прокручивая одно за другим все события вчерашнего вечера.

— Так, хорошо. Это был всего лишь сон, — сказала я вслух, приободряя себя.

После этого я обвела взглядом дом. Все комнаты были пусты, видимо, я проспала много дольше обычного. Медленно спустив босые ноги с кровати, я ощутила спасительную прохладу пола, и мне стало легче. Побрела к чану, умылась ледяной водой, с жадностью заглотнула несколько горстей. Но духота не отпускала, сжимая виски. Нужен был воздух.

Когда я выбралась наружу, меня встретила та же пустота, только умноженная тишиной улицы. Ни одного Стражника на привычных постах. Ни одного жителя на улице. Такого не было никогда — будто из мира выдернули всех людей, оставив лишь декорации. Сердце не забилось — оно сорвалось в бешеную, хаотичную дробь, отдаваясь в висках набатом. Тук-тук. Тук-тук. Тук-Тук-Тук-Тук…

Я отправилась на поиски людей. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Земля уходила из-под ног, и я цеплялась за стены, за ограды, лишь бы не рухнуть. Вокруг царил хаос неприкрытой паники: опрокинутая телега, рассыпанное зерно, настежь распахнутые двери пустых домов. Словно все бежали, спасаясь от невидимого потопа.

И тогда впереди, в разрыве улицы, мелькнуло движение, и до меня донесся низкий, нарастающий гул — как ропот разбуженного улья. С каждым шагом он обрастал плотью: в нем прорезались отдельные крики, плач, резкие окрики. Казалось, что там собрались абсолютно все.

«Да что же, черт побери, там происходит?» — вырвалось у меня шепотом, который потонул в приближающемся гуле.

И тут толпа ахнула и разом смолкла, будто у нее перехватило дыхание. Сквозь наступившую гробовую тишину прорезался властный, звучный мужской голос.

— Жители Торра! — Прогремело над площадью. — Сегодня вы стали свидетелями вероломного предательства! Предательства, которое стоило жизни нашему брату, одному из избранных. Братство всегда было вам верным другом и защитником. Оно позволяло вам честно трудиться и вести достойную жизнь. И вот какую цену оно заплатило за лояльное отношение к побежденным! Такое не может и не должно оставаться безнаказанным. Виновные будут подвергнуты самому суровому наказанию. Охрана будет усилена на всех постах. На всей территории вводится режим военного положения на время проведения расследования.

Я наконец-то пробралась сквозь ряды застывших в оцепенении людей и различила говорящего. Леденящая уверенность сжала мне горло: этого седовласого мужчины еще вчера здесь не было, но я узнала его. Отец Томаса Грина. Остин Грин весь источал чужеродную, железную волю.

— Дело передано окружному Судье, — подытожил говорящий.

По толпе прокатился нервный возглас.

— Мистер Грин, мистер Миллер, прошу следовать за мной для получения дальнейших указаний, — он обратился к Томасу и Уорену, стоявшим все это время у него за спиной.

Тем временем Стражники, словно заведенные механизмы, уносили тело убитого товарища под черным покрывалом. А над площадью вздымалось деревянное сооружение с перекладиной, однозначно указывающей на его назначение.

Я озиралась по сторонам, ища среди окружающих меня людей хоть одно знакомое лицо, кто мог бы объяснить мне, в чем тут дело. Повсюду были только потрясение, опущенные глаза, сжатые кулаки. Толпа зашевелилась и начала растекаться с площади, унося с собой невысказанный ужас.

— Миссис Твин! О миссис Твин, пожалуйста, подождите! — Мой голос сорвался, когда я наконец узнала в отступающей толпе ее сгорбленную фигуру. — Ради всех духов, что происходит? Кого они унесли?

— Нет этому ни ответа, ни объяснения, — отозвалась она, смотря куда-то мимо меня. — Такие времена настали, доченька. Все из праха явились, туда же и уйдем. Убили его, деточка, ночью, а на рассвете уже вороны кружили. Пришли на свадьбу, а остались на похороны. Красивый был парень, добрый, искренний. Всегда поможет. Душа прямо по нему плачет.

— Но кто он?

— А, я не сказала? Стражник. — Она смахнула с глаз слезы нетвердым движением руки. — Сынок Гарри Филда. Майк Филд, доченька, Майк Филд. Бедный мальчик…

Все вокруг закружилось в безумном водовороте, сливаясь в одно разноцветное пятно. В ушах стоял страшный гул, сквозь который пробивалось одно-единственное имя, как пульс.

Майк… Майк… Майк…

Я зажмурилась, чтобы остановить это безумие, но имя лишь глубже врезалось в сознание, отзываясь внутри меня эхом на каждый удар сердца. Удары зашкаливали, душили, как удав, сжимающий жертву в кольцо.

Я застыла на месте, как вкопанная. Меня парализовало от макушки до пяток. Я чувствовала только, как по мозгу разливается горячее олово. Тело дрожало как от страшного озноба, хотя на улице было самое настоящее пекло. Казалось, небо рухнуло вниз, придавив меня к раскаленной земле. Разум отказывался верить в происходящее. Этого не может быть. Я не могу в это поверить.

«Майк… Я еще помню твой запах и прикосновения, а тебя уже нет. И я ничего не могу с этим сделать» — кажется, я бормотала вслух. Это я его убила… Мое внимание, моя близость сделали его уязвимым, заметным, это все проклятье моего рода! Если бы мы не встретились… Нет, эта мысль ведет в безумие.

Слезы хлынули из глаз, я прикрыла лицо руками, и будучи больше не в силах держаться на ногах, стекла на землю, отдавшись во власть беспощадного горя.

Жуткое, должно быть, зрелище я представляла собой в тот момент. Растрепанные волосы, наспех накинутое платье, грязные, босые ноги, трясущиеся руки, бегающий взгляд… Те, кто меня не знал, могли бы, пожалуй, принять за местную сумасшедшую. Но площадь так быстро опустела, что поставить диагноз было просто некому.

Не знаю, сколько я пробыла в таком состоянии. Помню, как вышла из оцепенения, когда мозг пронзила безумная мысль, что я должна увидеть тело. Я почти слышала, как в моем еще не оправившемся после ночной лихорадки мозгу заскрипели шестеренки. Мне немедленно нужно было собраться с мыслями. Куда могли унести тело?

Я резко сорвалась с места и помчалась в Лазарет, не разбирая дороги. До здания я добралась, вероятно, через полчаса, но ощущала этот путь как вечность.

Моей единственной мыслью был мистер Уиллис. Влетев в притихший коридор, я прямиком понеслась к его кабинету. За дверью меня встретил хаос: бумаги раскиданы по полу, дверцы шкафов распахнуты, словно в спешке или после грубого обыска. Его нигде не было.

Я бросилась к окну и вжалась лбом в прохладное стекло. Во внутреннем дворике копошились несколько Стражников. Они оккупировали вход на склад, откуда методично, как муравьи, выносили и складывали в ряд ящики с медикаментами. Один из них, похоже, составлял опись.

Увидев посторонних, я поняла — нужно привести себя в порядок. Вид растрепанной безумицы вряд ли расположил бы к ответам.

Я прокралась в каморку, которую делила с другими сестрами милосердия. Там, двигаясь с автоматической четкостью, я совершила ритуал превращения обратно в человека: смыла с лица грязные дороги слез, сполоснула в тазу пыльные ноги, надела белый фартук, убрала волосы в строгий пучок, втиснула ступни в туфли. Маска была надета.

И только тогда, впервые за день, подняла глаза на висящее на стене зеркало. И не узнала. Оттуда на меня смотрела незнакомка с лихорадочными глазами, ввалившимися щеками и губами, искусанными до крови. Я инстинктивно отмахнулась от этого изображения рукой, как от наваждения.

Силы внезапно покинули меня. Я опустилась на лавку под зеркалом, обхватила себя за плечи, пытаясь поймать в своих же объятиях хоть крупицу тепла. Но внутри была только ледяная, звенящая пустота. Взгляд скользил по знакомым стенам, безуспешно ища точку опоры, за которую можно зацепиться, чтобы не свалиться в эту пустоту окончательно.

И тогда в коридоре четко прозвучали шаги. Мое тело среагировало раньше мысли — я мгновенно сорвалась с места и оказалась у двери, натянутая как струна, готовая ко всему.

— Как я рада Вас видеть! — вырвалось у меня при виде мистера Уиллиса.

— Тише, тише! — Он прислонил толстый палец к своим губам, подавая мне знак замолчать. — Идите за мной и не шумите тут.

Я покорно отправилась за ним, глубоко пораженная его поведением. Мы спустились в подвал через узкую, едва заметную дверь в стене его кабинета, о назначении которой я раньше не знала. В подвале было темно и сыро, пахло землей, плесенью и чем-то кислым. Мистер Уиллис зажег факел и сунул его мне в руки, а сам тем временем принялся сгребать со стола в холщовый мешок бумаги и инструменты. Я услышала, как скребутся крысы в углу, и мне стало не по себе.

— Мистер Уиллис, что происходит? — спросила я полушепотом.

Он обернулся, будто впервые заметив меня, и, кажется, о чем-то задумался.

— Хорошая Вы девушка, мисс Динн. Поэтому я Вам скажу, а Вы слушайте внимательно: Лазарет теперь не то безопасное место, каким был раньше. Творятся страшные дела!

Он подошел на расстояние шага и, словно гипнотизируя взглядом, продолжил:

— Сегодня я занимался вскрытием бедолаги Филда, и знаете, что я обнаружил в его крови? Парализующий яд! Тот самый, который во всей округе хранится только на нашем складе для безнадежных больных. Так что мистер Филд был повешен уже мертвым. Его предали, а преступление обставили так, будто его застала врасплох как минимум дюжина крепких парней, иначе как бы ему накинули веревку на шею. Зачем? Не знаю и знать не хочу. Так что я умываю руки!

— Но… кто-нибудь брал у Вас ключ от склада? — осторожно спросила я.

— Ответ на этот вопрос будет стоить Вам жизни. Так что забудьте и мистера Филда, и меня, и всю эту историю. Выбора-то у Вас все равно нет. А я вчера перевелся в Фолк и отбываю сию же минуту. Счастливо оставаться в этом проклятом месте. — И он двинулся мимо меня к выходу.

— Мистер Уиллис… — Я не на шутку обеспокоилась. — Что теперь будет с Лощиной?

— Жребий брошен. Жребий брошен, — сказал он, дико вращая зрачками, и задул факел, после чего я погрузилась во тьму.

Весть о приезде окружного Судьи для расследования дела об убийстве Майка Филда повисла над Лощиной тревожным звоном. В Торре окружной Судья считался первым человеком в округе, в его юрисдикции находились финансовые дела, военные силы, вопросы безопасности, и обязанности председательствующего в суде. Стражники всех категорий стояли у подножия служебной лестницы, в то время как Судья занимал верхнюю позицию в глазах подданных графства.

Как вы понимаете, человек такого уровня был не частым гостем в захолустных окраинах Торра. Нам предстоял его визит впервые.

Недоумение смешивалось со страхом — никто не мог представить последствий. Во-первых, мы все привыкли к молодым Стражникам и новобранцам, населяющим нашу Лощину. Правящий центр был для нас абстракцией, далекой и почти мифической страной. Теперь же эта страна в лице Судьи сама шла к нам в дом, и мы не знали ни ее обычаев, ни ее нрава. Во-вторых, кто-то из Лощины убил Стражника. Это было нарушением не просто закона, а самого порядка вещей, установившегося со времен Кровавой ночи. Мы стали частью Братства, и это сосуществование, пусть и вынужденное, обрело хрупкую, но прочную форму. Не было ни мятежей, ни расправ. За все это время не погибло ни одного человека, будь он осажденный или Стражник, от руки другого. Законы Братства уважались и свято почитались, так как мы выросли на них. Даже Помнящие, хранители памяти об утраченном, позволяли себе лишь тихую ностальгию, живя в том же мире, по тем же правилам. В-третьих, … умершим был Майк Филд. И никто не мог себе представить, за что его могли убить.

Приезда Судьи ожидали в ближайшее время. Сам факт его спешного выезда говорил красноречивее любых указов: происшедшее в Лощине сочли не просто преступлением, а прямой угрозой устоям всего округа.

А тем временем Лощину перекраивали на новый, жестокий лад. Вводилось военное положение. По периметру поселений, словно ядовитые ростки, вгрызались в землю высокие бревенчатые частоколы с заостренными кольями — чтобы ни один закоулок не ускользнул от всевидящего ока постов. На площади, наводя немой ужас, высилась грубо сколоченная эшафотная площадка, еще пахнущая сырой древесиной.

Повсюду — проверки. Стражники вламывались в каждый дом, заглядывали под каждую телегу, выискивая нарушения. Нас пасли на работах, как скот. С рынка исчезли все излишки, остались лишь унылые товары первой необходимости. Сделать пару шагов, не наткнувшись на вооруженную до зубов фигуру в форме, стало невозможно. Под запретом оказались любые скопления, любое веселье — все, что напоминало о жизни вне расписания.

Нас втиснули в жесткие, как стальные тиски, рамки режима. Подъем. Работа. Дом. Отбой. Каждый переход от пункта к пункту сопровождался конвоем — длинными, безмолвными шеренгами. Опоздание, непогашенный очаг, лишняя остановка — любая, самая малая провинность вела прямиком на допрос. Система ловила каждое отступление, каждое движение не в такт, и давила его мгновенно, без раздумий. Прежняя жизнь, с ее неспешным ритмом и тихими радостями, была объявлена вне закона.

На смену зною пришли дожди. Солнце покинуло Лощину, небо намертво заволокло тучами. Даже в редкие перерывы, когда дождь переставал лить, воздух оставался промозглым до самых костей. Я куталась в шаль, но ничто не могло согреть меня, так как сердце разрывалось на части.

Теперь путь к Лазарету превратился в унылое странствие. Но даже этот холодный маршрут оказался преддверием покоя по сравнению с тем, что ждало меня внутри.

Меня поразила тишина, царившая теперь в Лазарете. Едва я успела скинуть промокший плащ, как передо мной выросла, словно из самого мрака, Элеонора. Она стояла, надменно скрестив руки, и, надо заметить, существенно переменилась с тех пор, как я видела ее в последний раз в роли невесты. В ее осанке теперь была не просто надменность, а как будто даже власть.

— Ты опоздала, — отрезала она, не оставляя места для возражений.

— Я осмотрю тебя через пять минут, просто переоденусь. Пожалуйста, Эли, не сегодня, — голос мой звучал устало. — У меня был тяжелый день.

Я попыталась пройти мимо.

— Для тебя я — миссис Грин. Ты, кажется, не поняла, что я здесь делаю. — Она вытаращила на меня глаза, в которых плясали злые искорки.

— Видимо, так, — пробормотала я в полном недоумении.

— С сегодняшнего дня я руковожу Лазаретом вместо мистера Уиллиса, — победно изрекла она и сделала паузу, смакуя эффект своих слов. — Так что живо за работу, пока я не передумала тебя здесь держать.

Она упивалась этим. Я буквально видела, как она ждала этой минуты, репетировала фразы, подбирая самые ядовитые.

— Это не в твоей компетенции решать, где мне работать, Эли! Ой, простите, «миссис Грин»! Мы сами выбираем, чем хотим заниматься.

— Ха, а ты оказывается глупее, чем я думала. Забудь, что было раньше. Забудь, что вы что-то решали. Теперь мы решаем, что вам можно, а чего нельзя. Все изменилось, оглянись вокруг! Тебе даже шагу ступить не дадут без нашего разрешения!

— Кто это — «мы»?

— Мы — это те, кому ты будешь подчиняться до конца своих дней. Мы — это Братство. Мы — те, кто сделает твою жизнь адом, те, кого ты будешь умолять о смерти, как о милости. Да, кстати, о смерти, — ее голос стал сладким, как яд, — я отпустила всех сестер на панихиду по твоему дружку. Так что работать будешь ты. Приступай. Запереть входную дверь! — крикнула она Стражнику и удалилась, не оборачиваясь.

Это был удар ниже пояса. Точно рассчитанный и попавший в самую цель. Панихида… сегодня. Теперь они все держат в тайне. Я должна попасть туда, во что бы то ни стало. И в этот миг отчаяния в голове моей, словно вспышка, возникла мысль — безумная, дерзкая, единственно возможная. Наследие мистера Уиллиса. Мне нужно было обратить этот хаос в свою пользу.

Я взбежала по лестнице и проскользнула в бывший кабинет мистера Уиллиса. Элеонора, судя по всему, еще не успела в нем обосноваться — сначала она решила стереть все, что напоминало о прежнем хозяине. Комната была пропитана едким запахом гари, доносившимся со двора, где сжигали кипы бумаг и обломки старой мебели. Уверенным движением я нащупала в стене потайную дверь, она беззвучно поддалась, впустив меня в сырой, неприветливый подвал.

В полутьме, почти на ощупь, я принялась искать тот самый проход, через который скрылся мистер Уиллис. Пальцы скользили по холодному камню, пока глаза не привыкли к подземному мраку, и я не разглядела узкую щель в кладке.

Выход был в идеальном месте — в глухом тупике, заваленном бочками. Сделав несколько шагов в сторону, я растворилась в гуле оживленной улицы, слившись с толпой, стекавшейся к зеленому холму. Я успела. Народ только собирался.

Я пришла, чтобы попрощаться с моим дорогим другом. Но нам не дали даже взглянуть на него в последний раз. Его уже спешно предали земле, без свидетелей, в чужой, невысказанной тишине. Священник пробормотал молитву над свежей землей. Стражники дали сухой залп в серое небо. Нам позволили лишь бросить по цветку.

Как этого было мало! Как он заслуживал большего — воспоминаний, слез, живых слов. Но никто не сказал ни слова о том, каким он был. И все, что от него осталось, — это скупые буквы, высеченные на грубом камне: «Майк Гарри Филд. Наш друг и брат».

Словно и не было всей его жизни — ни улыбки с ямочками, ни веселой искорки в глазах, ни растрепанной шевелюры… Словно он и был всего лишь этими словами: друг, брат. И точка. Без дат, без «любимого», без «вечной памяти». Просто — был. И больше — нет.

С гневом и презрением к этому фарсу я подняла глаза и медленно провела взглядом по собравшимся. Лица были словно вырезаны из одного куска усталого дерева: опущенные взгляды, сжатые губы, выражение не столько горя, сколько сдержанности. Здесь были должностные лица, коллеги по службе, соседи и все, кому положено было прийти. Их скорбь была тихой, казенной и пустой. В ней не было Майка. Не было того парня, который мог рассмешить целую улицу.

И тут мой взгляд, скользя по этим безликим фигурам, наткнулся на него.

Уорен Миллер.

Он стоял в первом ряду, лицом к лицу со свежей могилой и его невозможно было не заметить. Потому что в то время как все остальные изображали приличествующую моменту скорбь, на его лице была высечена подлинная, глухая ярость, которую он даже не пытался скрыть. Он смотрел прямо на ту грубую каменную плиту, не моргая, будто пытался взглядом прожечь эти буквы насквозь. Его скулы ходили ходуном под кожей, челюсти были сжаты так, что выступали жесткие бугры. Руки, опущенные вдоль тела, были сцеплены в замок перед собой — пальцы впивались в тыльные стороны ладоней, белея от напряжения. Все в нем кричало о сдерживаемой буре.

И в этом немом, напряженном состоянии я прочла не просто горе. Я прочла то же самое, что бушевало и во мне. Не смирение, а глухое неприятие. Не покорность судьбе, а немую, всесокрушающую ярость от жалкой несправедливости всего происходящего. Он, казалось, выражал ту самую эмоцию, которую я давила в себе, — презрение к этой спешке, к этой фальшивой тишине, к этому безликому камню вместо живого, смеющегося парня.

Как странно. Он, всегда такой циничный, такой отстраненный, сейчас был единственным, кто горел подлинным, честным огнем, что обжигал его изнутри. Он не видел меня. Весь его мир сузился до этой каменной надписи и невысказанной несправедливости.

И в этот миг, через весь ряд спин и все наше сложное, колючее прошлое, я почувствовала неожиданную, острую связь. Не привязанность. А понимание. Мы были по разные стороны почти во всем. Но в этой тихой, яростной скорби за светлого человека, которого мир не оценил, мы стояли на одной стороне.

И вдруг, против воли, память нанесла ответный удар.

Мне вспомнился один, казалось, уже позабытый эпизод. Это было так давно, словно в другой жизни. Я сбежала из-под присмотра, прихватив разноцветные склянки, чтобы поймать бабочек, порхавших над лугами, будто ожившие лепестки. Помню, как, задыхаясь от смеха, я носилась по поляне, и в какой-то момент столкнулась с мальчишкой так, что полетела на землю. А он — просто повалился рядом, будто это и было главной целью нашей игры.

Когда приступ смеха начал стихать, я воскликнула:

— Посмотри, какое красивое небо, Уорен! — Я тыкала пальцем вверх. — Мне кажется, это облако похоже на маму! Такое же красивое.

— Ты ее помнишь? — отозвался он и развернулся в мою сторону, оперевшись на локоть.

— Помню, но не уверена, что именно такой она и была. — Мне стало немного грустно, как было всегда, когда я думала о маме. — Я часто представляю ее себе. Ее образ. Он довольно размыт, и я думаю, что отчасти это плод моего воображения.

— Как-то это грустно. — Ему передалось мое настроение, он поднял взгляд обратно в небо, укутанное спешно проплывающими облаками. — А я вижу чертополох. Это ты. Ты — дикий горный чертополох.

Слово было грубым, и я не могла понять — зачем он выбирает что-то колючее и невзрачное, когда кругом полно прекрасных луговых цветов.

— Чертополох колется, — пробормотала я, пряча эмоцию за плоской интонацией.

— Именно поэтому и выживает, — сразу же ответил он без малейшей паузы. — И в нем есть суровая красота. Та, что о себе не знает.

Я тогда подумала, как это странно — разглядеть красоту в том, что всеми силами отталкивает от себя весь мир. И решила разрядить атмосферу.

— Ну, зато в другом облаке я вижу барашка!

— А я вижу лучника, он натянул стрелу и вот-вот выстрелит в какое-то животное… — Он задумчиво прищурился. — А, так это же твой барашек!

Мы залились смехом.

— Прекрати! Не трогай этого милого барашка! — Я по-детски надула губы.

— Если ты попросишь, то не буду, — вкрадчиво произнес Уорен.

— Я прошу, — сказала я и одарила собеседника милейшей улыбкой.

— Ну, просто попросить недостаточно, знаешь ли.

Он опять начал корчить из себя взрослого.

— Хм. Что же я могу для тебя сделать? — подыграла ему я.

— Поцелуй меня.

Он сказал это негромко, почти на выдохе, но слова прозвучали четко. Не как просьба, а как констатация желания.

— Ох, Уорен, — я немного смутилась, — опять ты со своими шуточками!

— Я не шучу, Кэти. И никогда не шутил.

Он повернул голову, и его взгляд, серьезный и тяжелый, поймал мой — растерянный и испуганный.

— Почему ты улыбаешься? — спросил Уорен, не отрывая взгляда.

Улыбка тут же застыла на моих губах. Я не заметила, что улыбаюсь — это был нервный, бессмысленный рефлекс.

— Как думаешь, нам попадет за сегодняшнее? — Быстро, почти сбивчиво, перевела я разговор, пытаясь вернуть его в безопасное русло.

— Кэти, — его голос стал низким и твердым, почти металлическим. — Со мной тебе не о чем волноваться. Запомни это раз и навсегда.

Он не просто нахмурился. Он разозлился.

— Знаешь, мне сегодня приснился кошмар. Я увидела свой день рождения, мама и папа живы. Они устроили большой праздник, собрались все соседи. И вдруг все замолчали. Я обернулась посмотреть, куда все смотрят. И я увидела его. Шамана! Он медленно шел, звеня побрякушками, и смотрел на меня. Он был такой древний… И я знала, зачем он явился — за мной, чтобы я стала его женой! Я посмотрела на родителей, а они улыбались! Это было так ужасно, Уорен! Я кричала, а тебя не было рядом, чтобы меня защитить!

Он молча взял мою руку в свою, сжимая так, будто пытался удержать от падения.

— Послушай, я расскажу тебе одну историю, которую мне рассказал отец. В Кровавую ночь он был последним, кто видел твою мать. Умирая, она сказала ему, что любой, кто прикоснется к ее дочери силой и разбудит злость вашего рода, будет проклят. Когда отец увидел у тебя медальон, он понял, кто ты. Все Стражники знают эту историю. Так что даже если меня не будет рядом, вряд ли кто-то рискнет проверить на себе проклятье потомственной шаманки. Но я всегда буду рядом.

Тишина повисла между нами. Но в ней уже созрела ужасная догадка.

— Это… он убил ее? Твой отец? — выдохнула я, и мир вокруг поплыл.

— Она же была шаманкой! — Его голос сорвался, в нем зазвенела отчаянная защита.

— То есть ты на его месте тоже убил бы меня?! — Я вскочила на ноги от настигшего меня шока.

— Если бы что? Если бы ты стала шаманкой? — Он тоже поднялся, его скулы белели от напряжения.

— Да! Если бы! — бросила я ему в лицо.

В этом крике была вся моя надежда, сжатая в два слова. Надежда на то, что он единственный, кто видит истинную меня. Дочь древнего рода, который не вычеркнуть из своей крови. Кто чувствует ту же связь с этим местом, что и я, только молчит о ней. Я вложила в этот крик все свое отчаяние, которое не смела произнести вслух, боясь отпугнуть его навсегда: «Пойми же! Произнеси это сам! Скажи, что ты знаешь, кто я на самом деле!».

— Здесь и гадать не нужно, что было бы. Будь ты шаманкой.… — Его голос сорвался, когда он увидел, как меркнет свет в моих глазах. — Но… Кэти! Постой! Ты услышала не то, что я хотел тебе сказать!!! КЭТРИН!

Он кричал мне вслед, но я уже была далеко от него…

А потом он пришел ко мне, впервые после того, как надел форму. С багровым синяком под глазом — свидетельством того, как далеко зашел конфликт с отцом. И главное — как он закончился. Не его победой. Не бунтом. А этим синяком и этой предательской формой.

— Кэтрин, — его голос был тихим. — Хватит. Хватит делать вид, что меня не существует.

— А ты разве существуешь? — Я попыталась пройти мимо, но он преградил путь.

— Я делаю то, что должен! — Вспыхнул он, и его глаза, черные, как грозовое небо, метнули искры. — Кто, по-твоему, должен следить, чтобы стражники не переходили черту? Кто передаст еду старикам?

— О, герой! — Я закинула голову. — Значит, ты теперь в их стане, чтобы «смягчать удар»? Удобная правда. Легко спать, когда совесть так ловко устроена.

Я видела, как сжимаются его челюсти. Он был зол. По-настоящему зол. Но не на меня — на все это: на свою форму, на отца, на пропасть между нами.

— Ты ничего не понимаешь! — почти крикнул он, отчаянно сгребая рукой волосы. — Тебе легко судить, стоя тут, в своей праведной обиде! У тебя есть выбор, кем быть?

— А у тебя был! — сразу же выпалила я. И тут мой взгляд скользнул по его руке. По шраму на костяшках пальцев — тому самому, что он получил от удара в челюсть Томасу за слово «шаманка». А теперь сам стал таким же.

Его гнев потух, сменившись какой-то томительной усталостью.

— Забудь, — хрипло произнес он. — Забудь, как было. Теперь все иначе.

Он резко развернулся и зашагал прочь, его прямая спина казалась непробиваемой броней.

Тогда, глядя ему вслед, я боялась этой новой, чужой силы в нем. Потом боялась той ярости, что он излучал при каждой нашей встрече. А сейчас я больше всего боялась сомнения — а что, если под этой броней может жить тот мальчик? И что, если он страдает сильнее, чем я?

Но это сомнение было той сырой гнилью, что чуть не начало разъедать мою решимость изнутри.

И я его тут же задавила в себе. Как чертополох.

Глава 2. Колокольчик круглолистный

Я стояла во дворе Лазарета, подставив лицо и плечи под неожиданно пробившиеся сквозь мрак ласкающие лучи полуденного солнца. Воздух, еще минуту назад тяжелый от влаги, теперь искрился мириадами мельчайших радуг в испаряющихся каплях. Закрыв глаза, я пыталась представить себя лежащей на зеленой поляне, как в далеком детстве. Я ощущала острую потребность в моих утренних прогулках, прямо изнывала от желания снова раствориться в природе: прилечь на траву, вдохнуть ее горьковатый запах, прикоснуться ладонями к ледяной глади ручья, сбежать куда-нибудь в самую чащу дикого, непроходимого леса. Туда, где не нужно притворяться, где можно дать волю чувствам, которые душат изнутри, — выплакать их, выкричать в пустоту, позволить себе наконец разбиться на осколки. Но в условиях нового режима это было немыслимо. «Пока не завершится расследование…» — эта фраза висела в воздухе железным занавесом, отрезая даже призрачную надежду на побег.

Сколько прошло времени, с того момента? Месяц? Кажется, я потеряла счет времени. Дни, недели были похожи одни на другие, слились в одно пятно, ничего не менялось, ничего не происходило, что могло бы вывести меня из этого оцепенения. Я абстрагировалась ото всех. Я не могла вспомнить, когда в последний раз улыбалась чему-то, кроме своих призраков в памяти.

Мимо периодически проходили Стражники, спрашивая, куда, что поставить на складе. Прибыла новая партия лекарств.

В то же самое время в кабинете Элеоноры Грин с новой, дубовой мебелью, предоставленном теперь прибывшему Судье, за неимением чего-то более подходящего для персоны такого уровня, накалялась атмосфера.

Судья прохаживался вдоль окна, начиная выходить из себя.

— Первое преступление за двенадцать лет, а Вы говорите мне, что ничего особенного не заметили?! Поразительно! Что Вы выяснили за прошедший месяц?

— Мы составили список подозреваемых, сэр, — ответил Томас.

— Ваш отец был бы недоволен Вами, мистер Грин.

Томас злостно сжал зубы, упоминания об отце всегда заставляли его кровь вскипать.

— Перед его отбытием у нас с ним состоялась занимательная беседа относительно Вас и вашего будущего на службе. Он не питает больших надежд на Ваш счет, и я начинаю догадываться почему. Промах в этом деле может оставить Вас здесь навсегда.

Судья давил на ранимые места Томаса, будто знал его с детства.

— Принесите все, что собрали по делу. А от Вас, Миссис Грин, я хочу получить отчет о результатах вскрытия тела.

Семейство Грин поспешно скрылось за дверью, получив мотивации куда больше, чем требовалось.

Когда все вышли, он остался наедине с Уореном Миллером.

— Мистер Миллер, с кем в ночь убийства последний раз видели мистера Филда? — Теперь весь его напор достанется ему одному.

— С мисс Кэтрин Динн, сэр, — хладнокровно ответил Уорен.

— Опишите мне ее, — потребовал Судья.

— Осажденная. Девятнадцать лет. Дочь потомственной шаманки. Работает в Лазарете. — Уорен был немногословен.

— Как хорошо Вы ее знаете? — Он вонзил в Уорена острый взгляд.

— Достаточно, — все тем же тоном ответил допрашиваемый.

— Она вызывает у Вас подозрения? — Голос Судьи сделался мягче.

— Нет, сэр. — Уорен был непоколебим.

Судья обернулся, изучая выражения лица Уорена. Последний смотрел прямо перед собой, скрестив руки за спиной. На редкость он был абсолютно спокоен.

— Расскажите мне, при каких обстоятельствах Вы их видели вместе в тот вечер.

Судья снова отвернулся в окно, как будто собеседник сам по себе не представлял для него ни малейшего интереса.

— Они танцевали, — Уорен сказал это нехотя и тут же попал под пристальный взгляд Судьи. — Больше я их не видел.

— У нее мог возникнуть мотив, если он применил силу… Плюс есть доступ к складу медикаментов… — начал размышлять вслух Судья, подначивая Уорена выйти из состояния равновесия.

— Это исключено, я уверен, — резко оборвал его Уорен.

— С чего такая уверенность? — сразу же накинулся на него Судья. — Возможно, она Вам не безразлична? — спросил он более мягко.

Уорен метнул удивленный взгляд на Судью.

— Простите, сэр?

— Просто ответьте на вопрос. — Он увидел замешательство на лице Уорена. — Должно быть, она красива?

— Вы только что смотрели прямо на нее, сэр. Это она стоит во дворе.

Судья снова повернулся к окну и посмотрел на девушку, обратившую руки и лицо в сторону солнца. Глаза ее были закрыты, и она улыбалась. Было похоже, что она безмятежно принимает солнечные ванны. Он о чем-то задумался.

— Приведите ее ко мне на допрос завтра утром. А пока отчитайтесь о предпринятых мерах по усилению режима.

Получив возможность действовать, Уорен сразу же направился к нам. Он подошел к дому как раз в тот миг, когда смолк последний звук горна, возвещавшего отбой.

— Кэти! Кэтрин! Где ты, черт возьми? — прошептал он, пытаясь найти в темноте мою комнату.

— Мистер Миллер! Что Вы здесь делаете?! Вам нельзя сюда! — шикнула Марта и преградила ему путь.

— Марта, извини, но, если ты дорожишь Кэтрин, ты обязана меня впустить.

— Что Вы такое говорите? Именно потому, что я дорожу моей девочкой, я Вас к ней и не подпускаю!

— Уорен?! — Я вышла на шум и остолбенела.

— Еще секунда — и Марта вцепилась бы мне в горло, — пробормотал он, но в его голосе звучало скорее одобрение, чем досада.

— Кэти, солнышко, я… — залепетала Марта, бросая на него испуганный взгляд, — я могу позвать на помощь!

— Не нужно, Марта. Мне ничего не угрожает. — Я перевела взгляд на Уорена, требуя подтверждения. — Верно?

Он коротко кивнул.

— Прикрой нас. И никому ни слова.

Молчаливым жестом я пригласила Уорена в свою комнату. Мы остались один на один в крохотном пространстве, где единственным местом была моя узкая кровать. Вспыхнувшее пламя свечи выхватило из мрака его напряженное лицо. Теплый свет заколебался, и маленькая комната медленно наполнилась густым, сладковатым запахом плавящегося воска — запахом тайны, доверия и чего-то безвозвратно меняющегося.

— Как в старые, добрые времена, — печально сказал Уорен.

— Что, что ты вообще тут делаешь? — Я настолько была потрясена его визитом, что это единственный вопрос, который пришел мне в голову, — Случилось что-то ужасное? — Вдруг меня подхлестнула легкая паника.

— Пока нет, Кэти. Кэтрин. Но может случиться. Ты должна быть осторожна. Я пришел доложить, что Судья вызывает тебя на допрос. — Его тон сразу стал официальным.

— Судья?! Но зачем?! Когда?

— Завтра утром я должен отвести тебя к нему. Он принимает в кабинете Элеоноры. Ты последняя, с кем видели Майка, поэтому формально ты в списке подозреваемых. Формально! Пока тебе нечего бояться, но ты должна продумать каждое слово. Он, как бы это сказать… видит людей насквозь, но… если ты будешь ИЗЛИШНЕ откровенна…, есть все основания опасаться за твою судьбу.

— Что ты имеешь ввиду? Я… я ничего не знаю!

— Я просто решил тебя предупредить.

— Ты все видишь в черном свете! Ты как тьма, стоит тебе появиться… Лучше оставь меня одну.

Его широкая спина на миг заслонила тусклый свет. В его глазах плескалась какая-то темная вода из той самой фирменной жгучей злобы, которую он сдерживал напрягшимися кулаками.

— Тьма? Да, Кэтрин. Я — твоя тьма. — Каждое слово было отчеканено, как пуля. — Та, что всегда рядом, когда гаснут все огни. А насчет «оставить тебя одну»… Ты захочешь быть одна ровно до того момента, пока тебе не понадобится помощь, чтобы выломать решетку или свернуть шею стражнику. Вот тогда ты про мою тьму и вспомнишь. И, уверяю, будешь ей очень рада.

Он уже собирался уйти, но задержался на секунду, бросив через плечо последний острый взгляд. Уголок его рта, как всегда, дернулся.

— Сладких снов, «принцесса».

И Уорен вышел, оставив меня наедине с моими страхами и повисшим в воздухе чужим словом, которое он вернул мне, как удар под дых, после тех танцев.

Этой ночью я почти не сомкнула глаз. Я думала, что я должна сказать, а чего не должна… Чем мне грозит откровенность или что будет, если Судья раскусит, что я что-то не договариваю. Уорен предупредил меня о проницательности Судьи, значит, я должна учитывать это. А еще… кажется, он пригрозил мне… Самое ужасное, что я ничего не помнила с того момента, как мы с Майком поцеловались, а мои попытки «распутать клубок» так ни к чему и не привели. Я решила, что расскажу все, о чем меня спросят, и будь, что будет.

За ночь я всего пару раз погрузилась в забытье. Так как я многократно прокручивала в голове события тех дней, пытаясь вспомнить хоть что-то, я вспомнила сон, который приснился мне накануне убийства Майка. Всю ночь я видела обрывки этого сна: мать ведет меня за собой и хочет что-то сказать, но я ее не слышу… я все пытаюсь к ней приблизиться, но никак не получается… вот я вижу нас на Шаманке… Я понимаю, что это сон, что я его уже видела и знаю, что будет дальше: она показывает рукой на повешенного Стражника… Но на этот раз я не просыпаюсь от неожиданности. Я смотрю на нее, она не исчезает, хочет еще что-то сказать, я это чувствую. Но она просто остановилась перед входом в заброшенную шахту на Шаманке и не двигается. И перед тем, как пробудиться, я слышу ее голос: «Слушай свои сны».

Наутро я встала сама не своя. Щеки и губы горели, глаза сверкали странным блеском, а я еще должна была предстать перед Судьей в достойном виде.

Меня хватило только на выбор не броского, серого, довольно строгого платья и на то, чтобы кое-как уложить волосы дрожащими пальцами. Собрав влажные от нервной испарины пряди у лица, я с силой вонзила в них заколки. Боль была тупой и желанной — хоть какое-то подтверждение, что я все еще могу что-то контролировать. Получилось неровно, несколько прядей выбилось сразу, но главное было сделано: открытая шея дышала, а горячей кожи щек больше ничего не касалась. Я хотела как можно скорее оказаться перед Судьей, лишь бы закончить это томительное ожидание.

Когда ждать конвоя одной стало невмоготу, я разбудила Марту. Предупредила ее коротко, без эмоций, как зачитывают приговор: «Меня ведут на допрос». И увидела, как сон слетает с ее лица, сменяясь живым, человеческим ужасом. Ее тревога, отраженная в широких глазах, стала зеркалом моего собственного страха, который я так тщательно пыталась подавить. Теперь он был снаружи, и от этого стало еще беспокойнее.

Спустя час наконец-то пришел Уорен. Он был угрюм и молчалив, лицо его выражало глубокую степень озабоченности. Таким он мне был куда привычнее, чем вчера в моей комнате.

Мы молча двинулись в путь, где каждый был погружен в свои мысли. Звук наших шагов отдавался чересчур громким эхом. Я ловила себя на том, что шагаю чуть быстрее, стараясь не отставать от его широкого шага, и тут же сознательно замедлялась. Не буду бежать за ним. Не буду.

Когда мы подошли к Лазарету и поднялись в кабинет, там еще никого не было. Уорен, не глядя на меня, кивнул на гостевой стул у стола. Короткий, служебный жест.

— Судья сейчас подойдет.

Это все, что он сказал мне, прежде чем уйти и оставить меня одну. Ни «как самочувствие?», ни «не волнуйся». Даже вчерашняя злоба была хоть каким-то откликом, признанием моего существования в его картине мира. А это была пустота. «Мог бы, черт возьми, проявить хоть долю человеческого участия. Хотя бы формально. Хотя бы для приличия», — пронеслось в голове с внезапной, жгучей обидой.

Нет. Замолчи. Ты ничего от него не ждала. И не ждешь. Участия не будет. Судья сейчас подойдет, и это все, что имеет значение.

И сколько может длиться это «сейчас» в его понимании? Минута? Час? Вечность? Злость накатывала волнами. Он ушел, оставив дверь открытой, как будто от этого одиночество должно стать меньше. Я перевела взгляд с двери на пустую стену перед собой. В ушах снова предательски зазвучали эти три слова, сказанные таким безразличным, констатирующим тоном. Они отрезали что-то, о существовании чего я не желала признаваться даже самой себе.

В томительном ожидании протекали минуты. У меня затекла спина от неподвижности и я, не выдержав, встала и подошла к окну. Во дворе никого не было. Я стояла так прямо, как только могла, но колени под платьем дрожали, и от этого дрожания я злилась на себя еще сильнее. Я смотрела в одну точку, на трещину в подоконнике, и пыталась думать только о ней: трещина идет вправо, потом вниз, как ручей на карте…

— Мисс… Динн. Кэтрин Динн. Доброе утро, и присаживайтесь, — послышался четкий мужской голос у меня за спиной.

Я обернулась и увидела говорящего. Увидела Судью.

— Да, сэр, — пролепетала я дрогнувшим от внезапности его появления голосом.

На мгновение он остановился, изучая мое лицо.

— О чем Вы сейчас подумали? Когда увидели меня? — Вопрос, который я, пожалуй, меньше всего ожидала услышать.

— Я… подумала, что вы, пожалуй, первый человек, которому удалось так беззвучно пройти по деревянному полу, — не задумавшись, выпалила я, и мое лицо залилось краской.

— Что ж, ответ принимается. — Он слегка улыбнулся. — Рад, что Вы искренно отвечаете на вопросы, это упростит нам задачу и сэкономит время.

— Я тоже рада. — Я сегодня сама не знаю, что говорю! И, одумавшись, добавила, — Сэр.

Он снова улыбнулся.

— Вам что-нибудь нужно? Воду или если Вы голодны…

— Вы предлагаете мне завтрак, сэр? — я вытаращила на него удивленные глаза.

— А Вы к чему готовились? Что Вас здесь будут бить палками? — сказал он совершенно невозмутимо.

— Была и такая мысль, — автоматически ответила я, чем снова вызвала у него легкую улыбку.

— Кажется, я начинаю понимать Вашего воздыхателя.

Если бы он не сказал это абсолютно серьезно, я подумала бы, что он насмехается надо мной.

— Какого воздыхателя, сэр? — искренне спросила я.

— Какого из них, Вы хотите спросить? — переспросил он с не сходящей с лица улыбкой.

— Да… то есть, нет, конечно! — Я окончательно растерялась.

— Давайте пока поговорим о том их них, который погиб месяц назад, его звали Майк Филд. Расскажите мне о ваших отношениях.

Я почувствовала потребность защитить свою честь.

— Отношениях, сэр? Что Вы имеете в виду?

— Вы отрицаете, что между вами что-то было? — он отвечал вопросами.

Я потупила взгляд в пол.

— Нет, я… я не отрицаю, то есть… я не знаю, что Вы имеете в виду под отношениями. Мы дружили, да… Он был мне глубоко симпатичен, ему невозможно не симпатизировать, любой местный это скажет… но… отношения… ничего такого, чтобы мы где-то задержались вместе, ночных свиданий и всего такого, ну Вы понимаете… — Я чертила на полу воображаемые круги носком туфли, и тут я почувствовала, как правда раздирает мне горло. — Мы только поцеловались и все, — и выпалив это, мне захотелось сбежать.

Я украдкой посмотрела на дверь, прикидывая расстояние до нее.

— Итак, вы поцеловались.

Холодный голос вернул мое внимание обратно. Я бросила на Судью несмелый взгляд и снова покраснела.

— Что потом? В тот вечер?

— Сэр, извините, мне неловко это обсуждать. Он все-таки умер. — Но взглянув на его настойчивое выражение лица, я сразу же продолжила. — Потом я упала в обморок и проснулась уже утром.

— Он так хорошо целуется, что девушки падают в обморок?

Я бросила на него изумленный взгляд. Это было просто поразительно, меня подозревают в убийстве, а Судья… он что, шутит?!

— Вы говорите о Майке в настоящем времени, сэр, — я решила попробовать перевести тему.

— Стараюсь уважать Ваши чувства. — Он оторвал от меня взгляд и подошел к окну.

Я попыталась скрыть желание расплакаться прямо здесь, при нем. Но голос Судьи, когда он снова заговорил, потерял сухую официальность.

— Вы здесь только по той причине, что последней видели мистера Филда живым, — сказал он, по-прежнему изучая вид за окном.

— Но я и мертвым увидела его последней, — тихо проговорила я себе под нос.

— Хм. Возможно, вы заметили что-нибудь странное в тот вечер, постарайтесь вспомнить. Может быть, мистер Филд сказал Вам что-то… — он сделал паузу, призывая меня продолжить.

— Мы почти не разговаривали.

Судья медленно развернулся в мою сторону, и я снова смутилась.

— Не потому, что мистер Филд хорошо целуется, то есть он хорошо целуется… — я запнулась, ругая себя за этот поток информации. — Просто это был единственный вечер, когда между нами что-то было, мы не делали этого раньше. — Черт, я снова ляпнула не то!

— Мисс Кэтрин, беседа с Вами доставляет мне несказанное удовольствие! — Он не удержался и из его груди вырвался короткий смешок. — Это самый приятный допрос из всех, что я вел, а их, как Вы понимаете, было много.

Я начала сердиться на себя за глупость и кусать губу.

— Ох, пожалуйста, только не вносите поцелуй в протокол! — Я закрыла лицо руками, страшась одной только мысли, что Стражники узнают про наш поцелуй. — Я… я не отступила. А теперь он мертв. Из-за этого. Из-за меня! Это я его убила!

Судья замер на месте и выжидательно посмотрел на меня, а я на него через щели между моих пальцев, которыми все еще закрывала глаза.

— Вы его убили? — повторил Судья, и в его голосе не было ни ужаса, ни гнева, лишь холодная, аналитическая ясность. — Каким же образом? Выстрелили? Ударили ножом? Отравили травой?

Его вопросы, такие конкретные и чудовищные в своем спокойствии, обрушили мою истерику. Я замерла, дрожа, и из моей груди вырвалось нечто среднее между рыданием и смешком.

— Я… я дочь шаманки! Меня считают проклятой! Все, кого я касаюсь… все, кого… — я не могла договорить, так как меня душили собственные же мысли. — Он просто поцеловал меня! И его убили! Понимаете? Я его поцеловала, и его убили!

Я сумбурно пыталась объяснить Судье законы мироздания, которые были вписаны в мою кровь, но, кажется, он не увидел причинно-следственную связь в моих доводах.

Судья медленно выдохнул. Он отодвинул со стола стопку бумаг, присел на край и сложил руки перед собой. Его движение было настолько размеренным, что оно само по себе привнесло в комнату порядок. Когда он снова начал говорить, его голос был тише и мягче.

— Мисс Динн. За поцелуй в темном углу — даже с врагом — не убивают. За такое могут бранить, порочить, лишить общества. Но не убить. Убивают за другое. За долги, за измену, за землю, за тайну или по более скрытым мотивам. Ваш поцелуй — не причина, ваша вина — не преступление. И потому, — продолжил он уже тверже, с легкой усталостью в глазах, — лучше уж я напишу в протоколе, что вы целовались, чем что вы его убили. Дальше мы будем говорить о том, что было до поцелуя и что вы видели после.

Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь паутину моего кошмара. Затем слегка оттолкнулся от стола, выпрямился во весь рост, обошел массивный дубовый стол за несколько уверенных шагов, и сел. Он не торопился, не давил, а просто ждал в четкой позе. Рука упиралась в волевой подбородок, а аналитический взгляд держал меня в фокусе внимания.

— Вы — единственный свидетель, который был ему не безразличен. Так помогите же мне найти тех, для кого он был врагом. Мне нужна ваша помощь.

Его спокойные слова подействовали на меня как ведро ледяной воды. Истерика схлынула, оставив после себя дрожь истощения и какую-то новую ясность. Он не поверил в проклятье. Он не назвал мой поступок грехом. И он просил меня о помощи. Я смотрела на этого строгого, непонятного человека, который только что взял мой дикий, безумный выкрик и разобрал его на разумные части. И была потрясена. Кто он такой, что может так говорить? Кто этот человек, который увидел мою боль сквозь протокол и не осудил? И почему от его слов, таких неудобных, в моей раненной душе впервые за последнее время что-то начало сходиться в целое?

В пространстве между нами все еще висела пауза. Я невольно подняла взгляд и снова встретилась с его глазами. Он смотрел не на бумаги. Он изучал меня с интересом и любопытством. Взгляд медленно скользнул по моей фигуре, остановился на лице, на непокорно выбившейся светлой пряди у виска, на плотно сжатых губах. В его глазах не было ни гнева, ни подозрения, а только любопытство.

Судья откинулся на спинку стула, и его губы тронуло что-то вроде легкой, обезоруживающей улыбки, его жест был приглашением к диалогу, а не к допросу.

— Мне сказали, что вы травница? Тогда, позвольте, я заговорю на вашем языке. — Он перевел взгляд с моего лица куда-то вдаль, за окно или, возможно, в собственную память, и его лицо внезапно приобрело задумчивое, отстраненное выражение. Его голос стал тише, как если бы он говорил сам с собой, забыв о протоколе. — Когда я приехал сюда, я нашел целую поляну колокольчиков. Прямо на склоне, открытом всем ветрам. Они гнулись до земли, их буквально прибивало к траве, но они не ломались. И когда порыв стихал, они снова поднимались. И продолжали цвести. Самые, казалось бы, нежные существа в этом суровом краю.

Я замерла, ошеломленная, не понимая, как этот красивый поэтический слог мог быть моим языком. Остатки моего сознания лихорадочно искали подвох в этих плавных, странных словах. Это было непостижимо. Он говорил о… цветах? Мой мозг, заведенный на страх, не мог перестроиться.

— Я… я не понимаю, сэр, — пробормотала я тихим голосом.

— Вы и не должны понимать. Это просто наблюдение. Я увидел в вас сегодня то же самое, мисс Динн. — Его тон был легким, почти шутливым, он позволил себе улыбку. — Мне не нужно от вас ничего, кроме правды. Какой бы она ни была. Вы можете говорить свободно. Считайте, что я та самая ложбина, что спасает хрупкие цветы от ветра.

Сердце странно екнуло. Он будто поместил меня в свою поэзию и это имело опьяняющее действие. Я предположила, что он не разгадал недоумение в моих глазах. Но я кивнула, потому что так было нужно. Потому что «ложбина», которую он предлагал, была моим единственным выходом. И этот кивок, вероятно, он принял за понимание, за благодарность, за начало того особого доверия, которое он, как ему казалось, так тонко заслужил.

— Прежде меня как-то сравнивали с чертополохом, — выдала я в ответ.

— С чертополохом? Вас? — переспросил он и теперь уже громко рассмеялся. — Кому могло прийти такое в голову! Я бы еще согласился с гвоздикой, но уж точно не с чертополохом! Уверен, в ботаническом атласе нашлось бы много более достойных вариантов.

Он перевел взгляд на бумаги, будто возвращаясь к делу.

— Я думаю, мы закончим на сегодня, мисс Динн, — тон его голоса изменился, — Ваше присутствие… прояснило ситуацию. Вы свободны.

Я, недоумевая, повернулась и направилась к выходу. Когда тяжелая дверь бесшумно захлопнулась за моей спиной, в груди что-то сорвалось с цепи. Сердце колотилось с такой силой, что дыхание перехватило, а в ушах зазвенело. Я сделала несколько глубоких выдохов и дрожащих вдохов, чтобы прийти в себя.

А потом я увидела его. В конце длинного коридора, в сгущающихся красках света на выходе из Лазарета, у самой двери стоял Уорен. Он не смотрел на меня, его взгляд был направлен куда-то в сторону, но вся его поза — собранная, напряженная — была воплощением служебной обязанности. Бездушная статуя на своем посту.

Я совсем забыла, что мне полагается его конвой на обратный путь. Наши взгляды встретились — его пытливый, мой уклончивый. Обсуждать с ним допрос не было ни сил, ни желания, да я и сама не могла понять, что только что произошло. Судья… он был совершенно не таким, каким я его представляла. Он разговаривал со мной легко, почти по-дружески, и от этого становилось только страшнее. А вдруг так и было задумано — усыпить бдительность, чтобы я сама шагнула в расставленную ловушку? Если это игра, то играл он мастерски.

Всю дорогу мы шли в тяжелом, гнетущем молчании. Но у самого порога нашего дома он резко преградил мне путь — грубо, как умел только он. Встал наперерез, а когда я попыталась его обойти, его рука железной хваткой легла мне на плечо.

— Кэтрин, что там было? — Его голос был лишен даже намека на заботу, это был голос следователя, требующий отчета. — У тебя странный вид.

— Это не ваше дело, мистер Миллер, — прошипела я, сужая глаза.

— А мне сдается, что как раз мое! — рявкнул он, и его хватка стала еще жестче.

— Вообще-то, я не подозреваемая, — выдавила я, пытаясь вырваться. — Судья был предельно внимателен и учтив.

На лице Уорена за секунду промелькнуло все — от недоумения до холодной, звенящей ярости. Он не ожидал такого.

— Это ты так расстраиваешься, что я не убийца? — Я решила бить напролом, сама не зная, что хочу услышать в ответ.

— Что ты несешь? — Он вцепился мне в запястье так, что кости хрустнули. — Не знаю, что у тебя на уме, но я догадываюсь, что он задумал! — Уорен был не на шутку взбешен, и в его бешенстве сквозила… паника?

— Уорен, почему ты просто не можешь оставить меня в покое?! — закричала я уже от боли и непонятного, давящего страха.

Он замер. Буквально на секунду в его глазах, скользнувших на его же руку, все еще сжимающую мое запястье, мелькнуло что-то сломанное, почти человеческое. Затем, скрежеща зубами, он тут же разжал пальцы, будто моя кожа обожгла ему ладонь. Не сказав больше ни слова, он резко развернулся и зашагал прочь, растворяясь в сумерках.

Я еще минуту стояла, в недоумении провожая его взглядом, а потом, обхватив другой рукой онемевшее запястье, зашла в дом. Иногда его гнев переходил все границы.

Марта ждала. Она встретила меня в дверях, и ее объятия были такими крепкими, будто пытались защитить от всего мира.

— Девочка моя, ты вернулась! — Ее голос дрогнул от сдавленного облегчения.

— Но почему такой удивленный тон, Марта? Все хорошо, ты должна быть уверена, что со мной все и всегда будет хорошо, — попыталась внушить я ей, сама не особо веря в это.

— Но как же я могу не переживать, когда мою девочку допрашивают, как какую-то преступницу! Ну и страху ты должно быть натерпелась. Судья был с тобой не слишком строг? — На ее лице было столько заботы.

— Ох, нет, он совсем не такой, как мы себе представляли сегодня утром… — Я мысленно воспроизвела его образ. — Он похож на того, кто защитит. Кому можно доверять.

— Кэти! Милая, вот уж не ожидала услышать такое… — Она присела, прикрыв рот рукой.

— Я и сама такого от себя не ожидала! — Я улыбнулась и сразу же сгоряча закрыла лицо руками, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Стыд? Облегчение? Растерянность?

— Я не видела твоей улыбки… — она запнулась, поймав мой взгляд, и ее глаза наполнились внезапной виной. — С тех самых пор как…

Ее слова повисли в воздухе, перебитые резким, официальным стуком в дверь. Марта встрепенулась, бросила на меня встревоженный взгляд и пошла открывать. Вернулась она уже с каким-то свертком.

— Сказали, это для тебя, Кэти, — удивленно сказала она, передавая мне что-то большое.

Под слоем бумаги оказалась книга. Не просто книга — изящный тонкий фолиант в кожаном переплете, пахнущий стариной и дорогими чернилами. На обложке, оттиснутые золотом, вились буквы: «Флориография». Я машинально открыла ее. Страницы сами легли на заранее отмеченное место — между листами лежало сложенное письмо. На этом развороте красовалась тончайшая гравюра нежного цветка с подписью: «Campanula rotundifolia. Колокольчик круглолистный».

Я развернула письмо. Оно было написано на плотной бумаге с водяным гербом Торра — печать власти, которую я впервые держала в собственных руках. Текст состоял всего из пары строк, сообщавших, что завтра в 10.00 я должна явиться в кабинет окружного Судьи — мистера Ричарда Харпера.

Письмо, холодное и официальное, я положила на стол. А вот книгу я долго держала в руках, перелистывая страницы и наслаждаясь изяществом этого шелеста.

Остаток вечера я провела в странном оцепенении. Марта пыталась говорить о практичных вещах — о том, что надеть, что сказать. Я кивала, но не слышала. «Завтра в 10.00» — эти слова отбивали такт в висках, превращая время в густую смолу, в которой я медленно тонула. Я представляла кабинет судьи и себя маленькую и потерянную посреди его величия.

Ночь прошла в тревожной дремоте, где сны о залах суда смешивались с запахом кожи от переплета книги.

Когда первые лучи утра пробились сквозь туман, я уже не спала. Я сидела у очага, одетая в свое строгое платье, и смотрела на обложку книги, гладя ее кончиками пальцев. Именно в этот момент, как раз ко времени конвоя, в дом без стука зашел Уорен.

Вместо приветствия он бросил взгляд на мой подарок и его глаза вспыхнули черным огнем.

— Ботанический атлас? Тебе? Он это серьезно?

Я на пару секунд растерялась от неожиданного допроса с пристрастием, но вскоре пришла в себя, и набросилась на него в ответ.

— А что плохого в книге? Это для дела. — Я вспыхнула, будто меня застали на месте преступления.

— Для дела? Да он ищет тебя по каталогу! И под какой же ты у него гравюрой? Надеюсь, не под «одуванчиком лекарственным». — Он взял книгу и открыл на заложенной странице. — «Колокольчик круглолистный». Нежный, синий, растет на солнечных полянах. Похоже? Для него ты диковинка с луга, которую можно сорвать, и она будет тихо звенеть в вазе. Пока не завянет.

— Конечно лучше считать меня чертополохом!

Уорен закрыл книгу с глухим стуком.

— Да, ты царапаешься, кусаешься и даже когда тебя выдергивают с корнем, ты оставляешь занозы! И этот чертов чертополох ты даже на последних страницах здесь не найдешь! Он неудобен, но он гордится тем, что его место на камнях, и это достойно уважения! — И добавил уже тише: — Даже если это мне же в бок колется.

— Мне пора на встречу к тому, кто называет вещи своими именами, — пресекла я этот разговор и прошла мимо Уорена на выход.

До Лазарета мы снова шли молча. Я вспомнила, как несколько лет назад, мы шли этой же дорогой, и он был также напряжен. Все вокруг было залито золотом закатного солнца. Он только что поссорился с отцом:

— Ненавижу это место, — выдохнул он вдруг, не глядя на меня. — Этих людей. Их разговоры о долге.

— Уорен… — Я хотела прикрыть его руку своей.

Он резко обернулся. В его глазах, всегда таких ясных, бушевало что-то чужое, взрослое и темное. Он шагнул ко мне.

— Ты единственное, что здесь настоящее, Кэти. Я всегда буду это помнить.

Он посмотрел на меня так, словно старался запечатлеть в памяти каждую черту. Будто прощался.

Я не знала, что ответить. В его словах была страшная серьезность долга, которому он не хотел оставлять в залог свою душу. Я тогда еще не думала, что скоро мы окажемся по разные стороны баррикад.

Но я видела масштаб его чувства тогда. И теперь, глядя на вооруженного, озлобленного мужчину, я боялась той же силы, направленной против всего, что я люблю. Он сдержал слово. Он помнил. И, кажется, возненавидел, потому что я напоминала ему обо всем, что было потеряно.

Я поспешила перевести мысли на предстоявшую встречу с Судьей. Между первым и вторым вызовом на допрос прошли почти сутки. Сутки, чтобы проанализировать каждую его реплику, каждый взгляд. Казалось бы, можно выдохнуть. Но если я не подозреваемая, зачем Судья снова вызывает меня? Письмо не оставляло выбора. В нем не было вопросов — только время и место.

Дубовая дверь в его кабинет была приоткрыта, словно ловушка. Когда я переступала этот порог, я готовилась ко всему. Кроме того, что произошло на самом деле.

Судья на этот раз встретил меня в своем кабинете, без прелюдий.

— Мисс Динн. Я назначаю вас своим помощником по этому делу, — заявил он, и его официальный тон не оставлял места для возражений.

— Меня? — Я не смогла сдержать удивление от такого поворота. — Но что я должна делать, сэр?

— Ничего сверхъестественного. Поможете собирать информацию, дадите характеристики, будете вести записи. И, возможно, — его взгляд стал пристальным, — что-то ценное все же всплывет в памяти.

— Что является ценным в таком деле, сэр? — У меня возникло острое желание помочь.

— Любая информация, крутящаяся у Вас в голове: что-то услышали, что-то увидели, о чем-то подумали. Мне нужны зацепки. Наверняка, что-то показалось Вам странным. Не бойтесь сказать мне, даже если Вы считаете это неподходящим. А сейчас вспомните тот день от начала и до конца и расскажите мне.

Я собралась с мыслями.

— Ну что же… Я проснулась, как всегда, на рассвете. В то утро я пошла гулять вдоль фермы. — Я бросила на него быстрый взгляд, ища осуждения, но не нашла. — Не подумайте, что я нарушитель режима, просто… разве могут вредить Братству мои невинные прогулки? Я ощущаю себя абсолютно счастливой в такие моменты. Когда я наедине с природой, я словно слышу ее и понимаю, а она меня. Во время таких прогулок я захожу в коровник за свежим молоком, а затем к булочнику… Стойте! В то утро я так и не попала в пекарню, потому что в сарае кто-то был. Минимум двое, я не видела их, но слышала шепот. Я услышала, как один из них сказал, что «сегодня тот день», что-то такое… И они были вооружены! Когда я попыталась выбраться оттуда, они услышали шум и зарядили ружье. А я убежала.

— Продолжайте.

— Я спешила вернуться домой незамеченной, но у нашего дома я столкнулась со Стражником… Ну, с ним ничего интересного… — Я снова вперилась в пол.

— Мисс Динн, — он произнес это мягко, но так, будто я только что солгала в суде, и шокировала его, — Вы что, лукавите?

— Ох, — он опять меня подловил, — это был Уорен Миллер. И он сказал, что у него есть планы на вечер.

— Значит, планы? — спросил он, не сводя глаз.

— Ну да, какие-то планы. — Я знала, что если посмотрю на него, то расскажу все, как на духу.

— Дословно: «У меня есть планы на вечер»?

Нет, он не отстанет, пока не узнает все, что ему надо.

— Ага, на вечер… — Я вздохнула. Я совершенно не умею врать, и он в этом уже убедился. Придется быть честной. — И на меня. Возможно.

Я уставилась в узор на ковре.

— Ваша история становится все интереснее! — Он откинулся на спинку стула. — Что было дальше?

— Я пошла на ярмарку. Там я встретила Майка Филда, мы поздоровались, он вел себя как обычно, ничего странного я не заметила. Потом я столкнулась с Дендалом Арисом… и у него был пугающий вид. Он смотрел на меня со злобой и был вооружен.

Я наконец подняла глаза на Судью, он что-то записал. Почему раньше я не могла этого вспомнить?

— Он что-нибудь сказал Вам? — Беседа снова приняла официальный тон.

— Нет, ничего, сэр. Потом я пошла в Лазарет. Здесь я встретилась с мистером Уиллисом, он был пьян и бормотал что-то про склад. Кажется, кто-то брал ключ от склада. И мистер Уиллис сказал, что завтра его уже не будет. Так и произошло. Как Вы, должно быть, уже знаете, на должность мистера Уиллиса была назначена Элеонора Грин. Здесь я пробыла до вечера, ну а дальше Вы уже знаете.

— Не совсем, — парировал он мгновенно.

— Что еще Вас интересует? — робко спросила я.

— Так что же мистер Миллер? Реализовал свои планы? — Он снова вогнал меня в краску.

— Нет, сэр. Его планы разрушил Майк Филд. — Я уже отвечала все, что первым приходило в голову, не задумываясь.

— Мисс Кэтрин, Вы — очаровательная девушка! — Он снова хохотал, как вчера. — Приходите завтра. Я выпишу Вам пропуск, и Вы сможете приходить без конвоира. Тем более, без такого… примечательного.

— Хорошо, сэр. — Я практически вскочила с места, так как сгорала со стыда.

— И прошу: зовите меня хотя бы мистер Харпер.

На этом мы распрощались. Я выскочила на улицу, поняла, что меня никто не ожидает на выходе, и побежала домой, словно спасаясь от собственных мыслей и от того проницательного, все понимающего взгляда. «Прошу: зовите меня хотя бы мистер Харпер», — всю дорогу крутилось у меня в голове.

Дома, как всегда, у Марты было столько забот, что с ними не управились бы и трое. Я посмотрела, чем могла бы ей помочь в первую очередь и решила сходить к колодцу за водой.

Вскоре я уже тащила переполненное ведро воды, рискуя подскользнуться. В это время на горизонте появился мой запоздалый конвоир, который, судя по всему, искал меня. Он молча понаблюдал секунду со стороны, а потом остановился в двух шагах в небрежной позе, держа руки в карманах.

— План, надо полагать, грандиозный. Сбежать, чтобы затопить наши посты? Или Вы, мисс Кэтрин, черпали вдохновение в жизнеописаниях античных мучеников и решили доказать всем, что и впрямь можете все сами?

— Мой план «оставить назойливых зрителей без зрелища». Работает безотказно. Попробуйте.

— О, но я не зритель. Я — специалист по неэффективности. И должен отметить: ваша упертость сегодня сдает. На целых два спотыкания на ярд.

На его губах играла та самая улыбка, что сводила меня с ума — на полпути между насмешкой и вызовом.

— Убирайся, Миллер, — сказала я сквозь зубы. — У меня нет времени на твои несмешные остроты.

— Это профессиональная оценка, мисс Динн. Неэффективное распределение ресурсов. Хрупкая девушка и двадцать литров воды — задача для двоих. Или для одного мужчины.

Он сделал шаг, намереваясь мне помочь. Я в ответ резко поставила ведро, и вода расплескалась на его начищенные сапоги.

— Я не хрупкая! И мне не нужен помощник, особенно в этой форме. Я справлялась, когда тебя здесь не было, и справлюсь, когда всех стоящих не на той стороне колодца отсюда снимут. Выучите это наконец.

Уорен посмотрел на мокрые сапоги, лицо отразило не то улыбку, не то гримасу.

— Учу. Каждый день. Прямо дух легендарного деда, который, если верить слухам, напал на волков. Жаль только, волки нынче ходят на двух ногах и отдают приказы. И им на твою спесь, поверь, плевать. Они просто пристрелят непокорную овцу.

— Я не овца! — Я была готова вцепиться в него.

Уорен заговорил тише, так, что мурашки побежали по коже.

— Ты права. Овцы покорны. Ты — именно что чертополох. И знаешь, что с ним делают здесь? — Пауза. — Выпалывают под корень, Кэтрин. Систематически.

Чертов остряк повернулся и ушел. А я осталась стоять злая, мокрая, наедине с тяжелым ведром и ненавистью.

Глава 3. Высшее общество

С получением пропуска от Судьи троица моих злопыхателей — Томас, Элеонора и Уорен — недоумевали, как я оказалась вне их досягаемости. Я же чувствовала бесконечную благодарность к моему спасителю.

Поначалу мои встречи с мистером Харпером были строго по делу. Мы подолгу беседовали в его кабинете, он просил меня дать характеристики на того или иного осажденного или Стражника. Каждый день я сидела, покорная, слушая, как он дает короткие распоряжения: «Запишите так… Уточните здесь…». Но все чаще мы стали беседовать на отвлеченные темы, при которых мы оба смеялись от души. Не смотря на разницу в возрасте, нам было легко и приятно общаться.

Ему было за… тридцать? Сорок? Неважно. Он был взрослым. И пока он говорил, мой взгляд фокусировался на нем. Не как на судье, а как на мужчине. В его лице не было мягкости или неопределенности юности. Каждая черта — четкая, отточенная жизнью и принятием решений. В его глазах был только интерес к факту, к детали, и строгая логика. Усталость читалась в едва заметных тенях под его глазами, в легкой складке между бровями, даже в том, как он держал перо — не легко, а уверенно, привычно, как инструмент. Ни одного лишнего движения. Ни всплеска эмоций. Он был закован в броню долга и самоконтроля. Руки, которые могли бы легко что-то сломать, лежали на столе не сжатыми в кулаки, а расслабленно, почти беззащитно. На одном пальце — простой перстень с потускневшей печаткой, будто он его никогда не снимал. Его голос был низким, ровным, скрывающим в себе силу, не требующую доказательств.

И все же в его облике проскальзывало необъяснимое противоречие. Взгляд, выхвативший на мгновение линию его упрямого, раздвоенного подбородка, натолкнул на странную мысль: этот человек, созданный для железной логики, таил в себе какую-то иную, почти запретную темпераментность. Она пряталась в этой характерной черте, словно память о другой, возможной жизни. В его строгости чувствовалась не просто холодность, а устаревшая, отшлифованная временем форма чести, за которой мог бушевать совсем иной огонь.

Мистер Харпер. Ричард Харпер. Ричард. Не знаю почему, но даже его имя было для меня, как бальзам от душевных ран. Его мягкий голос так и звучал в моей голове.

Однажды, когда он поднял глаза от бумаг и встретился со мной взглядом, чтобы задать новый вопрос, я не отвела своего. Его глаза были не темными и пылающими, а светлыми — серыми, как мох на северной стороне камня. И в этот момент я открылась новому, острому чувству: потребности быть увиденной этим холодным, ясным взглядом.

После работы, если погода к тому располагала, мы отправлялись на прогулки.

— Нет, подождите, я услышала этот разговор не в субботу, а… или в субботу? А, нет, это было перед ярмаркой, а ярмарка была в…

— Давайте так. Вы утверждаете, что ярмарка случилась где-то между сотворением мира и вчерашним вечером. Это сужает круг. Значительно. — Он опять подтрунивал надо мной.

— А еще после ярмарки дуб сбросил желудь прямо на плечо Дендала Ариса. Это, кстати, знак. — Я уверенно кивала головой, подтверждая только что сказанное.

Он приподнял бровь, в его глазах читалась смесь неверия и очарования — мое любимое сочетание.

— Мисс Кэтрин, в следующий раз, когда будете давать показания, пожалуйста, предупреждайте, что среди свидетелей у вас числятся лиственные породы. Это важно для суда.

Я рассмеялась.

— Вы, жители Лощины, обладаете поразительной способностью находить законы мироздания в падении желудя. Жаль, что уголовный кодекс графства так плохо поддается подобным трактовкам.

Он вдруг остановился и задержал на мне взгляд, утратив профессиональную отстраненность. Этот миг затянулся больше положенного, стал почти неловким, и я почувствовала, как по щекам разливается жар. Но прежде чем я успела что-то понять или сказать, щелчок — он моргнул, и его глаза стали ясными и деловыми, а внимание вернулось к сухим фактам нашего разговора.

— Так что на счет той дороги, где были следы. Она ведет в лес? Отличный способ укрыться после преступления.

— Там не могли укрыться. Это болото. Все боятся топей.

— В протоколе написано «следы». А вы говорите — «страх». Интересно, что из этого весомее в суде? Ваши показания порождают больше вопросов, чем дают ответов. Но я уже не могу представить мое пребывание здесь и свой завтрашний день без возможности снова услышать ваши нелепые и совершенно живые истории… — неожиданно сказал он свои мысли вслух. — Надо признаться, что благодаря моей маленькой помощнице, проделана огромная работа.

Я чуть не расплылась в улыбке, а мое сердце сделало бешеный скачок.

— Но подошли ли Вы к разгадке? — робко спросила я.

— Разгадка всегда витает в воздухе, где-то совсем рядом. И все, что нужно сделать — это удачно протянуть руку и схватить ее, — говоря это, он протянул мне руку, чтобы я переступила через ручей, и улыбнулся своей шикарной улыбкой.

— Как Вы галантны. — Я приняла руку и вернула ему улыбку. Я была совершенно очарована его манерами. И тем, что буквально на пару секунд он придержал меня за талию, помогая сохранить равновесие.