электронная
90
печатная A5
355
18+
Шаманархия и ее нагвали

Бесплатный фрагмент - Шаманархия и ее нагвали


Объем:
188 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-5497-1
электронная
от 90
печатная A5
от 355

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Благодарности

С берегов нашей цветущей Утопии хочу выразить огромную благодарность автору иллюстрации и частому гостю планеты Gong и сопредельных систем/звездных скоплений — Hawk Alfredson, который сам по себе — целая вселенная.

На обложке — его картина Soaraurora.


Сайт художника


http://www.hawkalfredson.com/

Пролог

Мудрая лиса учит охотника — проснуться.

[психоделический коммунизм]

Я несу свою голову в нагрудном кармане измятой рубахи,

Руны вселенного солнца ощупывая клеткой грудною;

Язык мой подвешен как маятник над планетарной плахой:

Даешь над массами новую диктатуру психоделического строя!


Изгрызен мозг натурфилософии и гуманизма дрязгами,

Опьянено само время свободы поводами ложными.

Каждый, пресытившийся механистического существования ядами,

Подчинение общему строю воспринимает как должное.


В спирали эволюции спутаны замещенной истории перипетии.

Всякая вы-роста личности болезнь склонна к повторению —

Контрапункты контроля в сознании рождают мазохистскую склонность к тирании.

Вожделение жизни ярче стократно к смерти стремления.


В головах — зловонно и затхло от избитой архаики изобилия,

Самозванцы чертят мерзотной классовости очередные табели,

Чувство мщения в «душе» потребителя веры граничит с бессилием:

Вам — моя коммунистическая табель психоделической жажды!

[noPolitics/noComments]

Давайте продолжать постоянно оглядываться:

Что сказала говорящая голова по телевизору;

О чем мычит красномордый толстопуз по радио;

Какой генеральной линии придерживается штаб сегодня и

По каким контрапунктам мразности и подлости

Разрастается стратегия штабов потенциального противника;

Какую низость совершил сосед (тем самым

Даровав нам право на низость большую к другим соседям);

Чей запрет лучше соответствует общей моральности народов;

И кого нужно убить/закрыть/унизить для того,

Чтобы народ был счастлив, чтоб осознал свою духовность;

Что говорит соседка об экономике Магриба и

Соединенных штатов; в какой части лица

Растут бороды у пидарасов, и какую великую истину

Нам могут сообщить поп-звезды;

Куда ронять бомбы, чтобы мир стал во всем мире;

Где разводить базар и развал за религиозное мракобесие

(Чтобы после героически и с почестями похоронить

Сотню-другую солдат);

Каким цветом вышивать воротники, чтобы патриотизм;

В чью военную форму одевать детей, чтобы гордость;

Чьим пеплом продолжать писать историю,

Чтобы в настоящем не думать о живых.

Давайте продолжать постоянно оглядываться,

Ведь чужое «мнение», вшитое в рептильный мозг, важнее знания;

Ведь только так мы сможем понять, кто за нас, кто не с нами;

Кто чужой, цветной, красный, зеленоглазый, не по уставу одетый, звучащий

В другой тональности, другим голосом, другим языком.

Территории и их закрытые границы — это важно,

Это наше наследие — то, что мы оставим детям и детям

Наших детей, королевство кривых и горбатых,

Имеющих прошлое, имеющих точку зрения,

Озвученную кем-то/о, психология стариков и калек:

Бараки, храмы, тюрьмы — костыли мышления,

Глобальная культура подчи/потребления

(и, кстати, чьи стереотипы зальешь ты сегодня

В слоты собственной памяти?)

Нагвали

[первое говорение — песни мертвых китов]

Застывший снег с оконного холста

Не сыплет в тёплый вечер зала;

Над городом болтается полярная звезда,

В неоновых плутая буквах бара.


Старик с шкатулкой дремлет за столом

Меж утвари столовой незаметен.

Привычным отвечает город сном,

Где внешний мир нелеп и тесен.


У этой ночи иллюзорность взяв взаймы,

С зеркал небесных соскребают амальгаму

В мгновенье пограничной тишины

Лунные львы и белохвостые орланы.


Их призрачные шорохи здесь не слышны:

Полночный мир себя готов начать сначала…

По лунным маякам ночные корабли

Прокладывают путь к причалам.


Старик прислушивается к голосам китов,

Истрепанным солёным ветром океана;

Китовых песен помнит он прощальный зов,

Стекающих на палубы из рваной раны


Гарпунным оставляемой крюком,

Запущенным уверенной рукой.

Как после, возвращаясь в пустой дом,

Соленый запах этих песен нёс с собой.


И так мала была земля вокруг,

На пустыре застывшая вселенной,

Что завершающему жизни круг

Чужая смерть казалась избавлением.


Так север сберегает свой улов…

Старик с раскаяньем и сожаленьем

Хочет забыть, как он фотографировал китов

И жизней их последние мгновенья.


В шкатулке фотографии хранит

И, долгой ночи пойман лабиринтом,

Что рану память бередит:

Листая кипу старых фотоснимков.


С каждым ведет неторопливый разговор,

Застыв меж вечностью и океаном.

Так бесконечен этот с прошлым спор

О жизни и лишён обмана.


И все киты его историй вдруг

Бредут от смерти вновь к тому мгновению,

Когда гарпун китовый оставляет труп,

А кит сам покидает землю.


Старик подносит к фотографиям огонь

Горящей в цепких пальцах спички,

Горячий пепел в тёплую ладонь

Ножом соскабливает по привычке.


Дым исчезает над повинной головой;

Над городом болтается звезда:

И души белые китов плывут домой

К созвездию Тау Кита.

[второе говорение — человек стоял на берегу]

Разбросав вдоль берега трубки-хоботки,

Облакоэлектростанция вылупилась у реки:

Крохотные мигли раскрутили её зубчики и шестеренки,

Из корней выцеживая кровь травы.


Чтобы билось огромное сердце в бетонной грудине,

Чтобы курились трубы и вращались турбины,

Чтобы тучные стада топтались над городами,

Укрывая улицы пепельной периной.


Человек гладил стены и думал огромные мысли

О своем всесилии, власти лжи и её смысле.

В землю под его ногами вгрызались иглы тонкие,

Ядовитые снежинки на ветвях древесных висли.


Тучи производили холод и давали снег;

Засыпал снег город и в изголовьи рек

Сваливался в кокон, обрастал льдами —

Рождался снежными гиенами солнца поперёк.


И большая ночь по всей земле рассыпа’лась,

Растряслась, раззвенелась, там и осталась;

Снежные гиены пришли в город разорять сады и гнёзда —

Все-все зажмурились взрослые. Сделались спящие, испугались.


От великой стужи птицы растревожились,

Железные перья сладили, стали толстокожими.

Полетели облакоэлектростанцию крушить бомбами сердец своих, вольные,

На человечьих птиц похожие.


И стальные птицы им навстречу летели,

Неживые сердца в их груди тарахтели —

Облакоэлектростанция огнём небо царапала грозно —

Железные перья плавились и горели.


Человеческие дети подбирали птиц упавших трупики,

Вокруг туловок неумело спутывали прутики,

Большую солнечную мельницу строили —

Солнце небу вернуть хрупкое.


Детский смех о земную бился плаху;

Солнечная мельница перемалывала мир в труху.

Человек любовался делом рук своих.

Человек — последний — стоял на берегу.

[третье говорение — горы с обратной стороны]

Над зелёной гостиной — заповедник лун и звёзд

Нанесён серебряной тушью на пергамент, лишенный границ.

В самых дальних их сумерках спрятан солнечный мост,

Сложенный из закатом выточенных спиц.


Мост ведёт через бездну каждого смертного сна,

Через спорые воды той самой реки,

В которую дважды не ступишь ни ночью, ни среди белого дня.

И воды её неподвижны и глубоки.


Мост ведёт через бездну к подножию гор,

Поглощающих время, пространство реальности Ны.

С чьих вершин наблюдают движение солнечных волн

Внебогляды и молчуны с другой стороны.


В их домах: верстаки для создания птичьих душ,

С бледной пылью реторты, перегонные кубы

Для питания ткани вселенной и её кружев,

Астролябии, карты ветров луны.


У подножия гор стережёт их покой

Сисиутл-Эа, пожирающий имена.

В жизни прошлой, забытой, здесь был город живой,

Но однажды его поглотила война.


И был создан бессмертный двуглавый змей,

Чтоб божественной истиной смерть оправдать.

Оживить пустоту, приходящую следом за ней

К тем, кто чужую жизнь сможет отнять.


И сгорали огнем над землёй корабли,

И с оружием шел народ на народ.

Схоронив мертвецов те, кто выжил, ушли.

Сисиутл бессмертен. Он здесь живёт.


На пустом берегу Сисиутл ждёт.

Так высматривая в мареве звёзд того,

Кто обратно от смерти к рождению пройдет

И по имени сможет назвать его.

[четвертое говорение — рождение зверей]

Стало много пустых городов и полого тела.

Дымные трубы торчат над городом точно ангелов иглы,

Цепляют облачные брючины зимнего неба — белые

Обнажая снегов икры.


Стало много потешной войны в головах и квитанциях;

Калки на танке несётся вдоль узкоколейки в город.

Телефонная книга бога забыта на станции;

Мир вокруг себя выбелен и распорот.


Лунные доктора настраивают лунные телескопы,

Читают телефонную книгу, пролистываемую ветром:

Выбирают имя из калейдоскопа

Всех живых и мертвых, связанных обетом


Возвращения. Там, где случается магия выбора,

Реальность раскалывается катаклизмом.

Лунные доктора над городом-призраком

В рукописной книге имена отлистывают;


И из огромной вселенной щели,

Распахнувшей мир от неба и до горизонта,

Приходят в реальность прозрачные дикие звери,

Безвестных времён архонты.


Их время медленнее цивилизаций,

За один только шаг города вырастают и

Обращаются в прах: государства и нации

Порастают быльём и себя забывают.


Лунные доктора с конца читают имя,

Времени снега' берег Леты заметают.

Часовые стрелки застывают — между ними

Призрачные звери медленно шагают.

[пятое говорение — желтые партизаны]

Желтые партизаны, галактические менестрели

В пространственных джунглях вселенного океана —

Перемещаются по дуге горизонта, следуя солнцу, на

Орбитальных радужных зверях.


В их ладонях — пыль звёзд, весна.

Лунные доктора выписывают от смерти рецепты:

Сироп из детских грёз, к звезде пса вектор.

Здесь расстояний нет, но человек — волна.


Младший Иаков живет в кроне,

На самой вершине, к млечному пути птиц ближе.

Считает звезды, коллекционирует качели, жестяные крыши,

Сам — ветер, эхо. И всё, что кроме.


В его карманах — осколки снов, в укроме;

Горы и реки, осенних электричек рельсы.

И тихий голос, ты услышишь, если

Глаза зажмуришь в полдень лета в пустом доме.


Послушай голос, он расскажет,

Где дремлет камень, под которым ключ от двери

Закона: каждому — по вере.

И что случается за дверью дальше.


Иди за солнцем до потери зрения,

Здесь смысла нет в том, что увидишь взглядом.

Покажет тело, когда ты станешь рядом

С изнанкой стен и приоткрытой дверью.


Есть те, кто остаётся в мире за порогом:

Мудрейшие из рыб, питающие космос Леты,

Трёхглазые медведи, сфинксы, знающие все ответы,

Забывшие вопрос. И каждый, слывший богом.


Меж ними ты есть продолженье эха.

В стремлении понять великую гармонию

Так часто склонен к повторению

Границ навязанных любому человеку.

[шестое говорение — Лунные доктора приходят на землю]

город-сад, город-скит.

Куцые улицы.

Такие одинокие.

И так гулко отзывающиеся шагам.

Есть воды времени. А есть океана воды.

Глубокие.

И также исхоженные телами прошлыми —

Вдоль и, пополам,


Вглубь,

туда, где чешуя рыбья рябью серебрится.

Где, отзываясь на изломанные толщей воды солнечные лучи,

В небе над городом,

Садом,

Скитом

черная точка птицы

Застыла. Недвижимая висит.

И уходит в зенит.


С неба спускаются в полночь мира то ли ангелы,

То ли бесы с лицами белыми,

точно мраморными.

Они,

Ангелы то ли бесы,

могли быть прекрасными,

Странными.

Но они чужды этому миру и потому

холодны.


Как холоден воздух в округе,

как снегом вымыты;

Выстужены,

словно застывший в ладони лист,

Растерявший все буквы — на выдохе, паром, инеем

На стекле окон, смотрящих на улицу

точно

пара бойниц.


Они приходят

юны и всесильны,

С голосом на двоих — одним.

Точно слово, звучащее из легких над миром,

Говорит через них.

И становится тот час же

Дым.

[седьмое говорение — голоса Лунных докторов]

(И они говорят, дополняя друг друга)

— Мы спускаемся с бледных звёзд в твой город, мнимые,

— В бледный полночный город, носящий твое лицо,

— К улицам отчаяния, названным твоим именем,

— Находим твой серый дом, твои окна, твоё крыльцо.


— Мы заполняем пространство, продолжая движение

— Каждого тёплого тела, но поглощаем свет.

— Вместе — точки локального притяжения.

Но по отдельности нас, всё же, нет.


— Мы возвращаемся прежде солнечного

Первого утреннего луча,

— Кроткие элохимы, мира кормчие.

— И мир рождается в нас, от ужаса крича,


— Цвета' любого неба в глазах не выменять,

Что отражения каждой из душ кроят.

— Мы паразиты греха твоего — уныния.

— Твой рукотворный рай. Твой самодельный ад.


— Боги вашего мира — творения.

Но создатель у них один — человек.

— Они не злы, не добры. Застыли во времени.

— Оттого и бессмертны, что смерти нет.


— Вы им сами диктуете свою волю судий,

— Прихоть убийц, матерей милосердие.

— И любой из иллюзий отвержено служите,

— Заблуждаясь во имя с зави’дным усердием.


— Мы прочли твою жизнь от её основания

До последнего вздоха на лет острие,

— На котором достаточно места для ангелов,

Опоясанных пеньковым вервием.


— Мы прочли твою жизнь и её же бездушие;

— И теперь уже ты проживешь её от

— Твоей старости — к детству, забывая грядущее,

— День за днём, ночь за ночью — наоборот.


— И тем вспомнишь имя единственно верное

— Существа, что живет на том берегу,

— Куда нет дороги, вне жизни, вне времени,

— Чтобы с ним говорить, не нарушив табу.


(Когда детства достигнет твоей жизни нить, —

От доступного мира неотделимая данность —

Ты сам вспомнишь, о чём его попросить,

Ведь однажды это с тобою случалось).

[восьмое говорение — человек живёт в обратную сторону]

Я живу день за днём в сторону от,

Забывая будущее — наоборот,

Каждое утро встречаю рассвет

Моложе чем был — уже не человек.


Вещи бредут своим чередом,

Разрушаясь, старея — порастая быльем.

Память моя только прошлым недужит —

Не узнаю' ни в чем мир снаружи.


На рассвете приходит человек-сова,

Раз за разом мне повторяет слова,

Их себе же я в день «Завтра» сказал,

Когда в его сторону существовал.


Если б не было этих утренних встреч,

Без памяти время могло бы истечь,

То, что было отпущено мне,

Тем, кто хозяин человеку-сове.


На закате приходит новая боль —

Оставаться во времени с самим собой,

Знать о прошлом, в котором памяти свет;

Слушать будущее, где меня уже нет.


Ждать встречи с теми, кто давно ушел,

Обрывать телефон, продолжать разговор

С тишиной на другом конце проводов,

Вновь искать и любить того, кто мертв;


Находить руины, приходя домой,

В те места, которые были с тобой,

Называть имена в праздничный день

Людей… не людей — уже просто тень.


Это страшная пытка, нелепый бред —

Просыпаться в праздник, утратив всех,

Кто был праздником только, казалось, вчера.

Каждый вечер снова сходить с ума.


Человек, ты слышишь? Я тебя люблю.

Я не знаю, где ты. Не хочу. Не сплю.

Пью. Но только в полночь вновь приходит сон.

Я почти ребёнок. Я всего лишён.


Я совсем ребёнок: выхожу в окно

По мосту из света, как заведено,

Прохожу над городом, над изнанкой лжи,

Под собой отсчитывая этажи,


Вот луны поверхность, вот её пейзаж.

Он почти земной — разномастье трав,

Берег, озеро. В озеро — причал,

У причала лодка. И слова: я ждал.


Лунный доктор, сам — возрастом как я…

Или же старик. Он — иллюзия?

Или старый друг? Или подлый враг?

Я его встречал… Все совсем не так…


Я застыл, как был — наг на берегу;

Память здесь моя… Нет, не удержу:

Время, как кольцо, обступило вдруг,

Стало как спираль/ замкнутая в круг


Территория, где мы все — всегда,

В каждый жизни миг, во все её года.

В старой лодке двое — лучшие друзья;

Дети. Старики. Из них оба — я.


«В древней книге книг, сказке для детей,

Между всех стихов про богов, царей;

Про людей жестоких и людей бесстрашных

Есть история о вавилонских башнях.


Ты младенцем был, ты убивал китов…

Милосердным слыл, стать жестоким смог.

Истинный в том смысл смешенья языков

Случилось что оно не в глубине веков…


Но происходит здесь, каждый день и миг,

Не в далеких странах, не на страницах книг, —

В твоей голове смешиваются, человек,

Вселенной «языки» уже который век.


Всякий из богов несёт твои черты.

Смысл в том, что эта башня — ты.

И ты — её строитель, жаждущий посметь

Любому из богов жизнь дарить. И смерть.


Сам себе Адам, Ева, мудрый змий…

Как поступить с землёй глупых?» «Не убий.»

«Я скажу тебе, как найти пути

К имени убийцы… Как по нему пройти,


И найти в конце по имени существо,

Вавилона станцию уничтожит что…

Там, в конце пути, встретимся мы вновь.

Жизнь возьму за жизнь. Кровь возьму за кровь».

[девятое говорение — маяк и космическая рыбина]

Сумуйнен родится из дыма над осенним костром,

Из огненных бликов от серебра серёжек дождя

На острие ястребиного взгляда там, где земля

От ударов подземного сердца вибрирует колоколом.


Перо его крепче стали и тоньше стебля травы,

Цветом — прозрачно, но бело, когда заходит луна;

Раз в десять лет он чешет спину о выступ скалы,

Оставляя осколки перьев в прожилках руды. Там,


Где рудокопы взбираются в гору и собирают руду;

С амальгамой из слезы феникса не бывает прочнее зеркал,

Если успеет зеркальщик закончить работу к утру,

Прежде чем первый луч солнца на их поверхность упал.


Если успеют торговец зонтиками и ловец

Молний упрятать в свой огнеупорный футляр

Нечетный раскат, что, наконец,

Над долиной безмолвия прозвучал,


Будет закончен маяк, заложенный ещё королем

Всех заповедных птиц и зверей.

Будет неугасимый огонь в нём

Гореть для всех кораблей.


Будет назначен смотрителем старый полковник, поэт:

Призрак бесплотный, гордец, декабрист

При трубке, в плаще, франтоватом шарфе, скрывающем след

От повешения на валу у куртин.


Он остался совсем один среди многоликих живых,

Но одиночество не досажает так,

Как досаждает ветер, уносящий бесплотное всё с земли

В потусторонний мир мертвых. В безжизненный мрак.


Но полковник глотает медную проволоку и ржавые гвозди. Он

Хочет построить летучий корабль прежде чем кончится эра рыб.

Он знает: сродни гравитации его рацион.

Он верит: доставит корабль его напрямик


К Тау Кита, если держать от Земли строго на юг,

Если суметь протянуть каких-то двенадцать лет световых,

Что для мертвых — обыденный, в общем-то, труд.

И что непостижимо для живых:


Обратить своё время в пространство, успеть

Поймать вселенную рыбу, раз в две тысячи лет

Из космического океана ступающую на земную твердь,

Чтоб завершить рождение новых планет.


И уйти. Полковник нашептывает своим людям сны,

В которых: механика и чертежи — своим чередом.

И люди возводят корабль под флагом луны,

Её машинерии, точно гигантский дом.


Полковник вдыхает несуществующей трубки дым,

Вглядываясь с маковки маяка

В пустоту, берегущую память каждого из людин,

Безымянную. Где — он верит — ждёт его та,


Кто, по сути своей, сама любовь.

Анима. Кто приходит во снах сквозь круговерть

Непутевой реальности вновь и вновь.

Иначе, зачем ещё существует смерть?

[десятое говорение — к взлёту готов!]

Тонкая сбруя дождя на мордах высоток

В пене прошлогодних облаков…

Великанские головы плывут над городом выше домов,

Поглощая первой весенней грозы молние-ток.


И птицы судачат на проводах телефонных,

Сквозь сумерки вечера друг друга вызванивая:

Что на проволочном пустыре себе прикарманили,

А что растеряли в щелях бетонных?


С непокрытой головой жилец парадных

Выходил, в ладонях деревянные крылья баюкая, на крыльцо,

Распахивал глаза бездонные, подставляя каплям лицо:

Смотрел на коньки и окна чердачные — жадно.


На севере восходили, корнями за асфальты цепляясь,

Толстокожие ветряные колонны — в небо,

Качали бесчисленными кронами атмосферы небыль,

Мелкими всполохами озона под куполом разбегаясь.


Пора! Пока держит крыло плоскость северо-западного

Ветра, несущего густой чистый воздух Балтики,

Пока закручивает облака воздуха статика,

Запускай вольность отчаянную воздухоплавания!


И он взбегает по лестнице на едином дыхании:

На чердак, в самодельный ангар

Из старого хлама, досок и одеял,

Выше клетушек, положенных для земных планетян обитания,


Где дремлет с младенчества неболёт,

Небославный корабль, выросший на обломках

Золотистых лучей солнца, голосов звонких,

Превратившихся в собственных эхо слов.


Он взбегает по лестнице, чтобы успеть

Прежде чем всполох последний царапнет в окна,

Прежде чем звякнет бездомно поезд вечерний в стекла:

Его ждут все те, кто мечтал лететь.

[реприза]

Планеты проносятся мимо единой пространственной глыбиной,

Летающий ялик проглочен космической рыбиной.

Его пассажиры — чудики и привидения

В межзвёздных кишках ищут теперь приключения,


Свой строя путь по проглоченным звёздам,

Осваивают мира изнанку и внутренний космос

Люди-лисы заметают следы их хвостами:

Сознаний кулисы пестрят разноцветными снами.


Из мира-внутри всегда есть двери наружу

Всех измерений, и я эту дверь обнаружу.

И выйдя волшебному сфинксу навстречу,

Возможно, застану его пограничную песню.

[одиннадцатое говорение — огни святого Эльма i]

Снабжение временем прервано; даны:

Человечьи кости, подпирающие небо

От тверди — к тверди, переплетенные, точно невод,

Удерживающий космического кита раны.


Звездные племена крадутся тропами звериными

Сквозь пудру созвездий и вселенное разнозвучие,

Перепонки улавливают в шелесте снега певучие

Имени слоги, связками неизъяснимые.


Всюду песок и камни, укрытые слоем снега,

Не то пепла, которым впору посыпать

Купол, дающий умение выпасть

Из застывшей реальности по кругу бега.


В космос песчинки привычное скольжение;

Звездные племена пожирают планет пространства.

Постоянство пыли, факта импринта постоянство —

Застыванию мира уподобление.


Взгляд с орбиты искажает свидетеля координаты.

По привычке сохраняю верность гравитации.

В общепринятой логике больше абстракции

Построения смыслов традиции и традиции стато.


После приходят облачные сутенеры,

Торговцы воздухом, солнца машинисты;

Пластилиновый бог лепит глиняного антагониста.

На ладонях планеты проступают фрактальные узоры.


Кит открывает глаза и сражается с придуманным драконом.

Пустота обретает форму слой за слоем —

Двое бьются на жизнь, оглашая материю воем,

И давая ей имя голосом. Логосом. Стоном.

...и всё, что после.

[нулевое говорение]

которое должно быть прологом, и которое рассказывает нам о том, как Эа в первый и последний раз уничтожил Станцию

Бум! БАМ! Шум-гам:

Пока я сидел в твоих садах, Бабалон,

Собой подменяя зверя,

В мир внутренний всех человечьих племён

Спустился могучий Эа.

Имя его ребёнок назвал,

(Имя его ребёнок назвал),

Зверем его ребёнок стал,

(Тенью его ребёнок стал),

Чтобы начать-начать разрушение.


Великое делание, как и великое рождение

В себе же носит смерть в зародыше —

Каждое новое человечество зачинает жертвоприношение,

Каждое новое человечество растворяется во множестве

Путей пожирания мира///

тише!!!


Тонконогие паразиты вылезают из кожи,

Тонконогие паразиты обрастают хитином —

Жужжат ядовитые облака станции, позже

Разрастаются плотным куполом над миром.


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 355