электронная
36
печатная A5
293
18+
Шаман

Бесплатный фрагмент - Шаман

Рассказы

Объем:
152 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-5934-7
электронная
от 36
печатная A5
от 293

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Цыганов Анатолий Фёдорович — родился 22 марта 1949 года в селе Сосновка Новосибирской области.

После завершения учёбы в Новосибирском геологоразведочном техникуме направлен работать в г. Воркуту. Работал в полевых партиях. Прошёл путь от техника до начальника партии. Окончил Ухтинский государственный университет по специальности «геофизика». С 1988 года живёт в г. Ухта.

Печатался в газетах Воркуты и Ухты, литературных альманахах «Полярный следопыт», «Белый бор» и др. Автор рассказов и повестей о полевой жизни геофизиков.

За полярным кругом

Рыжий Мотя

Рыжего Мотю я встретил в сберегательной кассе Посёлка. Была пятница. Мы с женой решили снять некоторую сумму и договорились встретиться после работы. Но она задерживалась, и я пристроился возле окна, посматривая на редких посетителей заведения. Возле кассира стоял жутко помятый бич с рыжей шевелюрой и пытался, сбиваясь и шепелявя, что-то объяснить молоденькой девушке, сидящей за прозрачным стеклом. Бича трясло крупной дрожью, вероятно, с глубокого похмелья. Но при этом он пытался выглядеть достойно, так как чуть поодаль стояли два его товарища, одетые так же, как и он, в весьма потрёпанные геологические робы.

Невольно прислушавшись к диалогу между бичом и кассиршей, я вдруг почувствовал что-то знакомое в его сбивчивой речи. Вроде я уже слышал этот голос в далёком детстве. Но тот голос принадлежал мальчишке гораздо моложе меня. А здесь стоял пожилой мужчина, я бы даже сказал — старик, с беззубым ртом.

— Девушка, ну посмотрите. Вы такая симпатичная! Есть мне перечисления? Ну посмотрите! Пестов я, Матвей, — канючил бич. При этом он не выговаривал звук «с» и заменял его на «ф». Вот в этом «пофмотрите» и «Пефтов» я и услышал что-то знакомое.

Девушка наконец снизошла до рыжего и, всем видом показывая своё превосходство, бросила:

— Как, говоришь, твоя фамилия?

— Пефтов я! М. П! — подпрыгнул бич. Кассирша порылась в карточках и громко провозгласила:

— Книжку и паспорт!

Бич засуетился, хлопая себя по карманам. Моргая рыжими ресницами, он оглянулся на своих товарищей, напряжённо застывших у дверей, и, облегчённо вздохнув, выудил из внутреннего кармана множество каких-то бумажек. Вывалив всё это на стол, он принялся складывать бумажки в две кучки. Товарищи решили помочь и сунулись было к рыжему, но он зашипел на непрошеных помощников, и те понуро отступили в свой угол.

Наконец, собрав обе кучки, которые оказались искомыми документами, бич протянул бумаги кассирше. Девушка брезгливо взяла грязные, засаленные листочки и протянула вместе с карточкой соседке:

— Зин, посмотри! На Пестова Матвея Прокопьевича есть зачисления?

Соседка так же брезгливо подцепила ногтями двух пальчиков то, что должно было называться паспортом и сберкнижкой и, что-то вписав в карточку, торжественно объявила:

— Три рубля восемнадцать копеек!

Все трое облегчённо вздохнули и тихонько зашушукались.

— Ну? Так что дальше? — прервала дискуссию кассирша.

Бич задвигал губами, поднял глаза к потолку, что-то про себя высчитывая, и не менее торжественно изрёк:

— Снимите мне два рубля сорок копеек!

Кассирша презрительно посмотрела на бича и качнула пышной причёской:

— Не могу. По закону на книжке должно остаться не менее одного рубля. Либо закрывайте счёт.

Бич ещё сильнее затрясся и умоляюще протянул:

— Не могу я закрыть счёт. Мне деньги на него перечисляют. Вы оставьте семьдесят восемь копеек, какая Вам разница.

— Гражданин! Не мешайте работать! — вдруг сорвалась кассирша, — Алкаши проклятые! Как будто я не знаю, для чего вам два сорок! Будете хулиганить, милицию вызову!

Бич схватил документы и выскочил на улицу. За ним, испуганно оглядываясь, засеменили приятели. Несколько минут было тихо, и только временами раздавалось возмущённое фырканье кассирши. Но вот дверь открылась, и на пороге появился рыжий:

— Фнимайте два рубля вофемнадцать копеек, — примирительно прошамкал он. Кассирша протянула бичу кассовый ордер, и рыжий, потея от натуги, начал заполнять документ. Справившись с непосильной работой, рыжий протянул бумажку в окно. Кассирша фыркнула и вернула ордер назад:

— Подпись не такая. Распишитесь ещё раз.

Бич взял трясущимися руками ручку и принялся выводить каракули своей фамилии. Бумажка ещё трижды возвращалась в потные руки бедолаги. Рыжий стоял возле окошка, обливаясь потом, и дрожь сотрясала всё его тщедушное тело. Обречённо выводя непослушные буквы, он уже отчаялся получить свои кровные. Но вот процесс передачи наличности закончился, и бич засеменил к выходу.

Моя жена всё ещё задерживалась, и я вышел покурить. На крыльце стояли все три приятеля и пересчитывали мелочь. Видно, они наскребли нужную сумму, так как радостно загомонили и потянули рыжего к магазину. Бич сделал шаг и, внезапно обернувшись, остановился. Товарищи вопросительно затормозили:

— Ты чё? Погнали быстрее, а то магазин закроется!

Рыжий обвёл взглядом сберкассу:

— Ничё по пьянке не забыто? — смешно прошепелявил он и поспешил за товарищами.

Хорошо бы за хлебом, подумал я, но, вздохнув, отбросил от себя эту вздорную мысль. Для них сейчас бутылка «Агдама» была важнее даже чёрной икры. Подошла жена и срочно потащила меня в сберкассу. Я тут же забыл и о бичах, и об их заботах.

В понедельник позвонили из отдела кадров. Начальникам партий предлагались кандидатуры для работы в поле. Осень была в разгаре, и близилось начало сезона. Открыв дверь кабинета, я увидел Рыжего Мотю. Но это был уже не тот трясущийся бич из сберегательной кассы. Возле стола стоял опрятно одетый, усталый пожилой человек. Начальник отдела кадров представил его как классного тракториста с большим опытом работы.

— Вообще-то я уже встречал этого старика, — осторожно начал я предисловие своего отказа. Но смех начальника отдела кадров прервал мою едва начавшуюся тираду.

— Старика? Да он на пять лет моложе тебя.

— Гражданин начальник, возьми! Не пожалеешь, — зашепелявил Мотя.

И тут меня осенило:

— Слушай, брателло. Ты случайно не жил в Сосновке под Новосибирском?

— Ну, жил. А чё? Родился я там. Потом уехал с родителями на Сахалин.

— Соседей в Сосновке помнишь?

— Ну, помню. Дядя Федя. А чё?

— Да-а, видно маленькая у нас страна. Отец это мой, вот чё.

Мотя заморгал рыжими ресницами, не совсем понимая: радоваться ему встрече с земляком или ждать неприятности. Я же искренне обрадовался виду Моти, так как прошлая встреча оставила удручающий осадок. А память уже высветила яркий эпизод из жизни Моти.

Моте тогда было лет семь, и так же, как сейчас, у него не было зубов. Но тогда они должны были вырасти, а сейчас, видно, уже давно были утеряны. Был праздник Рождества. Официально Рождество не праздновалось, но детям не возбранялось ходить по дворам и колядовать, показывая свои таланты в песнях и плясках. При этом дети наряжались в разных животных и смешно пародировали их повадки. А так как шить наряды было не из чего, то чаще всего это было подражание то ли животному, похожему на медведя, то ли чудищу неизвестной породы. Дети выворачивали наизнанку родительские шубы и дурным голосом изображали рёв зверя.

Вот в такой вечер, в канун Рождества, наша семья села ужинать. Мы не успели ещё взять ложки, как дверь распахнулась, и в дом ввалилось что-то лохматое, ревущее и дёргающее всеми четырьмя конечностями.

Ближе всех к двери сидела моя сестрёнка, которой и досталась полная порция дикого рёва и необузданной пляски. Она взвизгнула от страха, закатила глаза и, побледнев, стала сползать со стула.

Видя, что добром это не кончится, мой отец схватил топор и, ухватив за грудки артиста, угрожающе замахнулся на него:

— Зарублю гада!

Артист сам не на шутку испугался и, упав на спину, задрыгал ногами:

— Дядя Федя! Это я, Пефтов! Пефтов я, Мотя!

Подхватив полы шубы, Мотя пополз к порогу и, открыв лбом дверь, исчез в клубах морозного пара.

Пересказав эту историю начальнику отдела кадров, я спросил у Моти, помнит ли он этот эпизод.

— Не-а, — простодушно ответил он, хлопая рыжими ресницами. Но это было уже не важно. На работу я его взял. Мотя солидно протянул заявление и документы, не спеша просмотрел направление на медкомиссию, нахлобучил на рыжие лохмы драную шапку и, открыв дверь, внезапно обернулся:

— Ничё по пьянке не забыто? — произнёс он, оглядывая кабинет. Начальник отдела кадров свирепо повёл глазами, и Мотя бодренько юркнул за дверь.

Удивительно, но работал Мотя на совесть. Трактор содержал почти в идеальной чистоте, насколько возможно отмыть и отскоблить видавший все виды поломок старенький Т-100. Мотя исправно ходил в рейсы, был абсолютно безотказным и никогда не спорил по поводу начислений зарплаты. Зима набирала обороты, и так же стремительно раскручивался полевой сезон. Рейсовые трактора работали без отдыха. Поломки сыпались одна за другой. Наконец, от постоянной перегрузки трактора окончательно встали. Работал только движок Мотиного трактора, но один транспорт посылать в рейс было опасно, и я приказал Моте встать на прикол.

И тут начались мои мученья. На подбазу доставили груз, а в партии уже заканчивался уголь, на исходе было и дизтопливо. У меня же каждое утро начиналось с того, что, открыв глаза, я видел белёсые глаза Моти, который сидел напротив и молча хлопал своими рыжими ресницами.

— Мотя! — вскакивал я с постели, — пошёл вон! Ты меня заикой сделаешь! Я же ясно тебе сказал: Выезд запрещаю! Ты русский язык понимаешь?

— Понимаю, — Мотя ещё быстрее хлопал ресницами.

— Так чего тебе надо ещё?

— Гражданин начальник, я за двое суток обернусь. Туда и обратно! На подбазе уже и ёмкость с солярой подготовили. Я по рации спрашивал.

— Слушай, Мотя, ты меня не доставай! А радисту я всыплю, за то, что он посторонних к себе пускает! Жди напарника!

Мотя тяжело вздыхал и, направляясь к двери, неизменно оглядывался:

— Ничё по пьянке не забыто?

Наконец, не выдержав поединка, я дал согласие на рейс. Была ясная погода, и по прогнозам метео-обстановка в районе Воркуты на ближайшее время не должна была меняться. Правда, от нас до города было около трёхсот километров, и реальность не всегда соответствовала метеопрогнозам. Но уж больно хотелось верить в хорошее. Солярка действительно была уже на исходе, и надо было что-то предпринимать. Как я жалел потом, вспоминая эту минуту слабости! Но в тот момент я больше думал об угрозе остановки работ, а не о технике безопасности. Надо было видеть радостное лицо Моти. Как будто ему выдали не путевой лист на подбазу, а путёвку на курорт. Я взял с Моти клятвенное обещание: если что-то будет не так, он либо останется на подбазе, либо возвратится назад. Мотя молча кивал головой, но уже ничего не слышал. Махнув рукой, он зацепил пустую ёмкость за трактор и, уже оглядываясь, разинул рот, чтобы сказать неизменную фразу, но хор в несколько глоток толпившихся рядом механизаторов рявкнул, опередив его:

— Ничё по пьянке не забыто!

Мотя ощерился в беззубой улыбке и прыгнул в кабину трактора.

То, чего я боялся, случилось через сутки. К вечеру абсолютно чистое небо с огромной скоростью стало покрываться чёрными низкими тучами. Ветер стал усиливаться. Ещё час — и повалил снегопад. Пурга накинулась на людей, забивая рот снегом и сшибая с ног. Я бросился на радиостанцию, надеясь связаться с подбазой. Но радист только развёл руками. В такую погоду ни одна частота не работала. Можно было только думать о благоразумии Моти и ждать, когда выдохнется пурга. Всю ночь я не спал. Сквозь вой ветра мерещился прерывистый звук трактора. Но, прислушавшись, я понимал, что это всего лишь самовнушение и монотонный звук дизеля электростанции. Утром небо внезапно посветлело, и ветер стал стихать. Я быстро оделся и побежал на радиостанцию. Ещё с порога я услышал позывные подбазы. Слава богу, связь была. Схватив трубку, я спросил, приехал ли Мотя. Радист ответил, что трактор час назад выехал с ёмкостью дизтоплива. Я облегчённо вздохнул. Значит, всё в порядке. Оставалось только ждать.

К вечеру похолодало. Ветер окончательно стих, и воздух сгустился до такой степени, что при дыхании царапал горло. Утром температура понизилась ещё. Трактора не было. К шести часам на термометр было страшно смотреть. Трубка, рассчитанная на минус пятьдесят, была пуста и пугающе прозрачна. Дальше уже было непонятно, сколько же на самом деле градусов.

Прошло больше суток, как трактор выехал с подбазы. Контрольное время прошло, и надо было выезжать на поиски. Растолкав водителя «газона», я приказал собираться. Водитель молча вышёл разогревать вездеход, а я поплёлся на радиостанцию. Ещё раз убедившись, что трактор не возвращался, переполненные самыми мрачными предположениями, выехали мы на поиски. К счастью, вездеход катил по зимнику без особой натуги, и несколько часов пути не причинили особых проблем. Единственное, что пугало, это отсутствие следов трактора. Так, добравшись до подбазы, мы не встретили ни следов, ни тем более самого трактора. Откровенно говоря, я запаниковал. Не мог же он испариться в просторах тундры! Порассуждав с радистом подбазы о вариантах исчезновения трактора, я уже начал составлять радиограмму в экспедицию с просьбой выслать на поиски вертолёт. Как вдруг радиста осенило, что через подбазу проходит такой же зимник на глубокую буровую, и, возможно, из-за сильной позёмки Мотя свернул на эту дорогу.

Ухватившись за эту мысль, я выехал с подбазы. Километрах в двадцати я увидел какие-то вешки, уходившие в сторону. Доехав до поворота, водитель указал на след. Так оно и было. Вешки, обозначавшие направление на нашу базу, были надломлены ветром и хорошо просматривались, если ехать со стороны партии, а со стороны подбазы их совершенно не было видно. Зато хорошо просматривался поворот на буровую. Даже при небольшой позёмке можно было пропустить раздвоение дороги.

Не теряя времени, мы свернули на буровую. Через полчаса вдали завиднелась чёрная точка. Постепенно приближаясь, точка превращалась в чёрный круг и, наконец, стало отчётливо видно, что это десятикубовая ёмкость, а за ней вырастал силуэт трактора. Даже издали было понятно, что двигатель у трактора не работает. Сердце у меня колотилось с огромной силой. Водитель заглушил вездеход, и мы бросились к трактору. Стёкла были покрыты толстым слоем инея, и что происходило внутри, ни я, ни водитель не видели. Я дёрнул за ручку, но она не поддалась. Тогда вдвоём, навалившись на дверцу, мы открыли кабину. Кабина была наполнена гарью и дымом. А посреди, как на троне, на прокопченном ведре восседал негр. Это был Мотя, чёрный от копоти, в прожженной телогрейке, обмотанный какими-то тряпками, но живой.

— Гражданин начальник! — завопил Мотя, — а я думал, мерещится уже вездеход! Я не виноват! Топливо перехватило! Движок нормальный! Вы не беспокойтесь, радиатор цел, я воду слил!

— Мотя! Слава богу! Живой! Ноги, руки не поморожены? — я схватил Мотю и втолкнул в вездеход.

— Да как же я? Да я же всё измажу копотью! — Мотя попытался сопротивляться. Но я прикрикнул, и Мотя плюхнулся на сиденье, при этом водитель шустро кинул под низ кусок брезента.

— Мотя, ты не поморозился? Ноги, руки чувствуешь? — я схватил его за ледяные пальцы, пытаясь растирать рукавицей.

— Не-а, не поморозился, — простодушно ответил Мотя, улыбаясь беззубым ртом. — Жрать только хочется, и холодно.

Я открыл рюкзак, нашёл бутылку водки и плеснул в гранёный стакан, услужливо подставленный водителем. Вывернув перед Мотей всё, что было в рюкзаке, я вылез из вездехода осмотреть трактор и ёмкость, чтобы определиться в дальнейших действиях. Когда я вернулся, Мотя спал, а у водителя подозрительно замаслились глазки. Пустая бутылка валялась на полу вездехода.

— Я же за компанию! Да и нельзя ему много. А так, открытая — прокиснет, — начал оправдываться водитель, перехватив мой укоризненный взгляд. — А Мотя герой. Ты смотри, не растерялся. Всю обивку с сидений сжёг в соляре.

— Я возмещу, гражданин начальник, — пробормотал герой, не поднимая головы.

— Да ладно, герои. Поехали на базу.

— Стой! — внезапно Мотя проснулся и завертел головой.

— Ты чё? — водитель от неожиданности заглушил двигатель.

Мотя обвёл кабину туманным взглядом и, заморгав чёрными от копоти ресницами, пробормотал:

— Ничё по пьянке не забыто?

Двое суток Мотя отсыпался. Народ, посещая героя, старался оставить что-нибудь вкусненькое. А так как на базе ничего, кроме шоколада «Сказки Пушкина», не было, то тумбочка возле Мотиной кровати была завалена сказочным шоколадом. На третий день, зайдя к Моте, чтобы сообщить, что его трактор притащили и можно приступать к работе, я увидел радостную Мотину физиономию. Затуманенный взгляд выдавал признак выпивки.

— Это ещё откуда? — грозно надвинулся я на Мотю.

Мотя вмиг посерьёзнел и, заикаясь, признался, что выпросил у фельдшера спирт, якобы, для протирки ноги от обморожения.

Выслушав сбивчивый рассказ хитреца, я взял с него клятву, что никто не узнает об источнике спиртного. Ведь если механизаторы пронюхают, что за поломку спирт дают, весь зимник будет усыпан техникой. Мотя поклялся памятью родителей и сказал, что уже совершенно здоров.

Через неделю его трактор сиял, как пасхальное яичко. Как Мотя умудрился его отдраить при таких морозах, понять было невозможно. Но внутри было чисто, и новая обивка сидений сияла первозданной чистотой. Двигатель работал нормально, и Мотя ушёл в рейс со всеми успевшими подремонтироваться трактористами.

***

Прошло много лет. Постепенно забылись горести и мимолётные радости полевой жизни. Давно ушли за горизонт времени рисковые годы тяжёлой работы в Заполярье. Стали забываться имена и лица бывших соратников и друзей.

Я шёл по улице Большого города и наслаждался видом зеркальных витрин, красочных реклам и радостных лиц прохожих. Внезапно что-то знакомое мелькнуло возле подземного перехода. На ступеньках сидел седой старик с рыжей всклокоченной бородой. На груди у старика висела табличка: «ПАДАЙТЕ ПАГАРЕЛЬЦУ». Старик канючил, шамкая беззубым ртом:

— Подайте, граждане начальники. Не за себя прошу, за малых детушек.

В голове у меня вихрем закрутились воспоминания. Детство. Тундра. Мотя. Да, это точно был он! Я подскочил к старику и, не помня себя, принялся трясти его за плечи:

— Мотя! Как же так!? Мотя! Дружище! Ну как же так!? — кричал я, пытаясь заглянуть ему в глаза.

— Проблемы? — раздался сзади меня начальственный голос. Я обернулся. Позади стояли два милиционера и, похлопывая дубинками, подозрительно осматривали меня.

— Да вот, земляка встретил, — сникшим голосом промямлил я.

— Что-то не очень он похож на Вашего земляка, — стражи порядка подозрительно оглядели меня, на всякий случай проверив документы. — С этими нищими поосторожней. Можно и заразу подхватить. Потом такому земляку сами не рады будете.

Стражи ещё что-то объясняли, но я не слушал. Я смотрел на Мотю, и на глаза наворачивались слёзы. Мотя стоял покорный, с отсутствующим взглядом и молча дожидался своей участи. Наконец, покончив со мной, милиционеры обратились к нищему:

— Ну что, дед? Собирай манатки. Сколько раз тебя предупреждали, что не положено здесь стоять? Дорогу знаешь? Пошли, дед.

Мотя засуетился, собирая мелочь, нахлобучил на седую голову грязную, с облезлым верхом, немыслимого фасона шапку и засеменил впереди милиционеров. Я смотрел им вслед, и жалость сжимала мне сердце, а мои губы непослушно твердили одну и ту же фразу:

— Как же так?.. Ну как же так?..

Внезапно Мотя остановился и, как будто что-то вспомнив, оглянулся.

— Что ещё? — грозно рявкнул один из милиционеров. Мотя заморгал рыжими ресницами, и до меня еле слышно донеслось:

— Ничё по пьянке не забыто?

2011год.

Радист Митька

База полевой партии утопала в снегу. Между балками виднелись тропинки, протоптанные множеством ног, да следы от полозьев самодельных салазок. Предписание о том, чтобы техника «не разъезжала по улицам» выполнялось неукоснительно. По одной из них пробирался радист Митька, зажимая под мышкой карту Советского Союза. Постучав в дверь, он ввалился в балок склада и громко поздоровался. Возле стола, с красующимися посредине магазинными весами, стоял завхоз, в меховой безрукавке и накинутом поверх синем халате. Увидев Митьку, хозяин балка приветливо махнул рукой.

Посетитель молча отодвинул весы и разложил на столе карту. Она заняла всю поверхность. Дальний Восток свисал с края столешницы, но он мало интересовал радиста. Завхоз не сопротивлялся, чуть отодвинувшись, чтобы не мешать действиям гостя. Карту Митька специально снял со стены своего балка, чтобы принести на склад завхозу, для солидности и аргументации предстоящей просьбы. Пальцем левой руки он стал водить по северу европейской части, правой придерживая карту за свисающий край. Завхоз усмехнулся и уселся в низкое кресло:

— И что ты мне хочешь сказать? — он скрипнул полуразвалившимся сиденьем и ещё раз снисходительно улыбнулся.

Митька занервничал и, заикаясь, произнёс:

— Смотри, где я только ни работал! В Мурманске, на сейнере; в Амдерме, с заготовителями; в Салехарде, в речном порту! Там меня каждая собака знает!

— Ну, — завхоз заинтересованно посмотрел на карту.

— Вот, я и говорю, Север я как свои пять пальцев знаю.

— И что из этого выходит?

— Я же тебе пытаюсь втолковать, что на Севере я, ни грамма.

— И что?

— Как что? Да не пью я на Севере. Как бы, сухой закон. А вот на юге… Вытрезвители мои. Меня там с распростёртыми руками встречали.

— Так уж и с распростёртыми?

— А как же, я же постоянный клиент был.

— Допустим, я это понял. Что же ты от меня хочешь?

— Дак, тут такое дело: Патриса Лумумбу десять лет как убили.

— Не понял. Тебе — то, что из этого?

— Да ты что? Весь мир скорбит.

— А тебе-то, какое дело?

— Ты что, Михалыч? Горе — то, какое. Весь мир, говорю, в трауре. Дай хоть бутылку. Надо бы помянуть, борец всё-таки.

— Борец, говоришь? А за что?

— Это самое, с Чомбе… За свободу.

— Свободу чего? — напирал завхоз.

— Как его, Конго вроде, — поник Митька. Он понял, что бутылки не видать, и наметившиеся поминки по поводу годовщины смерти африканского героя откладываются на неопределённое время.

— Знаешь что? Мотай ты отсюда! Борец за мир. Не пьёт он на Севере! А что ты у меня бутылку просишь? Срочно выпить захотелось? Ничего я тебе не дам, — поставил точку в затянувшейся дискуссии завхоз.

— Дак я же, это самое, не для пьянки, — вяло попытался продолжить Митька, но столкнувшись с суровым взглядом завхоза, быстро свернул карту и выскользнул за дверь. Шагая между балками, он размышлял о несправедливости оценки патриотических порывов. Но каков завхоз, ему, видите ли, наплевать, что такой человек погиб. А вот когда Ленин умер — весь международный пролетариат был в трауре. А Лумумба погиб — вся земля, может, осиротела. А он: «Мотай»! Несознательная личность.

Войдя в балок, радист включил рацию, надел на голову наушники и с тоской взглянул на календарь. Скоро день рожденья, а здесь никакой хитростью бутылку не выпросишь. Митька вышел на частоту экспедиции и назвал позывные. Экспедиционный радист тут же ответил и радостно сообщил, что Митьке дали неделю отгулов, завтра вылетает вертолёт, и ему на замену прилетит сменщик. Кроме того, закуплен банкет в виде нескольких бутылок, которые с нетерпением ожидают юбиляра в радиостанции экспедиции. У Митьки оттаяла душа от таких тёплых слов, и он стал готовиться к вылету.

Утром, выглянув в окно, радист с ужасом увидел, что верхушка антенны утопает в густом тумане. Это был первый и главный признак нелётной погоды. Выскочив из балка, Митька не почувствовал напора постоянно дующего ветра. От давящей тишины звенело в ушах. Надо же было случиться, что именно сегодня установилась тихая тёплая погода. Даже птицы от удивления затихли, и в давящей на барабанные перепонки тишине слышен был лай одуревших от тепла песцов. Из балка столовой высыпали сейсморабочие, и воздух наполнился смехом и криками. Глядя на весело гомонящих сейсмиков, садящихся в отъезжающие вездеходы, юбиляр с тоской думал о пропавшем юбилее, несостоявшемся банкете, о не дождавшихся бутылках, о насмешках судьбы, и к горлу подступала такая горькая обида на жизнь, что он закрыл глаза и, тихо подвывая, присел на полоз балка.

Минуты счастья были так близки. Митька ярко представил встречу с друзьями и чуть не забыл о начале радиосвязи. Лихорадочно вскочив с полоза, несостоявшийся пассажир вертолета влетел в балок., включил рацию и привычно выйдя в эфир, назвал позывной. Затем приготовился записывать. Сначала в наушниках слышалось слабое потрескивание помех, затем кто-то кашлянул, и раздался звон.

Митька прислушался, звон повторился. Радист не выдержал:

— «Руда», я — «Руда-4». Как меня слышишь? Приём.

Митька переключил рацию на приём и снова услышал в наушниках звон стекла и бульканье переливаемой жидкости. Наконец послышался голос радиста экспедиции:

— Митя, с днём рождения тебя. Мы все, твои друзья, сожалеем, что сегодня нелётная погода, и ты застрял в партии. Но мы решили, не пропадать же «водяре», и поздравляем тебя в эфире. А сейчас мы пьём за твоё здоровье!

Послышалось характерное бульканье и звон стекла. Это уже было слишком. Митькина душа не выдержала такого надругательства. Радист, зажав под мышкой микрофон, защёлкал многочисленными тумблерами, переключая рацию на передачу, и, не помня себя, завопил в эфир. Впопыхах Митька упустил из виду, что у радиста экспедиции рация тоже включена на передачу и соответственно он не слышит Митькиных воплей. Минут десять радисты полевых партий слушали, как одновременно шли два монолога в эфир. Радист экспедиции скрупулёзно выкладывал, как его друзья любят Митьку, как они пьют за его здоровье, как чокаются и закусывают, сопровождая звуковыми эффектами. А одновременно с ним бедный юбиляр, сорванным голосом кричал, что он не позволяет пить, что он всё равно скоро приедет и разгонит всю эту весёлую компанию, посмевшую праздновать без него. Наконец, оба радиста замолчали и переключили рации на приём.

И тогда раздался голос начальника связи. Как на грех, начальник только что получил новое оборудование и решил опробовать его на рабочих частотах. Он аккуратно назвал позывные экспедиции и Митькины. Оба радиста одновременно ответили. Тогда руководитель сообщил, что для них имеется радиограмма. Радисты принялись записывать. В радиограмме говорилось, что за срыв очередного сеанса связи и засорение эфира, а так же пьянку на рабочем месте, обоим радистам объявляется строгий выговор, и, соответственно, оба лишаются квартальной премии. Митька было возмутился, что он-то не пил, но начальник прояснил, что он ещё легко отделался. Тогда радист тоскливо спросил, что же ему теперь — оставаться? На что ему был дан ответ, что отгулы запланированы, и к выговору не имеют отношения.

На следующий день Митька, злой как чёрт, вылетел в город. Благо была лётная погода, и вертолёт прилетел вовремя. Из аэропорта он сразу помчался на радиостанцию с целью «выбить последние зубы этому гаду», но после бурного выяснения отношения оба радиста пошли домой в обнимку.

Через день Митька снова пришёл на радиостанцию. В это время в помещении радиостанции шла перепалка между радистом и секретарём парторганизации. Секретарь принёс ведомость, собирая деньги в Фонд Мира. Радист вяло отшучивался, говорил, что пока нет денег. В это время зашёл Митька. Тот быстро определил выгоду и написал заявление на передачу в Фонд Мира половины квартальной премии, а дату он, с разрешения секретаря, поставил недельной давности. Смекнув, что к чему, то же самое написал и радист экспедиции. Получилось, вроде как ещё в поле было подготовлено заявление, а из-за нелётной погоды передано только сейчас. Обрадованный секретарь помчался с докладом в райком партии. Через некоторое время оттуда прислали инструктора. Обоих приятелей пригласили в кабинет руководителя экспедиции, где уже сидел начальник связи. Инструктор райкома долго тряс им руки, выражая восхищение патриотическим порывом. Когда он, наконец, замолчал, начальник связи хмуро заметил, что ещё два дня назад оба радиста были лишены этой премии. Инструктор посмотрел на дату заявления и, побледнев, заговорил, нажимая на каждое слово:

— Вы что, товарищи?! Это же политическое дело! Здесь — почин! Бумага уже в Москву ушла! Это не шутка, товарищи! Немедленно отмените приказ! Тем более, как Вы объясните наверху свой поступок?! В райкоме уже решено инициативу обсудить на ремонтном заводе! Завтра статья выйдет в газете! С этим не шутят, товарищи!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 36
печатная A5
от 293