Бесплатный фрагмент - Сердце, полное гвоздей

Посвящаю Кате.

Ты сделала для выхода этой книги не меньше, чем я.

(4, 11, 2) (7, 5, 2) (15, 6, 25)

ВСТУПЛЕНИЕ

Привет, дорогой мой читатель!

Давно мы с тобой не встречались на просторах книжных переплетов (или экранов гаджетов). Усаживайся поудобнее и давай немного поговорим, прежде чем отправиться в долину фантазий.

Вечер. Конец января. За окном метель. Снега навалило столько, что хватит построить не один замок у нас во дворе. На дорогах пробки. А трамваи переполнены.

Мы с Соней (моя любимая и единственная дочь) только что пришли с мороза. Я сел за компьютер, пью капучино с корицей, играет приятная моему уху музыка (конечно же, black metal), на паузе стоит новый ролик StopGame, потому что я немного занят другим — я пишу вступление для нового сборника рассказов с очень необычным названием: «Сердце, полное гвоздей». Не скрою, это название придумано не мной. Но об этом мы поговорим чуть позже. Тем не менее в гугле это название не гуглится, поэтому смею надеяться, что буду на первых полосах поисковиков по такому запросу.

Сразу хочу сказать, что назвать сборник книгой ужасов я не могу. Да, наверное, моя первая книга «Передвижная детская комната» действительно хоррор, там был беспросветный, густой, тотальный, окутывающий мрак, атмосфера абсолютной безнадеги, сочащейся ядом: орущая матом на сына мертвая мать, бредущий в темноте отец в поисках пропавшего ребенка, который только что топтался в крови убитой супруги, запертый в ловушке парень, который осознает, что жить ему осталось всего несколько минут, хотя до свободы — протянуть руку сквозь зарешеченное окно, и, конечно же, дом, который дарует бесконечную удачу, пока ты не принесешь в его стены заразу… Там точно были ужасы. Этот же сборник, который ты держишь в руках, нельзя назвать книгой ужасов в прямом смысле. Это триллеры? Мистика? Просто рассказы? Не знаю, но это не важно. Главное, что, пока я их писал, мне было интересно! Иногда страшно, иногда противно, иногда смешно, грустно, обидно. Когда я пишу рассказы, я всегда обращаю внимание на свои чувства. Если я чувствую страх, злость, радость, ужас, то мне кажется, что это будет хорошая история. Если я ничего не чувствую… То спросите у Гоголя, как писатели поступают с такими произведениями. А почему, вы думаете, в моем доме тепло? Изрядное количество черновиков было отправлено в цифровую печь. История с первого раза пишется не всегда. Иногда я переписываю ее раза по три, как было с рассказом «Ногу режь. Вторую режь». Некоторые истории рождаются буквально за считаные секунды — как, например, «Я родила смерть». Но и в том и в другом случае я слушаю свои чувства. Если история вызывает у меня интерес, значит, ее можно рассказать и тебе, мой дорогой читатель. И поскольку я люблю не только ужасы, но еще и комедии, хорошую драму или трагедию (а еще компьютерные игры), то и в сборнике ты найдешь не только страшное, но и, надеюсь, смешное (ну и компьютерные игры).

Ладно, о жанре книги ты составишь собственное мнение, а потом напиши мне в личку в ВК или других соцсетях (ищи по имени и фамилии) или в отзывах на маркетплейсе, к какому жанру ты отнес мою книгу и почему. Жду твоего сообщения! И поверь, спать ночами не буду, пока ты мне не напишешь!

Ну а сейчас я хотел бы рассказать тебе, куда пропал на три года.

Да, я действительно пропадал. Случилась очень неприятная вещь. У меня был травмирующий опыт, который выбил меня из колеи. Год я вообще не мог писать. Ни строчки. Ни слова. Ни буквы. В моей голове не было идей. Внутри была пустота. Я погрузился в глубочайшую депрессию, из которой очень долго выползал с помощью препаратов, врачей и близких людей. И это время я даже не помню. Будто бы вместо прошлого в воспоминаниях пустота. Что там было? Черт его знает. Просто размытое пятно.

Через год я начал делать робкие попытки что-нибудь написать для четвертого сборника. Но как бы я ни старался, у меня не получалось. Писать было физически больно. И было страшно смотреть на пустые гугл-документы. Они пугали меня похлеще летающего за окном вампира из фильма «Салемс Лот» Тоба Хупера. А ведь я ужасно хотел писать! Я хотел написать новую книгу и преподнести ее моему дорогому читателю, то есть тебе.

Я отчаялся. Я думал, что никогда больше не смогу писать. Все, что выходило из-под моих закостенелых пальцев, казалось мне пустышкой, мертворожденными холодными трупами, выдавленными из пустоты внутри головы. Мне казалось, что я навсегда утратил способность писать. И это вызывало у меня тяжелые приступы апатии.

Но в январе 2025 года вдруг случилось чудо. Андрей Барков — художник, который делал мне татуировки по игре Bloodborne и фильму «Зловещие мертвецы», предложил мне написать какие-нибудь короткие истории по его картинам. Я долго отнекивался. Но моя девушка Катя, посмотрев картины Андрея, тут же начала фантазировать и стала придумывать свои истории. Она даже вызвалась написать какой-нибудь рассказ сама. Притом что никогда в жизни не писала. Меня так вдохновила ее решительность, что я снова решил попробовать сесть за свой гуглдок с черновиками. И знаете, получилось! Я написал три рассказа, которые не вошли в этот сборник, потому что они немного неформат. Но я выложу их у себя в соцсетях, и вы обязательно сможете с ними ознакомиться, а заодно и посмотреть картины Андрея по этим рассказам (ха-ха, на самом деле все как раз наоборот — именно его картины являются оригиналом).

Когда было написано три коротких рассказа, что уже неплохо для писателя, который два года не выдавал ни одной строчки, Катя предложила интересную игру: мы придумываем друг другу название рассказа, она — мне, а я — ей, и потом пишем историю под это название. Я придумал для нее что-то типа «Коробка в подвале», а она мне — «Камень в кармане». И мы побежали сочинять. У нас получилось что-то вроде соревнования, кто круче напишет. Потом мы зачитывали друг другу рассказы и хвалили себя, какие мы молодцы. И так я сам не заметил, как мои истории для игры становились все длиннее, сложнее и глубже. В конце концов Катя уже не успевала за мной. Я выдавал один рассказ за другим, как ChatGPT, и вот тут я понял, что наконец-то выбрался из пустоты, в которой пребывал долгое время. У меня появились мысли, идеи, вдохновение, и я начал писать! Ровно год у меня ушел на то, чтобы наполнить сборник, но если считать бесчисленные неудачные попытки, то все три, и вот ты держишь в руках итог моих трудов. Книга, появившаяся на свет просто невероятными усилиями. Через кровь, пот, слезы и боль. Книга, которая вышла из пустоты, чтобы заявить о себе и о том, кто ее создал. Да, мы живы, мы продолжаем жить. Мы продолжаем творить. И радовать тебя, читатель!

Мой четвертый сборник рассказов. Во многих из них действие происходит в 90-х годах прошлого столетия. Думается мне, что это не просто так, но доказательств у меня нет. Может, это отзвуки детства, а может, я просто отстал от жизни и современности, хотя я знаю, что такое ChatGPT, хоть и не пользуюсь им для сочинительства, ведь моя фишка не создавать побольше контента, а рассказывать свою собственную историю.

Ну а что насчет больших произведений? Может быть, тебе интересно, а будут ли романы, опубликованные под моим именем? В общем-то романы я писал. Несколько штук. Но в процессе писательского пути я понял, что мне нравятся короткие и яркие истории, которые вспыхивают, как огни встречной машины на темном шоссе, и, ослепляя тебя на секунду, навсегда исчезают из твоей жизни… Но, как показывает практика, некоторые из них могут развернуться и догнать тебя в тот момент, когда ты меньше всего этого ждешь… навязчивыми мыслями, вопросами: «А как же так вышло? А что бы я делал на месте героя? А чем же на самом деле все закончилось?» Да, я люблю короткие истории. Я от них не устаю. Писать длинные произведения будто бы не мое. Но кто знает, может быть, когда-нибудь ты будешь держать в руках книгу, целиком и полностью посвященную одной большой и остросюжетной истории.

Ладно, предлагаю тебе, дорогой читатель, перейти к самому интересному. Скажу лишь еще кое-что.

Я с детства мечтал стать писателем. Честно-честно! Помню, как далеко в прошлом, в начале двухтысячных, мы летом шли с другом Адамом по поселку и говорили о книгах. Он тогда сказал мне:

— Откуда ты столько знаешь жутких историй?

— Я обожаю читать Стивена Кинга.

— Возможно, когда-нибудь ты станешь самым известным его читателем.

А я сказал:

— Хотелось бы когда-нибудь стать самым известным писателем.

И знаешь, благодаря тебе, мой дорогой читатель, я действительно стал писателем. Именно ты вдохновляешь меня писать. Ты делаешь меня счастливым. Именно благодаря тебе моя детская мечта сбылась.

Спасибо тебе большое за это!

А в качестве благодарности лови тринадцать историй от меня лично.

И — приятно испугаться…

28.01.2026

Москва

НОГУ РЕЖЬ. ВТОРУЮ РЕЖЬ

…Я пожертвовал всем, чем может пожертвовать человек в этом мире,
и вдобавок продал свою душу.

Артур Конан Дойл. Исчезнувший экстренный поезд

Мой дед Иван дожил до семидесяти лет в полном здравии. У него было все: здоровье, деньги, недвижимость, связи, уважение. Хотя не совсем так. У него не было левой кисти и трех пальцев на правой ноге. В молодости он работал на мебельном заводе и по неосторожности лишился некоторых частей тела. Несмотря на это, он добился огромного успеха. В том числе и у женщин. Бабушка Вера умерла, когда деду было шестьдесят пять, после этого он неоднократно находил себе женщин моложе, и они все относились к нему с каким-то невероятным обожанием, из-за чего друзья деда ему завидовали. Но больше завидовали его здоровью — как физическому, так и ментальному. К слову, дед бы и по сей день топтал землю беспалой ногой, смеясь и грохоча глубоким басовитым голосом, если бы не прискорбная случайность.

Осенью 2002 года, когда я учился в выпускном классе школы номер 107, через несколько дней после трагической гибели Сергея Бодрова — младшего на съемках нового фильма, дедушка чинил крышу дома, хотя гражданская жена просила его не заниматься этим самостоятельно. Но он был уверенным в себе человеком и брался за все, что приходило в голову. Переубедить деда в чем-либо было сложно.

Грянул гром. Дед сорвался, сломал позвоночник и разбил голову. Его обнаружила соседка тетя Маша, когда он, истекая кровью, звал на помощь, пытаясь доползти до крыльца дома. Тетя Маша вызвала скорую, а потом позвонила нам на домашний телефон. Отец был в командировке. Я тут же сорвался и поехал на мотоцикле к деду. Приехал в тот момент, когда фельдшеры грузили носилки в машину. Я подбежал к деду. Он стонал, что ему нужно домой. Я подумал, что он спятил, потому что, судя по травмам, от которых я чуть не словил шок, ему нужно было в больницу, и поскорее. Но он все твердил: «Мне нужно в дом, мне надо в дом!» — а потом, когда понял, что его сейчас заберут в больницу, прохрипел, чтобы я, пока не поздно, привез ему в больницу то, что лежит в сейфе. Он сказал мне код. Я своим ушам не поверил. Никто никогда не имел права заглядывать в его сейф. Кода не знал никто, даже его жена и мой отец.

Деда увезли в больницу, а я взял то, что было в сейфе: охотничий нож в чехле с деревянной ручкой, на которой были вырезаны незнакомые мне символы, похожие на арабские буквы, и тетрадь в твердом кожаном переплете, откуда я впоследствии узнал секрет, который дед хранил всю жизнь. Я помчался в больницу. По дороге думал, что дед умом тронулся. Зачем ему нож? Но позже эта просьба стала мне совершенно понятна.

Дед скончался к моему приезду.

Отец срочно вернулся из Москвы. Мать, особенно обожавшая деда, рыдала несколько дней. А гражданская жена деда, Валентина Аркадьевна, которая в тот день была с подругой в отпуске в Сочи, тяжело заболела.

Дед оставил большое наследство, которое он разделил между женой и двумя сыновьями — моим отцом и его братом Аркадием, который много лет назад переехал на Урал. Большой дом, внедорожник, фирму по производству мебели, несколько объектов коммерческой недвижимости в нашем маленьком городке. А также сумму в банке.

А мне еще достался охотничий нож и тетрадь с заметками. Я спросил у отца, могу ли я оставить это себе. Он не возражал.

В тетради были заметки, датированные разным временем, написанные грубым почерком. Это был дневник. Там дед рассказывал про жизнь с бабушкой Верой, про ссоры и уходы из дома, про детей, которые его не слушались и не желали учиться, про работу, которая не нравилась, и про соседей, с которыми они вечно ругались из-за коровы в огороде, которая то и дело жрала горох.

Все эти истории казались выдумками, потому что я знал деда совсем другим. Состоятельным, непьющим, находившим со всеми общий язык. А точно ли это дневник, а не выдумки?

Я полистал тетрадь и наткнулся на заметку, выделенную звездочками. Надпись была сделана в начале восьмидесятых, когда меня еще не было на свете.

Я не помню слово в слово, но суть заметки была в том, что на ярмарке дед выпивал с каким-то торговцем, и тот проиграл ему в карты ценный нож. Нож, который исполняет желания. Дед написал, что взамен нужно было отдать кусочек живого тела. И чем больше и грандиозней твое желание, тем больший кусок тела потребуется.

Мне стало смешно. Это просто дедовы выдумки.

Дед писал, как решился впервые на экзекуцию. Он выбрал большой палец левой руки и отрезал его в гараже, где стоял мотоцикл. Он написал, что боли не было вообще. Затем кто-то постучал в дверь гаража. Когда дед, истекающий кровью, без пальца, отворил дверь, он увидел человека во мраке сумерек. Дед не описал человека, но тот пришел за отрезанным пальцем. Дед отдал его, и человек ушел в темноту.

Не знаю, как дед объяснил в больнице отсутствие пальца, когда обратился за помощью, но на следующий день он бросил пить навсегда.

Я закрыл дневник и посмеялся. Но нож мне определенно понравился. Когда я брал его в руку, то становился крутым. Становился охотником, выискивающим жертву. Я представлял, как вгоняю лезвие в тушу убитого медведя и снимаю с него шкуру. С ножом я был как герой боевика из девяностых. Немного грязи на лицо — и вылитый Рэмбо. Нож придавал уверенности. Если такой показать гопникам в переулке, вряд ли ко мне будут вопросы. Правда, носить с собой по городу я бы его не стал — могли бы принять и сказать, что это холодное оружие. Я подумал, что возьму его в поход на Ближние пруды. Каждое лето мы выбирались туда с друзьями. Пили, веселились всю ночь, спали в палатках, купались.

Я тогда встречался с Надей. Не скажу, что сильно любил ее, но она вполне заслуженно заняла первое место на конкурсе «Мисс Старшая школа». Правда, с юмором у нее было туговато, но разве это главное, когда есть за что подержаться?

После того как дед погиб, у нашей семьи начались проблемы.

Сначала на нашем участке пересохла скважина, и нам приходилось ездить за водой до колодца, чтобы дома была вода. Так мы жили несколько недель, пока с третьего раза нам не пробурили новую скважину.

В школе появился новый парень, которого прозвали Восьмерка, и он постоянно затевал драки, которые называл стрелками. До меня он любил докапываться с особым пристрастием — может, потому, что я обеспеченный.

Потом в компании отца вскрылись махинации с налогами после аудиторской проверки. Отец утверждал, что его подставил главный бухгалтер. Ему пришлось отдать солидную сумму, чтобы замять дело. Из-за переживаний у него обострилась язва, и он сильно похудел.

Затем какой-то бездомный забрался в домик на нашей даче, уснул с сигаретой и сжег дом дотла вместе с собой.

Я уже молчу про то, что Надя ушла к моему лучшему другу Андрею и мою 600-кубовую «хонду» угнали со школьной стоянки, когда я был на уроках. Угон «хонды» расстроил меня больше, чем уход Нади, но я все равно пошел поговорить с Андреем. Разговор был недолгим, и через минуту я разбил другу нос. В ответ он чуть не выбил мне глаз. Синяк сошел только через месяц.

Потом произошло самое ужасное. Отец, возвращаясь с посиделок с друзьями из бизнес-клуба, сбил женщину с ребенком на пешеходном переходе. Ему грозила тюрьма.

Вот тогда-то я и вспомнил слова деда, сказанные осенью в больнице.

«Пока не поздно, — сказал он, — принеси мне то, что лежит в сейфе!»

Лежа со сломанным позвоночником на носилках, с гематомой на все лицо, с раскроенным черепом, с мозгами, вытекающими через дыру в голове, он просил меня принести из сейфа нож. Тогда я подумал, что он тронулся умом. Но сейчас я понял, что он был совершенно нормален.

Нож ему нужен был, чтобы вернуть здоровье. Потому что нож исполнял желания. Дед понял, что стоит на пороге смерти, и решил пожертвовать частью тела, чтобы снова встать на ноги.

Эта мысль пришла во сне. Мне снилось, что я читаю дневник. Раздался стук в дверь. На пороге стоял дед со свернутой шеей и с вытекающими из черепа мозгами. Он сказал:

— Не вздумай трогать нож, Дима, не вздумай!

И я проснулся.

Папа был в следственном изоляторе. Мама, напившаяся транквилизаторов, спала около телевизора, орущего на весь первый этаж.

Я достал нож из тумбочки, вынул из чехла и посмотрел на лезвие в тусклом свете ночника. Неужели он способен мне помочь? Я чувствовал, что нож придает мне сил и уверенности. Хотелось держать его, хотелось опустить его на кусок плоти и что-нибудь отсечь. От него исходила едва заметная вибрация, будто от трубы, по которой текла вода.

Я хотел прочитать еще раз заметку в дневнике деда, но не нашел кожаную тетрадь. Странно, я думал, что положил дневник на полку с книгами.

В тот вечер я не решился это сделать. Я боялся, что на самом деле нож вовсе не волшебный и не исполняет желания.

На следующий день мы с мамой встретились с адвокатом Вадимом Викторовичем, и он сказал, что шансов на оправдание отца нет, ему грозит до девяти лет тюрьмы. Тогда-то я и решил, что пора брать дело в свои руки. Другого выхода просто не было. Тем более я много думал насчет ножа, сопоставлял факты. Я спросил маму, как жил мой отец в далекие восьмидесятые, и она рассказала то, что подтвердило слова деда в дневнике.

Оказалось, что семья отца жила довольно плохо. Денег не было, дед Иван пил, гулял с друзьями, с бабушкой они часто ругались. Потом с дедом случилась беда — он вернулся домой после смены на заводе без пальца. С тех пор дед изменился. Он бросил пить. Приносил цветы бабушке Вере. Они перестали ругаться. Потом дед выиграл в лотерею непомерные пять тысяч рублей. О нем даже написали в газете и показали по какому-то телеканалу. На выигранные деньги дед купил «москвич» и построил дом.

Когда я спросил маму, почему у деда не было кисти на левой руке, мама пожала плечами. Она точно не знала, ведь это был не ее отец. Но высказала предположение, что дед работал на заводе, а там часто бывают неприятные случайности.

Ночью я сидел за деревянным столом в предбаннике, изучая нож. Едва уловимая вибрация распространялась по телу от деревянной ручки с символами. Я приготовил жгут, спирт, полотенце, выпил немного джина, который стырил из папиных запасов, чтобы унять дрожь, смазал спиртом лезвие, перетянул руку, выпятил мизинец и занес над ним нож.

А что, если это бред?

Я уже сто тысяч раз об этом думал и все решил.

Без отца нам не выжить. Мама так и сказала. А нож точно волшебный. Что подтверждает дневник и десятки заметок деда.

Я опустил нож. На удивление, лезвие рассекло плоть и кости, как пластилин. Боли не было вообще. Но крови было много. Меня мутило, и кружилась голова. Я тут же проблевался.

Когда отрубленный палец лежал на деревянной доске для разделки мяса, в дверь предбанника постучали. Хотя это больше походило на клацанье когтей по дереву. Я думал, мама пришла, потому что потеряла меня в доме. Но она спала, убитая транквилизаторами.

Пошатываясь, я подошел к двери и отворил ее, прижимая окровавленную руку, обмотанную полотенцем, к животу. В предбанник ворвалась стужа. В ту ночь было холодно. Снег уже толстым слоем лежал на земле.

На пороге стоял… кто-то. Не могу точно сказать, как он выглядел, но на нем был темный балахон или мантия. Голову закрывал капюшон. Он сказал:

— Отдай подношение.

Перед глазами плыло. И звук голоса показался каким-то загробным. Я, как в тумане, добрался до разделочной доски, взял палец, который долгие годы служил мне верой и правдой, и вернулся к незнакомцу. Незнакомец открыл холщовый мешок, и я бросил туда палец. В мешке что-то лежало, но я не рассмотрел, что именно.

— Что ты хочешь взамен? — спросил он.

— Пусть отца освободят, — сказал я сухим голосом.

Он кивнул и, медленно повернувшись, ушел в темноту, не оставляя следов на снегу.

А я чуть не грохнулся в обморок.

Я вызвал скорую и дождался ее у ворот, одевшись, чтобы не замерзнуть. Не хотел, чтобы они разбудили маму. Через три минуты меня забрали в больницу. На выходе из машины я потерял сознание. Очнулся в кабинете врача от нашатыря. Меня спросили, помню ли я, как меня зовут, и сколько пальцев я вижу перед собой. Я видел пять пальцев. Но то была не моя рука. На моей левой руке теперь было четыре пальца.

На следующий день я позвонил маме. Она проснулась после обеда. Я сказал, что в больнице, потому что ночью случайно отрубил палец, мол, в предбаннике хотел нарубить дров для бани и уронил топор. Мама приехала в больницу через двадцать минут. Она обняла меня и сказала:

— Ну как ты тут, мой раненый?

И все. Никаких вопросов, будто моя дурацкая история с топором всех устроила. Никаких тебе «А зачем ты рубил дрова ночью?» или «А где твой палец?». Нет, просто «А, ясно. Очень жаль». Такое ощущение, будто кто-то затуманил людям мозги. Но это было хорошо — неудобные вопросы мне нужны были меньше всего.

На следующий день ближе к вечеру позвонил адвокат Вадим Викторович и сказал, что они обнаружили в машине отца неисправность с тормозами. Машина была новая, на гарантии, она недавно проходила техосмотр, и тесты показали, что проблем нет. А это значило, что вина лежала либо на производителе, либо на автосалоне.

Отца оправдали после судебных разбирательств, и к Новому году он вернулся домой.

Без мизинца поначалу было неудобно, но потом я привык. Правда, отсутствующий палец периодически болел и чесался. Приходилось постоянно мазать мазью обрубок. А еще мне прописали препараты, чтобы рана не загноилась и чтобы снимать боли.

В школе, кроме как «О, у тебя нет пальца», я не услышал больше никаких комментариев.

Но мне кое-что не давало покоя. И это была не рана, которая периодически ныла. Это была навязчивая мысль. Раз я смог привыкнуть жить без мизинца, может, я смогу жить и без мизинца на ноге? Или без безымянного на левой руке? Зато я могу пожелать все что угодно. С учетом того, что финансовое положение в нашей семье значительно ухудшилось, это могло быть очень простым решением, думал я. И наверное, я могу получить все что угодно.

Хотя становиться калекой мне тоже не хотелось.

Опять же, смотря о чем шла речь. Ведь если я попрошу, например, двести миллионов долларов и отдам за это всего лишь безымянный палец, наверное, это будет выгодная сделка, не так ли?

С этими мыслями я жил всю зиму с 2002 на 2003 год. С этими мыслями просыпался и засыпал. Ходил в школу, ел, пил, сидел на унитазе.

Я хотел стать богатым. Я хотел воротить деньгами. Я хотел иметь собственную недвижимость во всех столицах мира. Я хотел свободы. Опять же, я хотел нанять парней, которые бы сломали Восьмерке нос за то, что он задирал меня.

Наступила весна. США и союзники вторглись в Ирак, а я, несмотря на эти новости, готовился к выпускным экзаменам. После школы я хотел открыть фирму, заниматься продажей спортивных мотоциклов. Нужен был стартовый капитал. Хотелось съехать от родителей, а на новую квартиру не было средств. Дача сгорела, наследство деда ушло на судебные тяжбы отца и на лечение язвы. А также на препараты для матери. Кстати, после того, как отец вернулся, мать стала сильно пить. Мы предложили ей лечь в больницу, но она послала нас на хер.

Я не хотел идти по стопам одноклассников, устраиваться на работу, вставать на завод к восьми утра и вот это вот все. А еще идти в армию и тратить два года жизни, стаптывая сапоги. Мне хотелось управлять, делать деньги, построить фирму, как до меня это сделали дед и отец.

Нужны были деньги позарез, как бы это ни звучало.

Я примотал скотчем левый безымянный палец к кисти и несколько дней ходил, чтобы понять, смогу ли я без него. На ноге я не хотел рубить пальцы, потому что где-то читал, что это отразится на походке. С рукой все намного проще. Мне достаточно будет и трех пальцев на левой руке, чтобы подписывать бумаги, держать руль или женскую грудь.

Но я не мог решиться, все надеялся на чудо.

Потом в городе открылся автомобильный рынок, который перетянул большую часть клиентов автосалона отца, где он продавал подержанные авто. Не то чтобы это было неожиданно — город знал, что строится новый рынок, но отец ничего не мог с этим поделать, хотя пытался. Помню, он периодически собирался с друзьями по бизнесу в кабинете, где за закрытыми дверями обсуждали, как помешать конкурентам. Но у нового авторынка была такая крутая крыша и спонсоры из Москвы со связями, что никто не решился ставить им палки в колеса. Поэтому дела отца шли совсем туго. В довесок ко всему я разругался с друзьями. Сначала с Андреем и Надей. Миша и Арина стали больше общаться с ними, а не со мной. Они вроде как две парочки, и в походы и на тусы вместе ходили. А Саша Соловьев, с которым мы дружили с детского сада, переехал в Новосибирск. Я остался без друзей. А найти новых оказалось не так-то просто, когда у твоего отца бизнес не идет, деньги кончаются, спортивного мотоцикла нет, и девочки почти не обращают на тебя внимания, потому что на руке не хватает одного пальца. Еще и Восьмерка все время лезет в драку.

Тогда я случайно познакомился с девушкой. Она приезжала в наш город на весенние каникулы к бабушке. Вика, как и я, училась в одиннадцатом классе. Чуть вздернутый носик, прямые светлые волосы, ниже меня ростом, яркие голубые глаза. Я влюбился по уши с первого взгляда. Со мной это было впервые. Надя не производила на меня такого впечатления, хотя была самой красивой девушкой в школе. Но Вика, она была… Настоящей, что ли. Она была простой девочкой, которую можешь встретить на рынке около лотка с украшениями из камня «Все по 299 рублей». В ней жизни было больше, чем в Наде, раз так в шесть миллиардов. Надя — она как дорогое украшение, как кукла. В клубах на нее все пялились, она всегда надевала шикарные платья с глубокими вырезами. Я чувствовал себя известным актером рядом с ней. Но поддерживать с ней беседу на интересные темы, будь то машины, известные политики или бизнесмены, режиссеры, фильмы, было невозможно: она лишь хлопала глазами и говорила, что ей нравится «Титаник», потому что «там Ди Каприо, он такой милашка», или «мне не нравится тот-то фильм, потому что у актрисы там ляжки толстые».

Вика была другая. Внешне она не напоминала накрашенную куклу. Она выглядела живо. Она была настоящая, со вкусами и интересами, как я узнал позже. Она была с изюминкой.

Впервые мы с Викой встретились, когда я пришел к учителю истории на дом. Владимир Николаевич готовил меня к поступлению в университет бизнеса и предпринимательства. Я постучал в дверь, как обычно, но открыл не Владимир Николаевич, а девушка с голубыми глазами. Она улыбнулась, и я от удивления забыл имя учителя. Посмотрел, в ту ли я квартиру постучал. Да, не ошибся. У Владимира Николаевича не было дочери, а его жена была гораздо старше. Заметив мое замешательство, девушка засмеялась и сказала нежным и бархатным голосом, от которого я чуть не растаял:

— Проходите.

Из-за ее спины выступил Владимир Николаевич:

— Дима, не стесняйся, проходи.

— Ну ладно, до свидания, дядя Вова, — сказала девушка и вышла в подъезд.

Я провожал ее взглядом, вдыхая ее запах. Более приятного запаха я в жизни не встречал. Позже я узнал, что это было чайное дерево.

— Маме и папе привет, — сказал Владимир Николаевич, и она ответила:

— Передам.

В тот день я не мог заниматься. Я хотел узнать о девушке побольше, и как будто невзначай в конце занятия спросил у Владимира Николаевича: где я мог раньше ее видеть? Не она ли заняла первое место в олимпиаде по истории в прошлом году? Или я что-то путаю?

Владимир Николаевич рассказал, что Вика — его племянница и живет в городке между Москвой и Санкт-Петербургом, а к нам она приезжает навестить бабушку. Еще он рассказал, что Вика невероятно красиво исполняет Лунную сонату на фортепиано, а еще собирается открыть институт мозга. И это меня подкупило. Девушка, которая собирается открывать свое дело, — такое не часто встретишь, подумал я. Вот Надя, например, единственное, что могла открыть, — это гардеробный шкаф, а потом пожаловаться, что ей нечего носить.

Я страстно возжелал познакомиться с Викой и стал думать, как произвести на нее впечатление. Я мог сводить ее в лучший ресторан города. Мог взять напрокат спортивный байк, и мы бы могли исколесить ночью весь город на безумной скорости. Я мог показать ей Холм любви, куда парочки приезжают покурить кальян и пообниматься, где в кустах можно было наткнуться на испачканные воздушные шарики. Или я мог сводить ее в спа-салон и заказать процедуру «Спа на двоих». Однажды мы с Надей ходили, и мне очень понравилось.

Я околачивался около дома Владимира Николаевича несколько дней, пока наконец не встретил Вику. Она улыбнулась, выйдя из подъезда.

Ах, этот запах! Я снова вдыхал его и не мог надышаться!

Я спросил, могу ли я ее угостить обедом в ресторане. Но Вика вежливо ответила, что не голодна. Тогда я сказал, что хочу пригласить ее в кино, а она сказала, что у нее планы на вечер.

Я предложил как-нибудь прокатиться по городу на мотоцикле и посмотреть интересные места, но она отказалась. Сказала, что боится скорости. А еще боится незнакомых. Я сказал, что меня зовут Дима.

— Очень приятно, Дима, я — Вика. Прости, но мне нужно идти.

И ушла.

Мне хотелось догнать ее и закричать прямо в лицо, что она охреневшая, что меня еще никто не отшивал. Хотелось сказать: «Ты понятия не имеешь, что теряешь». А потом я задал себе вопрос: а что она теряла? И посмотрел на левую руку. Она теряла многое. Очень многое. У меня есть огромный потенциал, думал я, больше, чем у кого-либо на этом свете.

Я снова стал думать, на что обменять безымянный палец левой руки.

У отца денег не было совсем. Теперь мы жили на уровне обычных среднестатистических работяг. Да, у нас был дом, машины, кое-какие сбережения, но больше никаких походов по ресторанам по вечерам, никаких новинок техники в день выпуска и поездок в Турцию три раза в год. Плюс маме предстояло долгое лечение. Да и отцу надо было что-то делать с язвой и с бизнесом, который умирал. Авторынок конкурентов развернулся на широкую ногу и переманил всех покупателей.

Я решил, что смогу исправить положение. И обеспечу себя на всю оставшуюся жизнь. Вопрос цены.

Я снова поискал дневник деда, чтобы понять, а чем я должен пожертвовать ради собственного благосостояния. Но дневник я так и не нашел, хотя перерыл всю комнату.

Вроде дед писал, чем больше запрос, тем больше жертва.

Сначала надо понять, что конкретно мне надо.

Определенно, я желал Вику. Но, честно говоря, я был уверен, что смогу ее добиться. Были бы деньги, думал я, остальное приложится. Да и вообще, если она будет меня динамить, найду другую. Вика не единственная девушка на свете.

Долгими ночами я думал о том, что же я действительно хочу. Как мне качественно изменить нашу жизнь, как обеспечить себя и родителей до конца дней.

Мне нужны деньги. Пусть это будет выигрыш в лотерею. Все по классике, как у деда. Я мог бы попросить, чтобы бизнес отца вырос, но почему-то боялся, что это все будет ненадолго. А еще я не хотел зависеть от отца. Мне в следующем году придется жить самостоятельно, а собственного бизнеса у меня пока не было. Я думал насчет клада, но это было как-то слишком заморочено. Думал насчет смерти богатого дяди, который оставил нам наследство, но такого дяди у нас не было. Самое простое — лотерея. Купил билетик — и сиди жди.

Я выбрал день. Родители ушли спать, а я снова отправился в предбанник, взял нож, спирт, жгут и полотенце. Положил топор на пол, где мы кололи дрова. Я переживал, что в больнице скажут: «А не глупо ли рассказывать нам одну и ту же байку два раза?» Но в то же время надеялся, что нож поможет с этим, как помог в прошлый раз.

Нож пошел как по маслу. Боли не было. Но я знал, что боль потом придет. Потому что отрезанный мизинец болел, и приходилось периодически закидываться таблетками. Я перетянул руку и обмотал полотенцем, которое тут же стало красным. К этому моменту я уже вызвал такси в больницу, решил не ждать скорую, а поехать самостоятельно. Я схватил палец с разделочной доски и пошел к двери. Дождался перестука когтей по дереву и открыл. На пороге был он, в темной одежде, с покрытым лицом. Он спросил, что я желаю за свою жертву. И я сказал, что хочу выиграть в лотерею двести миллионов рублей. В те времена на эти деньги можно было купить двести двухкомнатных квартир в центре города.

Он приподнял голову, и я заметил в тени капюшона шевелящиеся паучьи лапы размером с собачьи. Я отшатнулся и чуть не упал. Он посмотрел на отрубленный палец и сказал:

— Этого мало.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но сил не осталось. Надо было срочно ехать в больницу, иначе можно было откинуть копыта прямо на пороге предбанника. Да и спорить с этим существом я не хотел.

— Насколько хватит жертвы, — сказал я дрожащим голосом.

Он распахнул мешок, и я заметил на его серых волосатых руках не по пять, а по восемь или десять пальцев. Я бросил в мешок жертву и успел заметить, что в мешке лежали скрюченные, иссохшие человеческие кисти, пальцы и даже ступни. Он закрыл мешок и исчез в темноте.

Вопросов мне не задавали. Ни врачи, ни родители. Нет пальца — ну и хрен с ним.

Ну и хрен с ним, правда.

На следующий день у меня из головы не выходило это существо, которое приходило ночью. Лежа в больнице с перебинтованной рукой, которая горела от пришедшей с опозданием боли, я вспоминал волосатые лапы и думал: что бы я увидел, если бы резко откинул его капюшон? Не сошел бы я с ума в ту же секунду?

Когда меня выписали из больницы, я купил лотерейный билет.

Через две недели оказалось, что билет был выигрышным. Надо же!

Мы снова стали богаты. Ну как богаты, обеспечены, но не на всю жизнь. Скажем так, это был хороший толчок для старта собственного дела, а также прекрасная возможность разобраться с текущими проблемами.

Поскольку лотерейный билет был моим, отец пообещал обеспечить мое безбедное будущее. Но и себе он тоже взял часть денег, чтобы вернуть к жизни бизнес. Автосалон он решил закрыть, а площади сдать под магазины.

Я тоже разобрался со своими проблемами. Через друга отца вышел на двоих амбалов, которые за деньги исполняли просьбы, и заплатил им, чтобы Восьмерка больше меня не трогал. Так и получилось. Восьмерка ходил пару месяцев с загипсованной ногой, а потом куда-то пропал. Говорили, что он сбежал из дома и умотал на север на заработки. Туда ему и дорога.

Тем временем я, беспалый, но уверенный в завтрашнем дне, продолжал готовиться к выпускным экзаменам в школе и к поступлению в местный институт бизнеса.

Но потом планы изменились. На занятии у Владимира Николаевича я сказал, что, как будущему бизнесмену и инвестору, мне интересно, где должен учиться человек, который собирается открыть институт мозга. И он сказал, что Вика готовится к поступлению в медицинский институт Москвы на факультет неврологии. Там высокий конкурс, но она отличница и медалистка и очень талантлива. И он стал сыпать эпитетами в адрес племянницы, мол, какая она крутая, она и там и сям успевает. И на лыжах ходит, и благотворительностью занимается. Ну, в общем, вся такая из себя. А меня это взбесило. Мне очень хотелось с ней подружиться. И мне хотелось, чтобы такая девушка обратила на меня внимание.

Я решил переехать в Москву. А там уж я точно найду, куда себя пристроить.

Экзамены в школе я сдал на четыре и пять. После выпускного поехал в Москву и подал документы в институт бизнеса, выбрав программу «Управление бизнесом». Вступительные сдал на шесть из десяти. Но деньги позволили поступить на платной основе.

Я купил квартиру в Москве и стал учиться. Вика не выходила у меня из головы. Мне, конечно, нравились и другие девушки, но Вика стала каким-то символом новой высоты. Вот если я смогу ее завоевать, это будет большим шагом на пути к успеху, думал я.

Переехав в Москву, я надеялся встретить там Вику. Но вскоре понял, что это была глупая затея. Потому что в столице проживает хренова туча народу. И даже простояв несколько часов на входе в один из корпусов медицинского института, я добился только того, что у меня заболели ноги и спина.

Я посмотрел на трехпалую левую руку и подумал, что на крайний случай у меня есть один способ…

Но тут же прогнал эту мысль. Лишившись нескольких пальцев, я не стал калекой или недееспособным, но определенно чувствовал неудобства. Плюс рука постоянно болела и отсутствующие пальцы чесались. Приходилось периодически съедать гору обезболивающего. Поэтому я задавал себе вопрос: неужели мое положение того стоило?

Но потом я вспоминал, на краю какой пропасти оказалась наша семья, и понимал, что жертва была неизбежна.

Время шло. Я учился. Обрастал знакомствами. Нашел несколько друзей. Встретил девушку Олесю, с которой начал встречаться. Она была очень сексуальной: зеленые глаза, длинные волосы, упругая попа и тонкая талия. И мне нравилась ее легкая странность, если можно так сказать. Хотя порой мне казалось, что она ведет себя как умственно отсталая, когда, например, начинала смеяться в середине серьезного разговора.

Через полгода она мне надоела. Говорит сама с собой, что-то бормочет под нос, когда готовится к занятиям. Смеется над всем подряд и постоянно улыбается, даже во время ссор. В общем, я ее отшил.

Нож деда я привез в Москву. Иногда доставал его из чехла и рассматривал отблески света на лезвии. Вид холодной стали меня завораживал. Я разглядывал символы на ручке и задавался вопросами, что же они значат, кто их вырезал и откуда вообще взялся этот нож? Бывало, красовался перед зеркалом, представляя, как кромсаю плоть врагов, а вибрация от ножа расходилась по телу и будоражила кровь.

Когда в квартире провели интернет, я стал проводить часы в Сети, пытаясь отыскать какую-нибудь информацию о ноже или о символах на нем. Но ничего не нашел. Жаль, что дневник деда я потерял, наверное, там были хоть какие-то ответы. Я спрашивал у отца, не находил ли он тетрадь с дедовыми записями в моей комнате, но он сказал, что не заходил туда уже много лет. Мама дневник тоже не видела.

Однажды я проговорился о дедушкином ноже одногруппнику Денису, с которым мы, бывало, прогуливали пары и ходили в кино вместо скучных лекций по философии. Тогда мы после учебы поехали в боулинг и играли до двух часов ночи. Напились вусмерть. Денис остался у меня, потому что общежитие, где он жил, закрывалось в полночь и вахтерша никого не пускала. Можно было залезть через окно второго этажа, если докричаться до соседей и они спустят тебе связанные в канат простыни, но в таком состоянии можно было навернуться, что костей не соберешь. Мы взяли по пиву и забурились ко мне. Сидели на кухне, болтали о жизни. Я рассказывал, как однажды меня кинула девушка и ушла к лучшему другу, с которым мы с детства росли и тусили, ходили в походы, обсуждали порнуху на видеокассетах, которую он незаметно брал у отца из шкафа. Мы с ним вместе рыбачили и бросали камни в голубей за спортивным стадионом. А потом он трахнул мою бабу, и она ушла к нему.

— Вот мудак, — сказал Денис. — А у меня отец мудак. Вышел из тюрьмы и по пьяни пристрелил собаку.

— Жесть, — сказал я.

Денис рассказал, как в детстве батя бил его в воспитательных целях, как однажды спалил за курением и заставил выкурить десять сигарет подряд. Денис потом блевал несколько часов, и сердце билось так, будто он бежал сутки, как оголтелый. И голова раскалывалась, будто ему ломик в череп всадили.

— А за что сидел твой батя? — спросил я.

— За убийство. Убил соседку, когда мы еще в деревне жили. Топором. Сказал, мол, орала громко. Мамка рассказывала, что соседка пришла к отцу с криками, а он взял и зарубил ее.

— Жесть! — пьяный, я не знал, что еще можно сказать по этому поводу.

— Вот он недавно вернулся и к мамке в город приехал, говорит, вы моя семья, хочу с вами жить. Мама его не пустила, так он поехал в деревню к деду и собаку пристрелил. Господи, как же я его ненавижу! Хоть бы сдох он, что ли! Маму изводит, жить не дает. Угрожает. Говорит, если не пустишь жить, зарежу твоего отца. Похрен, что посадят, все равно жить негде, а так хоть и крыша над головой, и еда будет.

Денис еще многое рассказывал про отца, но я не запомнил. Потому что мне ударил в голову алкоголь, а язык развязался. И я сказал:

— Слушай, Денис, если хочешь, чтобы батя исчез навсегда из твоей жизни, есть один способ.

— Это какой? — спросил он.

Я показал руку. Денис спросил:

— Ты хочешь его трехпалой рукой запугать?

И я сдуру сказал, что отрезал пальцы ножом, который исполняет желания, если принесешь жертву.

Денис сказал, что, даже если такой нож будет существовать, он ни за что не отрежет себе пальцы.

Я достал нож из сейфа и показал Денису. Смотри, вот он, прямо перед тобой.

Денис лишь отмахнулся и сказал, что ничего в этой жизни просто так не бывает и чудеса не происходят по мановению волшебной палочки.

— Но это ведь не просто так, ты жертвуешь часть тела. Неужели ты не хочешь, чтобы твоя мать спокойно жила, не думая о том, что ее родителей может зарезать зэк и алкаш? Неужели тебе не жалко пса? Неужели ты не хочешь для своей семьи спокойной жизни?

— Ты понятия не имеешь, через что я прошел! И что желаю этого всей душой! И вот эти шутки, мол, отхуячь себе палец, и все станет нормально, они как бы вообще не в тему!

Я ему пытался втолковать, что говорю правду, но он решил, что я издеваюсь. Он послал меня на хер и пошел спать в гостиную на диван.

На следующий день я извинился и сказал, что перебрал. Он сказал, что вообще не помнит, о чем мы вчера говорили. Но судя по взгляду, он помнил.

Шли годы. Я прикидывал, чем заняться после института. Строил планы. Идея с открытием мотосалона все еще была мне интересна. Я пригласил в дело Дениса, и он какое-то время помогал. Но потом он так сильно проникся идеей открыть мотосалон, что я испугался, как бы он не перетянул на себя одеяло. Он вступил в несколько мотоклубов, обзавелся знакомыми байкерами, ездил куда-то с ними на выезды, а мне не нравилось их общество.

Потихоньку я стал отказываться от этой идеи, и в конце концов тема заглохла. Денису я сказал, что отец не даст денег на мотосалон.

Но несмотря на это, я был уверен в том, что меня ждет прекрасное будущее. С бизнесом проблем не будет, думал я. Не мотосалон, так что-нибудь другое. А если будут проблемы, то всегда есть запасной план. Правую руку я трогать не хотел. Ноги тоже. Может быть, средний палец на левой как крайний вариант.

На последнем, пятом курсе института я встретил Вику.

В час пик я ехал в метро к Денису на юг Москвы. Я мог бы добраться на машине, но в тот день мне было лень тащиться по пробкам. Я стоял напротив дверей и держался за поручень. На одной из остановок вошла девушка с красивой фигурой и длинными шелковистыми волосами. Запах чайного дерева вскружил мне голову, и я засмотрелся. Она болтала с подругой. И только через минуту до меня дошло, что я знаю эту девушку. Меня будто током ударило. Сердце быстро-быстро забилось. Я пропустил свою остановку, думая, что делать: подойти к ней или нет? Я посмотрел на себя в отражении окна, не торчали ли волосы, не смялся ли воротник рубашки, видно ли часы на руке. Выглядел я на десять из десяти. Да и парфюмом я пользовался от Versace. На мое счастье, подруга вышла на следующей остановке и Вика осталась одна.

— Вика, привет!

Она была удивлена и в то же время растеряна.

— Добрый день, — сказала она. — А мы знакомы?

— Ты не помнишь меня? — удивился я, широко улыбаясь, подключив все свое обаяние.

— Не очень.

Это меня укололо. Я ее помню, почему она меня не помнит?

— Я ходил к твоему дяде, Владимиру Николаевичу, на уроки истории. Мы как-то встретились у него, еще когда в школе учились. Помнишь?

— Ах да, точно, — сказала она, посмотрев на табло с указанием остановок. — Теперь вспомнила.

— Удивительно, как это мы встретились в таком огромном городе, — сказал я, понимая, что Вика прикидывает, какая следующая остановка.

— Ага, — сказала она. — Бывают же совпадения.

— А ты здесь учишься? — спросил я беспечно.

— Да.

Вагон замедлился и остановился. Двери открылись.

— Приятно было поболтать, — сказала она. — Ну, может, увидимся.

Она вышла из вагона, и я в отчаянии бросился за ней.

— Слушай, — сказал я, идя следом. — Мне Владимир Николаевич рассказывал, что ты собираешься открыть институт мозга.

— Серьезно? — Она остановилась и настороженно посмотрела на меня.

— Да. Это было еще тогда, когда мы в школе учились. А сейчас я заканчиваю институт управления бизнесом, и все думал над тем, чем мне заняться в будущем. Идея по поводу института — огонь! Тебе, случайно, компаньон не нужен? Я мог бы помочь с управлением.

— Нет, прости, не нужен. Мне правда надо идти. — Она повернулась в сторону выхода.

И я пошел на крайние меры:

— У меня есть деньги, я мог бы сделать инвестицию в институт.

Хотя деньги выиграл я, но они хранились на счету отца, мне он передавал часть средств каждый месяц. Если мне нужно было купить что-то дорогое, я обращался к отцу. Поэтому для инвестиции в институт мне придется доказывать отцу, что это нам выгодно.

А я сам-то уверен в том, что хочу инвестировать в институт мозга?

Ладно, разберемся, подумал я, мысленно почесывая отсутствующие пальцы на левой руке.

— Что ты знаешь об институте? — спросила Вика, рассматривая меня внимательнее, и я сказал, что Владимир Николаевич был немногословен, но сама идея мне нравится.

Она дала мне номер сотового и сказала:

— Давай созвонимся в выходные.

Я сделал вид, что моей радости был предел, хотя, конечно, предела ее не смог бы рассчитать даже опытный математик.

Это была невероятная удача!

Я пригласил Вику в ресторан «Белуга» около Красной площади. Мне показалось, это отличное место, чтобы произвести впечатление состоятельного человека. Я надел пиджак от Armani и позолоченные часы от Epos. Вика пришла в ресторан в джинсах, футболке и кроссовках. На дворе была весна, как и четыре года назад, когда мы впервые встретились.

Вика рассказывала об институте так, будто это была мечта всей ее жизни. Обычно девушки так говорили о предстоящей свадьбе. Ее глаза горели. Она принесла какие-то журналы и книги с изображениями человеческого мозга. Сказала, что готова показать презентацию на флешке, но, к сожалению, у нее не было ноутбука. Я свой ноутбук на встречу не брал. Вика вдохновенно говорила о деле, что меня очень впечатлило и вызвало глубокое уважение. Но, честно говоря, мне не хотелось говорить о бизнесе. Голова не соображала. Я смотрел на Вику, будто впервые в жизни увидел настоящую девушку. Я разглядывал ее черты лица, движение губ, вглядывался в глаза, рассматривал волосы, кивал головой и говорил: «Да, это может быть очень перспективно». Но слова пролетали мимо ушей. В какой-то момент я сказал, что обязательно подумаю над инвестицией, и попытался поговорить о Вике. Хотел узнать, где она живет, встречается ли с кем-то, но она тут же потеряла интерес к беседе и стала отвечать односложно, и огонь в глазах потух. На вопрос о парне ответила: «Ага, парень есть».

— Слушай, мне уже надо бежать, — сказала Вика внезапно. — Ты подумай и звони, как что, ладно?

— Постой! Давай я отвезу тебя?

Но она сказала, что ее ждет подруга, они договорились встретиться.

И снова сбежала.

Мне хотелось бросить нетронутый стейк прямо в стену и заорать.

Неделя была длинной. Я думал о встрече с Викой. Думал о том, что скажу, когда буду звонить ей. Она мне снилась. Во сне мы целовались. Я не мог выкинуть ее из головы. И тут была виновата не только внешность, меня впечатлила ее живость и активность. Мне хотелось, чтобы именно такая девушка шла со мной по жизни.

Не скрою, был момент, когда я поглядывал на средний палец левой руки и думал о том, чтобы принести жертву. Но потом сказал себе: ну что, я не мужик, что ли? Не смогу девушке понравиться? Зачем калечить себя из-за женщины? А вдруг она мне потом разонравится?

Я позвонил Вике через неделю. Сказал, что хочу еще раз встретиться и обсудить институт. По голосу мне показалось, что она не очень заинтересована. Но ответила, что придет.

— Ты не против, если я буду с парнем?

У меня в горле пересохло, и я как можно непринужденнее ответил:

— Конечно, без проблем, — а сам подумал, что это будет самая хреновая встреча в моей жизни.

Она действительно пришла с парнем, очень разговорчивым и веселым. Его звали Руслан, и мне понравилась его стрижка под короткий ирокез. Наверное, я мог бы с ним подружиться, если бы он не встречался с девушкой, которая мне очень нравилась.

На этот раз место выбрала Вика. Это было кафе на Белорусской, где подавали пасту и пиццу. Вика принесла ноутбук. Я долго думал, как вести себя, что надеть, и решил, что включу предпринимателя и управляющего, на которого учился четыре года, и поэтому снова надел часы, пиджак и на встрече старался слушать внимательно, не обращая внимания на Руслана, который тоже лез с предложениями. Вика хорошо подготовилась, но с точки зрения инвестора ее идея не показалась мне привлекательной.

— Если ты хочешь, чтобы в твой проект инвестировали, то тебе необходимо показать, что он принесет прибыль, что он будет интересен людям, — сказал я.

Она начала объяснять, что в мире много людей с травмами мозга, который является самым неизученным органом, бла-бла-бла, перспективно, бла-бла-бла, спасение людей. А я сказал, что все это очень круто, но те мужики в пиджаках, катающиеся на «порше», которые дают деньги на бизнес, ждут, что обратно вернутся деньги, а не счастливые здоровые люди. Вика потухла. Руслан молчал. И тогда я сказал, что могу помочь составить конкретный бизнес-план и продумать все возможные пути получения прибыли. Вот тут ее взгляд изменился.

Когда я увидел заинтересованность Вики, то сказал, что занят сегодня, и предложил встретиться еще раз и уже подробнее подумать над бизнес-планом. Я надеялся, что Руслану не покажется это интересным и он не придет. Вика согласилась. Тогда я ушел, представляя, как Вика застукает Руслана с другой девушкой и бросит его со скандалом.

Снова я стал думать о пальцах. Это так просто, чик — и все, Вика твоя. Но как же потом жить с двумя пальцами на левой руке? Как краб?

Удивительно! Но Вика и Руслан расстались, чему я был несказанно рад. На следующей встрече Вика была молчаливая и задумчивая. Она пыталась говорить о деле, но ее взгляд все время блуждал где-то позади меня. Я спросил, все ли в порядке? А она сказала, что рассталась с Русланом.

— Мне очень жаль, — сказал я. — Хочешь, перенесем встречу?

Она сказала, что все в порядке. А потом внезапно добавила, что Руслан ей изменил.

— Понимаю тебя, — сказал я. — Когда-то давно расстался с девушкой, потому что она изменила мне с лучшим другом. Так я сразу потерял и друга, и девушку.

Вика сказала, что ей жаль, а я отмахнулся и сказал, что без них мне даже лучше.

В тот вечер мы впервые болтали не о деле, а о жизни. О школе, институте, о будущем. Оказалось, что у нас общие музыкальные вкусы. Она тоже любила Linkin Park, Limp Bizkit и System Of A Down. А еще она обожала фильмы М. Найта Шьямалана: «Шестое чувство», «Неуязвимый» и «Таинственный лес». Мне тоже нравились эти картины. Также мы говорили о литературе. Я впечатлялся книгами Роберта Кийосаки, а она — книгами Оливера Сакса. Я спросил, о чем он писал, и она рассказала про мужика, который реально думал, что его жена — это шляпа.

Вика была в майке с коротким рукавом, и я спросил, откуда у нее шрам на плече.

— В детстве упала с лестницы, когда выходила из бани. Это произошло в деревне у дедушки. Напоролась на железный штырь. Крови было море.

— Сочувствую, — сказал я.

— А ты боишься крови? — спросила Вика.

— Не особо. — Я показал левую руку, на которой отсутствовали два пальца. Она не спросила, что произошло. Хотя, впрочем, никто никогда не спрашивал. Признаюсь честно, странно было наблюдать, как люди игнорируют тот факт, что ты больше похож на черепашку-ниндзя, чем на человека.

Я предложил отвезти Вику в общежитие мединститута, но она сказала, что лучше прогуляется, хочет голову проветрить. Я не стал настаивать.

На следующей встрече нам удалось составить бизнес-план. Честно говоря, я не очень в него верил. Но хотел стать партнером Вики. Хотелось с ней сблизиться.

Имея готовый бизнес-план, я позвонил отцу и попытался рассказать об институте. Он прервал меня и сказал, что не видит никакого коммерческого интереса в этом деле.

Я понял, что денег от него не дождусь. Надо было идти другим путем.

Пальцы?

Нет. Пальцы останутся при мне.

Я сказал отцу, что хочу заняться коммерческой недвижимостью. Отец настоял, чтобы все сделки проходили под его чутким контролем. Это мне не понравилось.

Вика ждала от меня помощи, а я не мог никак ей помочь.

Тогда я позвонил Вике и сказал, что когда-то давно выиграл в лотерею и деньги передал на хранение отцу, но он не был впечатлен нашим бизнес-планом и деньги давать не хочет. Она расстроилась. Но я сказал, что есть другое предложение, может быть, мы построим другой бизнес-план? И я предложил заняться коммерческой недвижимостью. Я сказал, ты же все равно хотела сначала доучиться, а это еще два года, за это время мы с тобой можем сколотить небольшое состояние на открытие института.

А сам думал: даже если бизнес не пойдет, у меня всегда есть запасной план.

Вика сказала, что подумает.

Мы еще несколько раз встречались. Ходили в кино на ужастик, который выбрала Вика, катались на лодке по Москве-реке, посетили Третьяковскую галерею. Вика сказала, что ей нравятся работы Айвазовского. Я смотрел на картины и думал: а сколько стоит их содержание? И неужели оно окупается? Меня впечатлило полотно во всю стену, а еще картины, написанные за двести или триста лет до моего рождения. Смотря на них, я думал о прошедших поколениях, которые так же, как и я, любовались шедеврами.

В мае 2008 года, после того как Путин передал бразды правления страной Дмитрию Медведеву, у меня начались выпускные экзамены, защита диплома. У Вики тоже была сессия, и мы некоторое время не встречались, но переписывались. После сдачи диплома я отгулял выпускной с одногруппниками. Денис на празднике напился и занялся сексом с Ниной Гусевой из параллельной группы прямо на втором этаже снятого коттеджа. Я же весь вечер писал эсэмэски Вике, присылал ей глупые анекдоты. Она писала в ответ что-нибудь из разряда «ржунимагу». На утро позвал ее в кафе. Мы обсуждали приобретение недвижимости и планы на будущее. Вика предложила познакомить меня с подругой ее подруги, которая работала в банке и занималась аукционной недвижимостью. Я охотно согласился.

В сентябре, после конфликта между Россией и Грузией, за которым я внимательно следил, поскольку еще не получил военный билет, Вика позвала меня на свой день рождения. В комнате общежития, где помимо Вики жили еще две девочки с факультета неврологии, было мало места, но они умудрились впихнуть туда стол с едой и пятерых гостей, включая меня. Я оказался среди толпы пьяных и кричащих девушек, три четверти из которых были красавицами, хотя среди них Вика выделялась, как ромашка на фоне укропа. Каждый раз, когда я оказывался с Викой в одном помещении, для меня больше никого не существовало. Я принес подарок — анатомическую модель мозга. Сказал, что хотел принести настоящий, но мужик сбежал от меня по пути. Все смеялись.

Когда девушки ушли курить, мы остались с Викой наедине. Она пила красное полусухое, я пил пиво Tuborg темное, которое Вика купила специально для меня. Она сидела во главе стола, я — справа от нее. Она спросила, почему я не курю, а я сказал, что мне ужасно не нравится эта привычка, что моя первая девушка курила, и меня до сих пор воротит, когда я вижу курящих девушек.

— А почему ты не куришь? — спросил я.

— Берегу мозги.

— Для зомби-апокалипсиса?

И мы засмеялись.

— Буду самым вкусным угощением, — добавила Вика сквозь смех.

Когда мы перестали смеяться, она вдруг поцеловала меня. Я чуть не упал, прихватив с собой скатерть стола.

Только я хотел спросить, что это было, как вернулись пьяные гости и веселье продолжилось. Мы делали вид, что ничего не произошло, но глаз оторвать друг от друга не могли. И в какой-то момент одна из подруг Вики это заметила и сказала: «Может, вас оставить?»

Ночью я уехал на такси. Вика вышла проводить меня до машины и снова поцеловала. Но долго наш поцелуй не продлился, потому что кто-то крикнул: «Ты идешь?» — и она убежала.

На следующий день ближе к вечеру Вика позвала меня в торговый центр. Просила помочь с выбором подарка для мамы. Оказалось, что у ее мамы день рождения ровно через десять дней. Мы купили шарф.

Потом я проводил Вику до общежития. По дороге мы болтали.

Тогда я спросил, почему она хочет открыть институт мозга? Откуда такое желание?

Она снова показала шрам на плече и сказала, что на самом деле она не падала с лестницы — это бабушка по маминой линии ударила ее ножом, когда Вике было десять лет. Вика любила бабушку и часто навещала ее после школы, помогала по дому и в огороде. Бабушке было восемьдесят лет, и она иногда забывала имена, какой сейчас год, путала осень с весной или забывала, что она старушка и что у нее уже подрастают внуки. Однажды Вика принесла лекарства бабушке, но та с порога накинулась на Вику, надела мешок на голову и принялась душить. Вика кое-как отбилась и скинула мешок с головы. Бабушка схватила нож и ударила. Повезло, что попала в плечо, а не в шею. Вика выскочила из дома и, ревя во все горло, бросилась домой. Тогда она и узнала, что такое старческое слабоумие и что оно делает с человеком. А ведь когда-то это была ее любимая бабушка, с которой они ходили в лес за грибами и ягодами, которая читала ей на ночь сказки и переодевалась в разные костюмы на Новый год. Вика сказала, что этот эпизод так сильно повлиял на нее, что она задалась целью стать врачом и изучить болезнь, которая превращает любимых бабушек в агрессивных старух, которые кидаются на детей с ножом. Кто знает, сказала она, может быть, у нас получится совместными усилиями найти лекарство от старческого слабоумия и помочь многим людям.

Я уважал ее за такое рвение и преданность делу.

— И вообще, — сказала Вика, — мне очень интересно все, что связано с мозгом.

Она рассказала историю про мужика, которому в девятнадцатом веке на подрывных работах пробило насквозь голову металлическим штырем. Штырь вошел в районе щеки и вышел из макушки черепа. Самый прикол был в том, что мужик умер через двенадцать лет! И это в девятнадцатом веке! Ему повезло, что им занялся мужчина, который был военным врачом, тот оказал пострадавшему помощь, хотя сначала даже не поверил, что мужик проживет хотя бы час. Но он не умер, и даже больше, он умудрился устроиться на новую работу с дырой в голове.

Когда мы подошли к общежитию, я поцеловал Вику в губы. Она ответила.

Так мы начали встречаться. Мне хотелось предложить ей переехать ко мне, но я себя останавливал. Нельзя было торопить события. Слишком долго я добивался Вику.

В октябре того же года, когда в стране начался экономический кризис и нефть сильно упала в цене, через неделю после получения мной военника, в котором стоял штамп, что я не годен к службе, случилась беда.

Позвонил отец и сообщил, что мама прошла обследование и на снимках мозга обнаружили пятно. Результаты анализов показали, что это злокачественная опухоль. И она неоперабельная.

— Слишком поздно заметили, — сказал отец.

Я промахнулся мимо стула и сел на пол.

Отец сказал, что он впервые за свою жизнь начал молиться.

Последние несколько месяцев мама плохо себя чувствовала. У нее постоянно болела голова, она испытывала ужасную усталость, перестала работать в саду, хотя раньше ей нравилось ухаживать за цветами. Несколько месяцев она пролежала в кровати с тотальной апатией, практически не вставая. Она периодически посещала психиатра, и пропивала курсы антидепрессантов, но они не помогали. Врач отправил ее на МРТ. И выяснилось, что проблемы со здоровьем были вызваны опухолью в мозгу.

Я не знал, что сказать. Хотелось выть.

Отец дал трубку маме, и я поговорил с ней. Она сказала, что чувствует себя нормально, только ей ничего не хочется, нет настроения, все кажется бессмысленным, и она испытывает постоянную усталость, что иногда даже до туалета дойти стоит ей огромных усилий.

Мама интересовалась, как у меня дела в связи с развернувшимся кризисом, но я не хотел говорить о своих делах, теперь все мои проблемы казались неважными на фоне ужасной новости.

Позже я написал об этом Вике, и она ответила, что ей очень жаль и что она может приехать, чтобы побыть со мной. Но я сказал, что заеду к ней завтра, а сегодня я лучше забудусь сном.

Я просидел на диване, пялясь в точку, несколько часов, думая о том, что ждет нас впереди, представляя маленький комочек, растущий в голове мамы. У этого комочка не было зубов, но он мог откусить огромный кусок от жизни. Он убивал маму, медленно и мучительно.

Я вспоминал детство, как мама сидела со мной, когда я болел, носила к постели таз, когда меня тошнило, давала таблетки и микстуры, вытирала лоб при высокой температуре, включала мультики про Тома и Джерри и Багза Банни на видеомагнитофоне. Вспоминал, как она учила меня продевать нитку в иголку, шить разными способами, готовить жареную картошку. Вспоминал, как мы с ней ходили по магазинам за джинсами и кроссовками, как ходили в походы, и она мазала меня мазью от комаров, как говорила заправлять штаны в носки, чтобы не подцепить клещей. Вспоминал, как в седьмом классе ее вызвали в школу, потому что я разбил окно. Она не стала меня ругать. Сказала, что дети шалят, и это нормально. Она просто заплатила за стекло. Вспоминал, как мы собирали грибы в лесу, и я нашел тритона в луже. Она сказала: «Фу, ужас какой, не трогай эту жуткую штуку». А я сказал: «Мама, не бойся, это же просто тритон».

Моя родная мама умирала, и внутри меня что-то умирало вместе с ней.

Я не мог этого допустить. Ей было всего лишь пятьдесят пять лет, ей было рано умирать.

Я достал нож из сейфа. Все как обычно: жгут, полотенце, спирт. Немного водки для смелости. Перетянул. Выставил средний палец. Приготовился. Несколько минут решался. Прикидывал варианты, но убедился, что выхода нет. Опустил. Кровь заливала стол. Боли не было. Тошноты тоже не было — видимо, я уже привык отрезать пальцы. Я перевязал руку полотенцем.

По двери кухни пробежал перестук когтей. По ту сторону была темнота. Существо в балахоне — или в чем оно там было — стояло на пороге.

— Отдай мне подношение.

Я бросил палец в мешок, мельком подумав, а не лежат ли там все еще мои предыдущие пальцы? А не лежат ли там пальцы деда? И куда оно их уносит? И что с ними делает? Пожирает? А может быть, оно делает из них какую-нибудь поделку, например, человека с тысячью пальцами и тысячью руками?

— Я хочу, чтобы мама выздоровела полностью, — сказал я.

Оно склонилось над мешком и сказало:

— Этого недостаточно.

— Что? — удивился я, думая, что потеря пальца и так слишком много — по крайней мере, для меня.

— Недостаточно, — повторило оно.

— Сколько надо? — простонал я.

— Еще два пальца.

Меня обуял ужас. Это что, я останусь без руки? Я мог бы отказаться, но тогда получается, я зря отрезал средний палец?

Я не стал долго думать. Сделал то, что оно требовало, и бросил пальцы в мешок. Оно обернулось и исчезло во мраке коридора. Звук его шагов напоминал перестук ног огромной сороконожки. Меня пробрала дрожь. Потом свет зажегся.

Я, едва соображая, истекая кровью, отправился в больницу на такси. По дороге несколько раз потерял сознание. Таксист, смотря в зеркало заднего вида, спросил:

— Мужик, ты как?

Я произнес заплетающимся языком:

— Отхреначил пальцы на руке и отдал огромному жуку… Как думаешь, как я? Хреново, мужик.

Голова кружилась, и я едва дошел до кабинета врача. Можно сказать, дополз. Без лишних слов миновал очередь, где сидела женщина и девочка, которая держала у груди перебинтованную руку, ввалился в кабинет, где какому-то мужику перевязывали голову, и потерял сознание.

Я даже не стал придумывать оправдания, а просто сказал: «Отрезал». Врач кивнул, будто к нему каждый день приезжали пациенты, которые отрезали себе пальцы.

Потом я несколько дней лежал в больнице. Меня кололи антибиотиками и болеутоляющими. Ночами я почти не спал, лежал в полубреду, и в голове вертелись мысли. Теперь у меня не было руки. Точнее, рука-то была, но вот что я ей мог делать? Подпирать подбородок? Дать пощечину? Было обидно, что все так вышло, но я очень надеялся, что с мамой все будет в порядке.

В какую-то ночь в больнице приснился дедушка. Он отпиливал мою руку ножовкой, а я говорил: «Дед, ты уверен, что так надо?» Он отвечал: «Да, сейчас закончим с этой и перейдем к другой». У него вытекали мозги из проломленного черепа.

Я сказал: «Дед, ты же умер? Почему ты приходишь ко мне?»

А потом проснулся в поту.

Вика навещала меня несколько раз. Она приносила еду и вкусняшки. Она обнимала меня и целовала и желала скорейшего выздоровления.

Узнав, что я лишился еще трех пальцев, она довольно сдержанно спросила, что случилось. Я сказал:

— Отдал пальцы, чтобы спасти маму.

Я готов был рассказать ей секрет, если бы она спросила. Но она лишь сказала:

— Иногда судьба пинает нам под жопу. Но ты молодец, что не теряешь присутствия духа.

Я никак не мог к этому привыкнуть, что люди игнорируют ту легкость, с которой пропадали мои пальцы. Неужели то существо, которое забирало отрезанные конечности, насылало на них морок и они просто не понимали, чего стоит человеку остаться без пальца? Это, знаете ли, неудобно и обидно. А еще обрубки ужасно болят и чешутся, особенно по ночам.

Через несколько дней позвонил отец и радостным голосом сообщил, что пришли результаты анализов, и оказалось, что врачи что-то напутали, ну как обычно в региональных больницах бывает, и на самом деле опухоль доброкачественная и не такая уж и большая. Теперь нужно подобрать подходящие препараты для лечения. Я спросил: может, маме переехать в Москву? Здесь лучшие врачи в России. Папа сказал, что они и так поедут в Москву на консультацию по препаратам. Но мама не хочет оставаться там, она хочет быть дома. Дома и стены лечат.

Я был рад, что мама здорова.

С тех пор я стал держать сотовый телефон правой рукой. Потому что на левой больше не было пальцев. Приходилось вообще все делать правой рукой. И честно говоря, моя бытовая жизнь стала крайне сложной. Я не мог нормально вымыть пол, повесить шторы, помыть посуду, застегнуть куртку, что уж говорить про шнуровку на кроссовках или походы в туалет. Каждое дело превращалось в пытку. Надо было привыкать к этому и как-то учиться жить.

Стоило ли это того? Не знаю. Но знаю одно: когда умирает твоя мама, ты многое сделаешь ради ее спасения. И лишиться трех пальцев не такая уж большая цена.

Через две недели после того, как в США избрали первого президента — афроамериканца, что очень меня удивило и одновременно обрадовало, ведь Барак Обама был положительно настроен к России, я предложил Вике переехать ко мне. Она согласилась. Хотя я ожидал, что она скажет: «Зачем мне калека?»

Вика взяла на себя заботы по дому и готовку. Через несколько месяцев я заказал функциональный протез на левую руку, который позволял мне брать предметы, и параллельно стал наводить справки по поводу бионического протеза. Оказалось, что в одной британской компании велась такая разработка. Но вот стоимость ее была непомерно велика, и даже для меня, человека обеспеченного, это казалось неоправданной тратой средств.

Мне очень нравилось жить с Викой. Нравилось засыпать в ее объятиях, вдыхая запах чайного дерева. Как-то я спросил, почему Вика за шесть лет все еще не сменила духи. Она ответила, что перепробовала много разных ароматов, но ничего подходящего не нашла.

— Я впервые почувствовал эти духи в тот день, когда встретил тебя, и этот запах мне очень понравился. Он сводит меня с ума. Бывало, я улавливал его в толпе в метро — и всякий раз оборачивался и искал тебя. И вот наконец нашел.

Я спрашивал, почему Вика избегала меня первое время, а она отвечала, что, во-первых, очень стеснялась, во-вторых, у нее был мальчик, а в-третьих, она очень боялась, что я напористый, избалованный и бесчувственный мажор, который цепляет девчонок на дискотеках, чтобы потом похвастаться друзьям, мол, вот еще с одной переспал.

— Но теперь-то ты думаешь, что я другой? — спросил я.

— Кто тебе такое сказал? — ответила она, и мы рассмеялись.

Просыпаясь по утрам, я первым делом обнимал Вику и улыбался. Я был счастлив, что теперь она со мной. Я полюбил ее так сильно, как не любил никого до этого. Смею верить, что и она меня тоже. Она говорила: «Доброе утро, любимый», когда открывала глаза. Она целовала меня, когда возвращалась с учебы, целовала перед сном, и, самое главное, ее глаза горели, когда она смотрела на меня. Раньше такого огня я ни в чьих глазах не видел.

Хотя, признаюсь честно, иногда меня посещали мысли: а действительно ли Вика любит меня? Может быть, она со мной, потому что я просто удачно подвернулся, когда она рассталась с Русланом? Я смотрел на беспалую руку и думал: а может быть, Вика со мной из жалости? Просто чувствует, что она мне нужна — по дому дела сделать, еду приготовить и все такое. Но потом Вика возвращалась домой, я заглядывал в ее глаза и видел там настоящие чувства. Мне сложно это объяснить, но поверьте, она смотрела на меня так, как смотрят на любимого.

Вика часто удивляла меня. Однажды я вернулся домой и обнаружил по всему дому клейкие стикеры с надписями: «Ты мой любимый», «Ты самый умный», «Целый день о тебе думала» и все такое прочее. Я собирал их весь вечер, заглядывая во все углы и краснея, когда читал комплименты. Она наблюдала за мной и смеялась.

Тогда я тоже решил сделать сюрприз и подарил Вике синтезатор. Я сказал: «Сыграй мне Лунную сонату», и она спросила, откуда я знаю, что она играет. А я сказал, что умею читать мысли и желания.

Она спросила:

— Угадай, что я сейчас желаю?

Я ответил:

— Меня.

И был совершенно прав.

Следующие полгода были самыми счастливыми в моей жизни. Они прошли для нас с Викой в приятной атмосфере домашнего семейного уюта. Вика училась в институте, ходила на занятия, проходила практику в неврологическом отделении больницы, разрабатывала программу для института мозга, публиковала статьи в медицинских журналах, выступала на радио. Она неустанно работала над своей карьерой, и меня это впечатляло. Часто бывало, что я мог спать до обеда в субботу, когда она уже успевала к этому времени написать какую-нибудь статью или съездить на практику. Но она всегда находила время, чтобы поцеловать меня и посмотреть со мной какой-нибудь фильм.

Я занимался недвижимостью вместе с отцом, который распоряжался оставшимися деньгами от выигрыша. Мы инвестировали в несколько площадок, а также купили в кредит долю в строящемся торговом центре. Я нанял управляющую компанию, которая занималась сдачей площадей в аренду, чтобы мне не заниматься этим самому. Бизнес потихоньку себя окупал. А я откладывал деньги на открытие института для Вики.

Мама приходила в норму, и уже летом она снова ковырялась в саду, ухаживая за любимыми цветами. И папа был счастлив, что мама здорова. Он говорил, что давно не видел ее такой веселой и счастливой. Она постоянно чем-то занималась, вела блог о цветах в интернете и даже снова стала встречаться с подругами.

В июне 2009 года, после новостей о банкротстве General Motors и продаже бренда Hummer Китаю, которые как бы намекали мне, что даже у самых крутых компаний в мире могут начаться проблемы, и они могут пойти ко дну, мы с Викой полетели в Турцию, хотя я уже тогда предчувствовал наступление неприятностей. Мы загорели до черноты и накупались до тошноты, будто знали, что это был наш последний совместный отпуск.

В сентябре 2009-го, через неделю после дня рождения Вики, за три дня до дня рождения ее мамы, Максим, брат Вики, пропал. Он не вернулся домой к жене и детям после работы. Вика себе места не находила, пока милиция искала брата. Она часто плакала и писала жене Максима по три раза в день, чтобы узнать, нет ли каких вестей. Мама Вики звонила и говорила, что надо идти в церковь и молиться, чтобы Максима нашли. Вика была удивлена, что мама ударилась в веру. Хотя, бывает, когда не на кого положиться, ты идешь к богу.

В то время Вика пребывала в очень подавленном состоянии, это передалось и мне. Я не мог смотреть на то, как она плачет перед полароидной фотографией, на которой были запечатлены она, Максим и родители на каком-то семейном празднике у накрытого стола. Вика рассказывала, как в детстве она прикрывала Максима перед родителями, когда он косячил. То мячом вазу с цветами разобьет, то из рогатки соседям в окно зарядит, то залезет на яблоню и ветку сломает. Вика его выгораживала, потому что любила. Ее-то отец не ругал и все прощал, а вот с Максимом был строг.

Я мог решить эту проблему, думал я, поглядывая на пальцы ног. Но я не хотел жертвовать своим телом. Что будет, если я отрежу палец ноги? Смогу ли я нормально передвигаться? У меня и так не было левой руки, не хватало еще остаться инвалидом в коляске. Но смотреть на то, как страдает Вика, я не мог.

Конечно, я думал о ноже. Но каждый раз останавливал себя. Я понятия не имею, что с ее братом. А дед писал в дневнике, что нельзя загадывать то, что не может случиться, например, оживление мертвого. А что, если ее брат лежит где-то трупом в подвале или на дне реки? Мне придется с этим смириться, придется Вике пройти через это.

Той же осенью в торговом центре отца случился пожар. Погиб человек, и начались разборки. Я очень боялся, что отца запрут в СИЗО на время разбирательства и судов, но ему удалось остаться на воле. Пока шел суд и расследование, я все время думал о пальцах. Один палец, и причину пожара припишут арендатору или еще кому-нибудь, и окажется, что отец не виноват, что противопожарная система была исправна, что все проверки были пройдены, никаких взяток не было и так далее. Но я вспоминал последний раз, когда существо в балахоне попросило отдать три пальца, и думал: а не попросит ли на этот раз правую руку? Или ногу.

В ходе экспертизы пожарные выяснили, что арендатор установил в магазине не согласованный с управляющей компанией светильник, который впоследствии замкнул, и произошло возгорание. Арендатору предъявили иск и, кажется, отправили в колонию на пару лет, потому что в пожаре погиб продавец-консультант, который не смог выбраться из магазина. Не знаю, как так получилось, но говорили, что продавец закрылся изнутри во время обеда, а когда заметил огонь, в панике не смог найти ключи и угорел.

Максима, брата Вики, нашли в декабре, буквально через несколько дней после новости о «Хромой лошади». Одной трагедии будто было мало, а тут милиция принесла еще одну весть. Оказалось, что Максим после окончания рабочего дня зашел в бар. Он не хотел возвращаться домой, потому что утром поссорился с супругой. Поэтому он не сказал ей, что пошел гулять. В баре он выпил, познакомился с какими-то парнями, и они ушли из бара вместе. Пока курили на улице, слово за слово, один из парней влепил Максиму пощечину. Тот, не будь слабаком, ответил кулаком в лицо. Парни накинулись на Максима и избили, а один из них достал нож и ударил Максима в живот и в шею. Когда сообразили, что наделали, Максим уже умер. Они загрузили тело в багажник припаркованной рядом с баром «семерки», которая принадлежала одному из дружков, вывезли в лес, удачно миновав все посты ДПС, и закопали Максима в овраге. В ходе следствия бармен опознал одного из выпивох, он и привел милицию на место, где спрятали тело. Пришлось вызывать трактор, чтобы достать Максима из-под земли и снега.

Как только стало об этом известно, Вика уехала в свой город на похороны брата. Пока она была у мамы, мы часто созванивались. Она говорила, что мама плохо себя чувствует. Три года назад умер папа от инсульта, а сейчас вот еще и Максим. А потом Вика добавила, что у мамы по всему дому стоят иконы, хотя она никогда особо не верила, но с момента, как пропал Максим, дом сильно изменился и теперь больше напоминал храм.

Вика провела Новый год с мамой, а на каникулы вернулась в Москву — заметно похудевшая, с синяками под глазами. Она сказала, что плохо спит, и ей кажется, что мама сходит с ума. Мама теперь говорит с Богом, отказывается от материальных благ, продала телевизор, деньги жертвует какой-то непонятной церкви, похоже, даже не христианской. Говорит, что познакомилась со святым человеком, называет его Отец, и он якобы приведет нас всех на небеса.

— Мне кажется, мама попала в секту, — говорила Вика. — Она ходит на какие-то собрания по средам, пятницам и воскресеньям в Доме культуры, который на проспекте Мира. Люди там обещают ей очищение, блажь и прочие чудеса, если она будет следовать их правилам и заветам, а еще воссоединение с Максимом, что больше всего меня беспокоит, потому что воссоединение на этом свете вряд ли возможно.

Вика сказала, что решила взять академический отпуск и пожить с мамой, чтобы присмотреть за ней и сводить к психиатру.

Я предлагал поехать с ней, но она сказала, что справится сама. И я остался один в доме. Мне пришлось нанять горничную, чтобы она убиралась в квартире, потому что я не справлялся.

Вика снова уехала. Когда мы созванивались, я слышал, что Вика измотана. Она рассказала, что мама все время говорит о конце света, что Бог забирает из земного царства самых лучших, потому что скоро на земле будет пекло, и поэтому он забрал и папу и Максима, и надо быть хорошим, чтобы Бог это заметил и забрал на небеса. А что значит быть хорошим? Правильно, надо отказаться от всего мирского, продать вещи, отдать деньги на благотворительность и идти на поклон к главному праведнику, который был светилом на грешной земле. А к психиатру мама идти отказалась и назвала его прихвостнем Сатаны.

— Любимая, я чем-то могу помочь? — спрашивал я.

— А чем ты можешь помочь?

Я мог. В конце концов, у меня оставались еще пальцы.

Но пошел бы я на это?

Самостоятельно — нет. Я не собирался отдавать части своего тела для решения проблем. Но если бы она меня попросила? Не знаю.

Признаюсь честно, у меня была мысль предложить это Вике. Мол, одна маленькая операция, и все будет нормально. Мама будет в порядке, и мы сможем дальше жить счастливо в Москве. Не придется больше волноваться из-за секты. Но я не мог так поступить. Я долго думал над этим и понял, что не хочу, чтобы Вика жертвовала своими пальцами, ведь я так сильно любил ее красивые руки, я просто не мог допустить, чтобы с ними что-нибудь произошло. В конце концов, если станет совсем хреново, я лучше пожертвую собой ради нее.

Через три недели, в конце января 2010 года, Вика позвонила мне и сказала, что у нее новость, не связанная с мамой.

Она была беременна.

Несколько секунд я не мог ничего сказать. Представил, как по дому бегает мелкий карапуз, и на лице расплылась широкая улыбка.

— Ты тут? — спросила Вика. — Не сбежал еще за границу?

— Нет, конечно, родная! — ответил я. — Я счастлив!

Мы поболтали, впервые за последние несколько недель речь шла не о Викиной маме и о секте, дарующей очищение от грехов. Мы говорили о будущем.

Я предложил приехать. Спросил, можно ли пожить у них. Но Вика сказала, что лучше не надо. Она немного стыдится того, что дом ее детства превратился в храм помешанных. Она сказала, что приедет сама через три-четыре дня. Попросит тетю Галю из пятой квартиры посмотреть за мамой. Когда-то они были подругами, но мама сейчас ни с кем не общается, кроме сектантских друзей.

Когда мы закончили разговор, я отложил все дела, поехал в ювелирный магазин и купил красивое колечко, не слишком толстое, не слишком тонкое, из обычного золота с рельефным узором в виде ветвей деревьев. Помню, еще подумал, хорошо, что мы живем в России и обручальное кольцо здесь носят на правой руке, у меня как раз на ней есть пальцы.

Я заказал полет на воздушном шаре, чтобы на большой высоте подарить кольцо. Потом отменил — вдруг у Вики закружится голова, она ведь беременна. И заказал столик в ресторане на Патриках.

Я все время думал о том, что нас ждет. Пеленки, подгузники, бутылочки, бессонные ночи. Неужели у меня будет ребенок от той девочки, которую я так сильно люблю!

Я писал Вике в аську каждые пятнадцать минут, как я рад, что у нас будет ребенок. Она отвечала смайликами с поцелуями.

Правда, радость омрачали рассказы Вики о маме, и я все чаще и чаще задумывался, а не пожертвовать ли еще один палец. Наверное, если бы я сделал это раньше, все обошлось бы меньшей кровью. Но откуда же мне было знать?

Вика писала, что мама звала ее на молитву к Отцу, мол, надо вставать на путь очищения души, а то попасть на небеса будет непросто во время Страшного суда. Вика пыталась логически объяснить маме, что она попала в секту, но мама не слушала. Вика думала сходить в милицию, но не знала, с чем конкретно. Они вроде ничего не вымогали, мама сама продает вещи и тащит деньги в благотворительный фонд. Дома, кроме холодильника и икон, ничего не осталось. Когда Вика поначалу пыталась препятствовать походам мамы на собрания, та сбегала со скандалом, кричала, что это дьявол внутри Вики бесится. Потом мама стала уговаривать Вику пойти с ней в старый Дом культуры, где собирались сектанты. Мама умоляла, говорила, что не может очиститься, пока живет с дочерью, у которой душа черная от греха.

В какой-то момент Вика написала, что теперь всю еду готовит сама и на ночь запирается в отдельной комнате, потому что перестала доверять маме. Черт его знает, что взбредет ей в голову.

Про беременность мама догадывалась, потому что Вику по утрам тошнило. Но когда мама спросила напрямую, Вика перевела тему в другое русло.

Я не раз предлагал приехать. Но Вика просила не делать этого.

За день до приезда Вика перестала отвечать на сообщения в аське, хотя была в сети. Я позвонил, и трубку подняла незнакомая женщина. Она представилась старшей медсестрой отделения неотложной помощи городской больницы. Фамилию я не запомнил. После слов «неотложная помощь» сердце бухнуло так, что я моментально оглох.

Потом сквозь шум в голове я различил слова, которые сам и произнес:

— Что произошло?

Девушка сказала, что Вика вместе с мамой были доставлены в больницу на скорой помощи с отравлением. Обе находятся в реанимации, и врачи делают все возможное, чтобы их спасти.

Я спросил, в каком они состоянии. И чем они отравились.

Она сказала, что состояние критическое, и сейчас все силы брошены на их спасение. Пока до конца неизвестно, чем они отравились, но это что-то очень токсичное.

А ведь Вика этого опасалась, что мама подсыпет что-то в еду. Методы всех сект — травить последователей до смерти.

— Вика беременна, — сказал я. — Выживет ли ребенок?

Девушка сказала, что не может говорить о последствиях, но они делают все возможное.

Интересно, а какие у них возможности? Есть ли у них новая современная аппаратура? Есть ли опытные врачи?

— Вызывайте милицию. Мама Вики состояла в секте, это может быть попытка убийства, — сказал я, сбросил вызов и направился к выходу, но замер посреди кабинета. В тот день я был в офисе на Менделеевской.

Первое, что пришло мне в голову, — отправиться в больницу к Вике. И чем я буду там полезен? Буду ходить из угла в угол, бродить по коридорам и надоедать врачам? Я буду держать какой-нибудь прибор, измеряющий жизненные показатели любимой, пока врачи колют препараты? Меня даже не пустят в палату реанимации. Дорога займет четыре часа, если без пробок. За это время Вика и ребенок могут погибнуть.

Я поехал домой, позвонил по дороге Саше Баркову, директору управляющей компании, и сказал, что меня не будет несколько дней в городе, чтобы он взял на себя встречи и переговоры.

Я влетел в квартиру, как торнадо, и, не снимая обуви, бросился к сейфу. Набрал код, достал нож и жгут, который хранил там же. Я не собирался делать это дома. Все равно никто не спросит, что случилось, тогда какой смысл добираться до больницы на такси, истекая кровью? Тем более сейчас одним пальцем я не отделаюсь.

Когда я задумывался о том, что где-то там, в другом городе, в реанимации лежит Вика, на глазах выступали слезы. В голове всплывала сцена из какого-то сериала про скорую помощь, где врачи опускают руки, смотрят на приборы и говорят: «Ну вот и все, она ушла».

На парковке я обнаружил, что какой-то мудак заблокировал мой «Аккорд». Пришлось срочно вызывать такси до отделения неотложной помощи. Я сказал водителю, что дам на чай пару тысяч, если он ускорится. Так он и сделал. Дорога заняла минут семь. В больнице я направился в туалет, запер кабинку, сел на унитаз, снял ботинок и стал перетягивать ногу жгутом чуть выше щиколотки. Я торопился, но протез на левой руке доставлял определенные неудобства даже в самых простых бытовых операциях, поэтому раза с третьего у меня наконец получилось. Потом я задумался буквально секунд на пять, чтобы определить, сколько пальцев резать. Начну с трех, решил я, как за здоровье мамы.

Я вытащил нож. Вибрация отдавала в зубы. Опять это чувство, хотелось резать, резать, резать. Правда, теперь нож не выглядел круто. Теперь он выглядел как что-то потустороннее и кровожадное.

Я резанул. Ослепительно-красная кровь брызнула на грязный кафель. Было не больно. Три пальца упали на пол, а я скорчился на унитазе, перематывая кровоточащую ногу бинтом.

В соседней кабинке кто-то зашевелился.

Свет в туалете погас, и я оказался в темноте. Я зажал нож под мышкой, достал телефон из кармана брюк и включил фонарик. В соседней кабинке стало тихо.

Под дверью появился подол черного одеяния. Я распахнул дверь кабинки и увидел существо. В свете фонарика оно выглядело еще более зловещим. Наполненный доверху мешок оно держало в руке. Нет, это сложно было назвать рукой. Скорее паучья лапа — слишком много пальцев, слишком длинные когти, а волоски напоминали шипы на стебле розы.

— Отдай мне подношение.

Я попросил, чтобы Вика выжила и вышла из комы. И чтобы с ребенком все было в порядке.

А как же мама Вики?

В жопу ее!

Я положил телефон на окровавленный пол так, чтобы фонарь светил в потолок, дрожащей рукой собрал отрезанные пальцы и протянул их существу.

— Этого мало.

— Сколько? — спросил я, молясь, чтобы не слишком много.

— Ногу режь, — сказало оно.

Несколько секунд я не мог поверить своим ушам.

— Что?

— Ногу режь, — повторило оно.

Я сглотнул.

«А оно мне надо?» — на секунду пронеслось в голове, но я тут же запретил себе думать и сомневаться. Запретил бояться. Запретил тормозить. Речь шла о жизни Вики и ребенка.

Нож не почувствовал сопротивления. Плоть и кости были как торт на последний день рождения. Торт испекла Вика и сделала надпись: «Сладкому парню от сладкой девочки». Я отрезал кусок, и тот грохнулся на пол с противным шлепком.

— Вторую режь, — услышал я голос существа.

Оно не остановится, оно будет просить еще и еще, пока я весь не окажусь в этом мешке.

Я плакал. Голова кружилась. Странно. Я думал, что провалюсь в темноту до того, как сделаю кровавое подношение. Но у меня получилось. Я умудрился снять ботинок и, не перетягивая жгутом, отрезать вторую стопу. Но хоть убейте, я не помню, как положил конечности в мешок, потому что упал в обморок.

Я много раз приходил в себя, но потом снова отключался. Слышал голоса, крики. Со мной говорили, наверное, врачи. Я отвечал, может быть, что-то адекватное. Пришел в себя в палате. Все тело болело. Ужасно хотелось есть. В спину будто кол воткнули. Ноги были деревянными. Глаза опухли и едва открывались. Я кое-как поднял чугунную голову и увидел двух мужчин, играющих в карты на соседних койках. Они уставились на меня. Один спросил:

— Позвать кого-нибудь?

Я попытался ответить, но не смог. В горле была пустыня.

— Позову медсестру, — сказал он и вышел в коридор. Второй мужик с интересом наблюдал за мной.

Я отбросил простыню, которая служила мне одеялом, и остался лежать на постели в одних трусах. Ноги были забинтованы.

Хоть бы это был сон, взмолился я.

Пришла медсестра. Она что-то говорила о том, что я чудом выжил. Сделала укол. Я едва выговорил: «Где мои вещи?» — и она указала на тумбочку. Рубашка и куртка были в крови. Джинсов не было. Наверное, их срезали и выбросили. Ботинки стояли под кроватью. Ха-ха, кому они теперь нужны?

Нож я также обнаружил в тумбочке. Интересно, почему нет милиции? Почему они не задают вопросы: «Зачем вы отхерачили себе ступни?» Разве не должны были врачи сообщать об этом в органы? Медсестра вообще сделала вид, что мои отрезанные ноги — это какая-то простуда, тяжелая, но естественная.

Телефон показал, что у меня миллион пропущенных от отца и матери, а также от Саши Баркова и Дениса. Первым делом я набрал номер Вики. Абонент был недоступен. Тогда я позвонил в городскую больницу и узнал, что Вика вышла из комы.

Спасибо тебе, Господи!

Но разве это его заслуга?

Я позвонил отцу, сказал, что попал в больницу и лишился ног. Он сказал, что немедленно приедет.

Время тянулось, как жгут для ампутации. Медсестры кололи мне обезболивающее и антибиотики, помогали ходить в туалет, возили на коляске на перевязку. Я орал так, что слышала вся больница.

Почему же резать ноги было не больно, а менять повязки жесть как больно?

Это все нож. Чудесным образом он действовал как анестетик, чтобы боль не останавливала тебя, чтобы ты резал и резал. Но потом проходит время, и ты орешь, будто черти крутят тебя на шампуре над гигантским мангалом.

Вика позвонила на следующий день после того, как я пришел в себя. Она сказала, что поначалу вообще ничего не понимала, когда очнулась, но потом ей объяснили, что произошло.

— Мама умерла, — сказала Вика, и ее голос дрогнул. — Она не вышла из комы. Я вчера всю ночь плакала. Не могу поверить в это. Просто не могу. Мы с мамой утром гуляли по рынку, покупали мясо и все такое, а потом я прихожу в себя и вижу врачей. И смутно помню, как вызывала скорую.

Она плакала в трубку, а я говорил, что главное, что она в порядке.

— Врачи говорят, что мне повезло, я выжила чудом, — сказала Вика сквозь слезы.

Ага, это чудо сейчас лежит в мешке с другими ногами и руками, подумал я.

— Они говорят, это отравление родентицидом. Мне хочется кричать. Неужели это правда? Мама подсыпала крысиный яд в еду, пока я отвлеклась буквально на минутку? Я ведь все время следила за ней. Боялась, что сектанты могут ее надоумить выкинуть какую-нибудь фигню. Ведь так и получилось! Так и получилось! Боже мой, я просто не могу в это поверить! Что моя мама… Моя мамочка…

Она плакала, а я утешал ее. Говорил, что все будет хорошо.

— Любимый, — сказала Вика. — Я очень переживаю за ребенка.

— С ним теперь все будет в порядке, — сказал я.

— Я боюсь последствий. Родентицид очень токсичный. Он может повредить и печень, и легкие, и нервную систему. И токсины могут проникнуть через плаценту в плод. Я даже думать об этом боюсь!

— Дорогая, я уверен, что никаких последствий для ребенка не будет, — успокаивал я. — Ты как себя чувствуешь?

— Будто меня вывернули наизнанку, — сказала Вика, — но даже если бы я и чувствовала себя хорошо, то это еще ничего не значит. Яд может вызвать нарушения в развитии плода. И это может быть все что угодно, от физических проблем до расстройства нервной системы.

Она снова заплакала.

— Любимая, — сказал я как можно спокойнее, хотя ноги будто сунули в кипяток и голова ужасно болела, — я думаю, все будет хорошо. Нам надо просто пройти обследование. Врачи посмотрят тебя и скажут, что с ребенком все в порядке. Ты у нас сильная, очень быстро с комой справилась. Ты же сама сказала, что врачи назвали твое выздоровление чудом.

— Мне так плохо, — сказала она. — Ты можешь приехать ко мне?

— А вот с этим будут проблемы.

Я рассказал, что лежу в больнице. И теперь у меня нет ног.

— Господи! Что случилось? — Если до этого ее голос был расстроенным, то теперь звучал так, будто ей сообщили новость о надвигающемся конце света.

Я замешкался на несколько секунд, пытаясь сообразить, что сказать.

«Ты можешь сказать все что угодно. Все равно никого это не волнует».

— Несчастный случай на стройке, — сказал я. — Но ты не переживай, милая. Я в больнице под наблюдением врачей.

— А как ты себя чувствуешь? — спросила Вика.

— Я в порядке, любимая.

Я был далеко не в порядке. Так плохо я себя еще не чувствовал никогда.

— Меня накачивают препаратами, чтобы ноги не болели. Я лежу на кровати и никуда не хожу. Медсестры приносят мне еду и воду. Иногда возят на перевязки. Чувствую себя таким беспомощным. Ничего не могу сам сделать.

— Я завтра к тебе приеду, — сказала Вика.

— Может, лучше пока в больнице поваляешься? — сказал я с беспокойством. — Пусть врачи тебя понаблюдают. В конце концов, ты же только что из комы. А за меня не переживай, у меня тут все нормально. Я, наверное, даже раньше тебя на ноги встану.

Я позволил себе короткий смешок. Но Вика не смеялась.

— Ты уверен?

— Да. Я уверен. Ко мне приедет отец и будет помогать. А ты там одна. Может, к тебе отправить кого-нибудь? Я могу попросить Сашу…

— Не нужно, — сказала Вика. — Дядя Вова обещал приехать со своей женой. Они помогут мне с… С похоронами.

Представляю, как ей было тяжело это произносить.

Мы рано или поздно хороним родителей. Но это было слишком рано. А еще слишком мало времени прошло с последних похорон.

Я спросил у Вики, обращались ли медики в милицию. Она сказала, что следователь должен прийти завтра.

Потом она сказала, что пришел врач, и мы закончили разговор.

Мы переписывались в аське. Когда приходил следователь, Вика написала, что рассказала про секту, что это они заставили маму подсыпать яд в еду. Следователь задавал много вопросов, а потом обещал во всем разобраться.

Также Вика рассказала, что вспомнила, как мама перед последним ужином завела разговор с ней о том, что она очерняет свою душу, общаясь со мной. Я очень удивился, потому что думал, что мама Вики относится ко мне хорошо.

«Она сказала, что ты водишься с демонами, и пока я с тобой, не будет никакого очищения».

От этих слов тонкие холодные пальцы пробежали по спине, и я вздрогнул.

«А что ты?» — спросил я.

«Я — ничего. Мама последнее время демонов видела на каждом шагу».

Через несколько дней дело приняло новый оборот. Выяснилось, что мама Вики незадолго до смерти переписала завещание, которое составила еще в прошлом году, в возрасте 65 лет, когда у нее прихватило сердце, чтобы потом у Вики и Максима не было проблем с нотариусами, как сказала мама. По новому же завещанию имущество и сбережения были переданы в благотворительный фонд имени Семена Гончарова. Мы с Викой подозревали, что этот Гончаров как-то был связан с сектой. А еще стало понятно, зачем маму Вики снабдили крысиным ядом: чтобы получить наследство. Квартиру тут же опечатали как место преступления, а следователь дал слово направить запрос на проверку фонда.

Маму Вики похоронили. Вику на похороны не отпустили врачи. Владимир Николаевич с женой организовали и погребение, и поминки, и столовую для друзей и близких. Вика предложила купить дяде что-нибудь в качестве благодарности, и я поддержал идею.

Пока я лежал в больнице, мне почти каждую ночь снились жуткие сны. В одном из них я просыпался в палате, стены и потолок были в крови, соседи грудой мяса лежали в разных углах, руки и ноги были разбросаны повсюду. Тумбочка около моей кровати была открыта, нож пропал. Внезапно дверь в палату с грохотом открывалась. Врач в медицинской маске парил над полом и держал в руках нож.

— Как хорошо, что ты здесь! А то больше никого не осталось, — радовался он и летел в мою сторону.

Я просыпался от крика. Соседи по палате несколько раз жаловались медсестре и просили вколоть мне что-нибудь помощнее, чтобы я не орал ночью.

Вику выписали раньше меня. К удивлению врачей, она быстро пришла в норму после отравления и комы, как я того и пожелал.

Я предложил Вике приехать в Москву, чтобы пройти обследование здесь. Но она сказала, что задержится в своем городе, нужно сделать кое-какие дела, сходить на могилу, пообщаться со следователем, встретиться с одноклассницей, которая тоже работает в милиции. Поживет пока в гостинице, а обследование пройдет в местной больнице. Она сказала, что чувствует себя нормально. Только все время хочется плакать.

Мне тоже, подумал я, но промолчал.

Ближе к середине февраля, когда в Ванкувере начались Олимпийские игры и все переживали за сборную России, я переживал за то, как буду теперь передвигаться. Меня выписали, отец купил дорогую коляску и забрал меня домой. Дома я запер нож в сейфе, где уже лежало кольцо, которое я хотел подарить Вике, предложив выйти за меня. Мне казалось, что прошло уже миллион лет с тех пор.

В тот же день мы с отцом поехали в реабилитационный центр в поселке недалеко от Москвы, где я остался в одноместной палате. В центре было много стариков и инвалидов. Я познакомился с одним мужиком, который тоже проходил реабилитацию после ампутации руки. И я все порывался спросить его: «А что ты загадал?» — но так и не решился.

С каждым днем я чувствовал себя все хуже. Все эти перевязки, боль, слезы, уколы ужасно надоели. А походы в туалет и душ с помощью посторонних людей вызывали чувство беспомощности и никчемности. А еще было ужасно стыдно. Я гнал негативные мысли прочь, но они все сильнее и сильнее давили. После процедур я обычно лежал на кровати и мечтал исчезнуть. Обида жрала внутренности, оставляя там пустоту. Никакие блага не стоят того, чтобы лишиться ног. Но я любил Вику, и я бы пожертвовал чем угодно ради нее. Вот только благая цель не избавляла меня от чувства стыда, когда медсестра убирала из-под меня утку с мочой. Я стал раздражительным и порой не мог сдержать возглас из разряда: «Вы что, специально больнее делаете?» Медсестры и врачи говорили мне: «Придется потерпеть». А я уже не мог терпеть. Все внутренние ресурсы я потратил. Иногда хотелось просто сказать: «Да оставьте вы меня в покое! Дайте просто сдохнуть». Я перестал здороваться с медсестрами и соседями по палатам. Они ужасно раздражали. Вот прям видеть их не мог. И стены палаты мне осточертели. И все эти приспособы для физиотерапии. Мир потускнел, как будто мою жизнь транслировали в телевизоре шестидесятых годов. Все черно-белое, в помехах, и ничего не понятно.

Мы созванивались с Викой каждый день. Она рассказывала о беседах со следователем, о результатах расследования. Квартира была опечатана, и там работали эксперты. По поводу отравления следователь говорил, что если бы были задействованы наркотики или какие-то рецептурные средства, то можно было бы думать, что маме Вики помогли или даже подтолкнули. Но отравление крысиным ядом — совсем другое дело. Мама могла его купить в любом специализированном хозяйственном магазине самостоятельно. И доказать, что это была не ее личная инициатива, было сложно.

Вика злилась, что следствие не продвигается. Она требовала проверить деятельность главного сектанта, которого мама называла Отцом. Следователь обещал, что обязательно это сделает.

Еще Вика рассказывала, как проходит обследование. Она сдавала анализы, посещала врачей. Ей делали УЗИ внутренних органов и УЗИ плода, чтобы оценить последствия отравления и комы. Пока результаты были нормальными, что не могло не радовать. Были какие-то незначительные последствия, но вроде бы ничего страшного.

Я рассказывал, как проходит мое восстановление, как мне меняют повязки, как я не сплю ночами, ожидая, когда же наконец можно будет уколоться обезболивающим. Сказал, что превращаюсь в голодную собаку, скоро уже буду кусаться. Сначала я не хотел говорить о том, что чувствую себя плохо, но не мог молчать. Я начал жаловаться. Говорил, что устал от постоянной боли. Устал от фантомных болей, которые вообще никак нельзя было унять. У меня болела то одна нога, то другая, то обе разом. Я чувствовал пальцы на ногах, и даже мог пошевелить ими, но не видел их. Мне казалось, что я могу встать и пойти, и мне ужасно этого хотелось, но я не мог. Мне хотелось гулять, бегать, прыгать, как-то использовать ноги, хотелось чувствовать землю, но теперь для меня все это было в прошлом. Я будто остался без шлюпки и спасательного круга за бортом корабля, который вез успешных людей к светлому будущему.

Иногда мы болтали ни о чем. Вика рассказывала про одноклассницу, которая училась лучше всех в классе, а стала бухгалтером в какой-то маленькой конторе на окраине города. Красный диплом, наверное, пригодился. Я рассказывал про соседа из шестой комнаты, который откуда-то взял чекушку, напился, поскользнулся на крыльце и пробил голову, а потом обматерил персонал, что это они его закололи препаратами.

Ближе к концу февраля Вика приехала в Москву, и мы поссорились. К тому моменту я уже не знал, что творится в мире, я жил только болью и страданиями и совсем не интересовался, как дела у России в Олимпийских играх и как дела на мировой бизнес-сцене.

Я сидел в коляске, промокший от пота после перевязки, ожидая, когда наконец подействуют обезболивающие. Мне хотелось что-нибудь сломать или бросить стул в окно.

Раздался стук в дверь. После приглашения в палату вошла Вика. Она улыбнулась, и я распахнул объятия. Мы не виделись месяц, но казалось, что прошло полжизни. С последней нашей встречи многое изменилось. Я, например, теперь передвигался с помощью коляски.

Вика поцеловала меня, а потом, оглядывая палату, сказала:

— Неплохо устроился. С комфортом.

Она спросила, как проходит реабилитация, и я рассказал, что жопа болит от уколов и сидеть в коляске неудобно, но делать нечего, стоять-то я не могу. Я не хотел долго говорить о реабилитации, потому что начинал раздражаться, поэтому быстро перевел тему и спросил, как там расследование дела о сектантах. Вика рассказала, что сходила в офис благотворительного фонда, куда мама пожертвовала квартиру, хотела посмотреть, что это за место такое. Думала, может, удастся разговорить их и понять, каким образом они связаны с Отцом и его службами. Но они особо ничего не рассказали. Оно и понятно.

Я заметил, что Вика иногда пропускает мои вопросы мимо ушей. Как будто бы думала о чем-то другом. И я спросил:

— Что-то не так?

Она сказала, что очень беспокоится о ребенке.

— Я понимаю, сейчас, может быть, не самое время об этом говорить, ведь тебе и так приходится проходить через боль и все такое, — сказала Вика. — Но все же надо… Я про ребенка.

— Давай поговорим, — сказал я, насторожившись.

— В общем… Я много думала и советовалась с однокурсниками, знакомыми и врачами. И хотела обсудить кое-что.

— Та-а-а-ак… — протянул я, чувствуя, как сердце включило вторую передачу. — Продолжай.

— В квартире мамы следователи нашли пакет без наклейки. После экспертизы оказалось, что это родентицид с АНТУ, то есть альфа-нафтилтиомочевина. Думаю, яд ей дали в секте, хотя, конечно, она могла купить его и сама. Но я не уверена, что она по-настоящему хотела убить и меня и себя. Мне кажется, ей наговорили какой-нибудь чуши про спасение и очищение. Может, сказали, что это святой порошок, не знаю… Но я не об этом. Я о том, что АНТУ ингибирует цитохромоксидазу, из-за этого нарушается клеточное дыхание. Это приводит к гипоксии на клеточном уровне и… В общем, повреждаются ткани и органы. Это подтверждают и снимки УЗИ. Хотя у меня все прошло в легком виде. Но эта токсичная хрень может легко проникнуть через плацентарный барьер. Поэтому нет никакой уверенности в том, что плод будет развиваться как надо после отравления и комы.

Пока Вика говорила, она старательно отводила взгляд в сторону. Может, чувствовала вину за то, что не уберегла ребенка. Да и по голосу было слышно, что говорить об этом ей очень тяжело. Было ощущение, что она сейчас сорвется и заплачет.

— Слушай, так ты же проходишь обследование, — сказал я ободряюще. — И насколько я знаю, пока результаты нормальные. Или я неправ?

— Да, я уже сдала кровь и мочу. Мне делали ЭКГ и УЗИ внутренних органов. Я прошла токсиколога, невролога, гепатолога и нефролога. Мне делали и обычное УЗИ, и допплеровское УЗИ, чтобы оценить кровоснабжение плода. Еще я записалась на амниоцентез, чтобы взять пробу околоплодной жидкости. Но это все ничего не гарантирует. Сейчас еще очень маленький срок, чтобы точно говорить о том, что дальше ребенок будет развиваться без отклонений. А ведь шанс есть, и очень-очень высокий.

— Я думаю, что все будет хорошо, — сказал я, не зная, какой довод можно привести для девушки, которая окончился шесть курсов медицинского университета.

— Послушай, я отравилась очень токсичным ядом. Я побывала в коме. Риски для ребенка надо умножать на два. Понимаешь? Это и возможная гипоксия, что приведет к повреждению мозга малыша. Он может развиваться с задержкой. У ребенка могут обнаружиться физические нарушения на поздних этапах развития плода, когда делать аборт будет уже поздно.

— Аборт? — переспросил я, не веря своим ушам. В комнате внезапно стало душно. Капля пота попала в глаз, и я вытер его рукавом футболки.

— Да, именно про это я и хотела поговорить с тобой. Как бы это страшно ни звучало, я думаю, что мне нужно сделать аборт. Слишком высоки ставки. Слишком высокий риск, что ребенок может родиться…

— Каким? — спросил я, чувствуя, как правая ладонь сжимается в кулак. Я постарался ее разжать, но это далось с огромным трудом.

— Больным! Он может родиться больным! — воскликнула Вика и заплакала.

Я смотрел на свои ноги. Они были перевязаны. И кончались теперь чуть выше, чем это было раньше. Я отрезал их сам. Взял нож и отфигачил. Я сделал это ради того, чтобы ребенок выжил. А Вика говорила, что от него надо избавиться. И я не знал, какие доводы привести.

— Послушай, — сказал я, стараясь говорить спокойно, но мне хотелось заорать на весь центр. — Я не могу это объяснить, но я точно знаю, что с ребенком все будет ок. Ты же быстро оправилась, и, как я понимаю, серьезных нарушений у тебя не выявили.

— Серьезных нет, но…

— Вот, — прервал я ее. Мне казалось, что если я не дам ей говорить, то тогда правда будет на моей стороне. — Это значит, что токсичная хрень не успела проникнуть в тебя глубоко.

— Я была в коме, Дима, ты понимаешь это? Я туда попала не просто так. Я не конфеткой отравилась, я ела долбаный крысиный яд!

— Вика, — сказал я жестче, чем ожидал. — Пожалуйста, хватит! Просто поверь мне.

— Что значит «поверь»? Ты предлагаешь мне забыть все, чему меня учили? Что мы обсуждали с коллегами-врачами? Ты предлагаешь просто забить?

Хотелось сказать: «Это все ни хрена не значит, потому что я захотел иначе».

— Вика, хватит! Твои исследования показывают, что ничего страшного не случилось. Надо просто поверить, что все будет хорошо, и…

— Ты серьезно? — наступила ее очередь перебивать меня. — А что, если ребенок родится с врожденными нарушениями? Что, если он не сможет читать, писать и разговаривать? И придется с ним быть 24 на 7, и даже когда он вырастет, то все равно останется ребенком. Ты правда считаешь, что готов к этому? В таком состоянии, как у тебя?

— А что с моим состоянием? — спросил я. У меня дрожали руки. Я был готов сорваться. Был готов даже вскочить с коляски на окровавленные, пылающие болью культи и начать громить все вокруг. Мне хотелось крикнуть: «Не хочешь ли ты сказать, что я теперь бессмысленный и беспомощный кусок овоща?»

— Я имею в виду, — сказала Вика, — что тебе тоже нужен уход и…

— Мне нужен уход, и что? Ты что, хочешь сказать, что я теперь какая-то обуза? Что я беспомощный и бесполезный? Ты это имеешь в виду? Да?

— Дима, не заводись, я хотела сказать…

— Ты хотела сказать, что я не способен заботиться о ребенке, потому что теперь не могу ходить? Ты хотела сказать, что я теперь никчемный овощ, который сидит в коляске и даже поссать нормально не может? Ты это хотела сказать?

Я не мог остановиться. Я начал орать. Орать так же громко, как в кабинете врача, когда окровавленные прилипшие бинты отрывали от раненой плоти. Все, что копилось и бродило во внутренней пустоте, вылилось разом.

— Мне очень приятно это слышать, дорогая, что ты считаешь, что я бесполезный кусок говна. Что я не способен заботиться о ребенке и не способен быть мужчиной в семье.

— Дима, да что ты завелся? Я тебя вовсе не называла…

Но я не давал ей говорить, потому что мне надо было сказать все, о чем я сам думал, что боялся услышать от других.

— Ты указала на мое состояние. Да, я знаю, что я сейчас сижу в коляске, у меня хоть и нет ног, но я не слепой! Я все вижу! И чувствую. Мне больно, мать твою! Мне больно так, что я плачу на глазах у врачей! Мне больно так, что я ору и срываю голос! И меня бесит, что на меня смотрят так, как на инвалида! И меня бесит, что я теперь стал таким! Думаешь, я что, рад этому? Думаешь, что я теперь буду сидеть в коляске и говорить: «Ой, пожалейте меня, я без ножек»? Да ни хрена подобного!

Она плакала. А я пыхтел, как заведенный мотор. Из меня выплескивались клубы крика, смешанного с ядом. Я не мог остановиться.

Она сказала, что рожать нельзя. Что нужно делать аборт. А я сказал, что она трусиха, что она считает, будто я не способен поддержать семью. И что она завела этот разговор вовсе не из-за отравления, а потому, что у меня нет ног.

А потом я сказал:

— Я отрезал себе ноги ради тебя. Ради ребенка. Чтобы он выжил. А теперь ты приходишь ко мне и заявляешь, что собираешься убить его, как будто бы мне назло. И для чего я стал калекой? Для чего я жертвовал своей жизнью? Да знал бы я заранее о таком раскладе, дал бы тебе сдохнуть!

Вика смотрела на меня заплаканными глазами, и в них читался ужас. Как будто бы встретила разъяренного кабана на узкой лесной тропе. Она, наверное, думала, что я спятил.

Она встала, взяла сумочку, которую ранее положила на мою кровать, и вышла из палаты, не сказав ни слова.

А я принялся ломать мебель.

Потом прибежала медсестра и сказала, что если я не прекращу, то она вызовет милицию и меня заберут в менее приятное место.

Я перестал громить палату и заплакал. Я сказал медсестре, что заплачу за все, что сломал. Потом мне сделали укол, и я уснул.

Мне снилось, что Вика рожала. Врач, держа в руках новорожденного, сказал:

— У вас мальчик. Тем лучше — можно много чего отрезать.

Он передал ребенка медсестре, у которой была сморщенная кожа, как будто она долго пробыла под водой:

— Режьте сначала руку, мне нужна новая машина.

И я проснулся от собственного крика.

Пару дней я не звонил и не писал Вике. Но потом не выдержал и позвонил. Она не ответила. Ни на первый звонок, ни на второй, ни на пятидесятый. Я писал ей в аське: «Почему не отвечаешь?»

Через час от нее пришло сообщение:

«Не хочу с тобой разговаривать».

Тогда я вызвал такси и отправился домой, не сказав ничего врачам. Водитель помог мне сесть в машину, сложил коляску и убрал в багажник.

По дороге я все думал, что скажу Вике, когда приеду. Закачу ей скандал? Почему она не отвечает? Какого черта она исполняет? Или возьму себя в руки и буду говорить спокойно?

Водитель помог мне подняться на первый этаж, потому что пандуса у подъезда не было. Я дал ему немного налички, он поблагодарил меня и ушел.

Вики дома не было. Я проверил, не забрала ли она свои вещи и не съехала ли от беспомощного и бесполезного мужика. Нет, не съехала. Вещи были на месте. Просто шлялась где-то, пока я страдал в реабилитационном центре.

Я достал бутылку виски и сделал несколько глотков прямо из горла. И мне плевать было, что врачи сказали, что пить алкоголь ни в коем случае нельзя. Но я не мог терпеть. Теперь у меня болели не только ноги. Боль была глубоко внутри, и унять ее не могли никакие лекарства.

Перед глазами поплыло. Во всем теле появилась приятная легкость.

Я позвонил Вике, но она не отвечала.

«Ты где?» — написал я.

Она была в сети, но молчала.

Я ездил по квартире из угла в угол и накручивал себя. Вика гуляет. Наверное, нашла себе какого-нибудь парня с руками и ногами, с которым не стыдно и детей заводить. Он-то уж точно сможет и с ребенком посидеть, и у плиты постоять. Она ушла от меня. Ушла, потому что я неполноценный. И она собирается сделать аборт. Или уже сделала. Я заглянул в сейф, посмотрел на кольцо и с силой его швырнул обратно. Мое внимание привлек нож. А что, если…

Эту мысль я оборвал. Не надо. Я закрыл сейф и вернулся к «Джеку Дэниелсу».

Вика позвонила, когда бутылка виски была наполовину пуста.

Она поздоровалась очень сдержанно и безэмоционально. Как будто приветствовала администратора солярия.

— Привет, родная, — сказал я с нажимом на слово «родная». Оно казалось мне каким-то неестественным и чужим. — А ты, собственно, где?

— Ты что, пьян? — спросила она холодно.

— Да, а что?

— Я думала, тебе нельзя…

— Да мне похрен, — сказал я надменно. Язык заплетался. Говорить было так же сложно, как ходить по проводам, натянутым между столбами.

— Так где ты? — спросил я еще раз.

— Да так. Нигде. Гуляю. А что? Ты для чего звонишь?

От ее холодного тона меня обуяла ярость.

— Узнать, где ты! Я приезжаю домой, а тебя нет. Время уже ночь. И мне очень хочется знать, где ты там ходишь. Ты не забыла, что беременна? Или тебе надо напоминать?

— Если будешь говорить со мной в таком тоне, я положу трубку. Окей?

Я промолчал.

— Я у подруги, — сказала она. — Останусь здесь.

— Ты у Алины?

— Нет. У Кати, одногруппницы.

— Ты должна приехать домой, — сказал я и сделал еще глоток вискаря. Поморщился от горечи. Алкоголь чуть не вышел обратно, но я удержал его внутри. Он мне был нужен. Мне надо было, чтобы он заглушил боль.

— Мне плохо в одиночестве, — сказала Вика. — Я не хочу сейчас оставаться одна.

— Тут есть я.

— Ты же должен быть в реабилитационном центре.

— Ну а я вот приехал к тебе — повидаться. Поговорить.

Она вздохнула.

— Я приеду завтра.

— Почему не сейчас?

— Потому что ты пьян, я не хочу видеться с тобой пьяным.

— Ясно, — сказал я. — Не хочешь меня видеть. Понятно. Знаешь, а я не удивлен, что ты уехала. Я проверил, а не забрала ли ты свои вещи.

Голова кружилась, хотелось в туалет. Я весь промок от пота. От меня пахло, и я чувствовал этот запах. Хотелось принять душ, стоя на своих ногах. Хотелось ударить дверь с разбега. Хотелось подпрыгнуть до потолка. Мне нужно было тратить энергию, которая бушевала внутри. Но я мог только ездить на коляске по квартире, размахивая руками.

Вика молчала.

— Что ты молчишь? — спросил я.

— Я не знаю, что тебе сказать.

— Ну скажи, что думаешь. По поводу ребенка, по поводу меня.

— Ты правда сейчас хочешь об этом поговорить? — спросила она. Я услышал в ее тоне намек на какие-то чувства.

— Да, я для этого и приехал домой, чтобы с тобой поговорить. Я ведь не знал, что ты шляешься хрен пойми где. Так бы, конечно, не поехал. Мне, знаешь ли, не доставляет удовольствия лишний раз теребить свои культи.

— Господи, с тобой стало невозможно разговаривать! — воскликнула Вика. — Ты постоянно рычишь, кидаешься на меня. Что я тебе сделала? Что? Ты обвиняешь меня в том, что потерял ноги, как будто бы это я была в том проклятом грузовике, который въехал в твою машину! Я в этом не виновата! Понимаешь?

— Какой грузовик? — удивился я.

— Дима, не звони мне больше. Не хочу тебя видеть и слышать. Я сама напишу, когда буду готова. И поживу пока отдельно.

— Какой грузовик?!! — заорал я в телефон что было сил.

Но она положила трубку.

— Блядь! — Я швырнул телефон в газовую плиту. Позже на экране телефона я обнаружил трещину.

Я разбил половину посуды в доме. Ту, до которой смог дотянуться.

Приехала милиция — соседи думали, что я избиваю Вику. Я пустил участкового в квартиру, и он убедился, что в доме нет мертвых тел. Хотя наверняка ему стало ясно, когда я открыл дверь, что человек без руки и ног вряд ли кого-то мог избивать. Участковый заметил беспорядок, и я сказал, что уронил шкаф с посудой.

В какой-то момент мне хотелось сказать: «Я отрезал все пальцы на руке и обе ноги. Не следует ли арестовать меня за членовредительство?» Хотелось увидеть его реакцию. Скажет ли он «Мне очень жаль» или «Вы храбрый малый»? Или пропустит мимо ушей? От этих мыслей у меня на лице появилась дурацкая улыбка.

Когда участковый выходил из квартиры, я заметил в рекреации соседку, которая смотрела в мою сторону настороженным взглядом. Я сказал:

— Добрый вечер, как поживаете?

А сам думал, какую часть тела бы ей отрезал и что бы попросил за это.

Определенно, попросил бы, чтобы Вика вернулась ко мне и перестала думать об аборте.

Я ездил на коляске из угла в угол, давя колесами осколки керамики. На звонки не отвечал, а звонков было много. И каждый раз сердце гулко бухало в груди, потому что я ждал, что позвонит Вика и скажет: «Я была не права».

Когда в подъезде раздавались чьи-то шаги, я думал, что сейчас Вика откроет дверь.

Но это была не она.

Сейф манил меня. Притягивал подернутый пьяным туманом взгляд. Я думал: может, все-таки достать нож? Загадать ли желание? Отхреначить руку по локоть. Все равно хуже не будет.

Иногда я слышал голос, который говорил, что все проблемы решаются легко. Надо только пожертвовать что-нибудь. Всего лишь ма-а-а-а-аленькую часть тела.

Я выпил подаренную мне на день рождения бутылку «Джека Дэниелса», слушая трек «New Divide» Linkin Park на повторе, под который мы с Викой иногда бесились, и отрубился.

Во сне у меня были ноги и пальцы на левой руке. Я шел по улице и увидел кошелек, лежащий на тротуаре. Я поднял его и заглянул внутрь. Там были деньги. Кто-то сзади накинул мешок мне на голову и заломил руки. Я хотел закричать, но не смог. Меня связали и куда-то повезли. Я слышал разговоры людей, но не мог понять их смысла. Когда мешок убрали, я увидел маму, папу, Дениса, Вику. Все они смотрели на меня с какой-то нечеловеческой жаждой в глазах. Они держали в руках ножи, пилы и топоры. А потом папа сказал:

— Чур, я первый, мне срочно надо заключить хороший контракт!

Он подскочил ко мне и ударил топором сначала по одной ноге, потом по другой.

Боль была оглушающая.

Я проснулся от собственного крика. Слезы текли из глаз, и от боли хотелось лезть на стену. А еще дико хотелось в туалет. Пришлось справляться самостоятельно, и не скажу, что у меня все получилось как надо.

У меня были с собой обезболивающие таблетки, вот только они мало чем помогали. Я закинул сразу две штуки в рот.

Была ночь, но я вызвал такси в реабилитационный центр. Водителю пришлось помочь мне спуститься с крыльца подъезда. Он был очень недоволен, но я сказал, что всякая помощь оплачивается отдельно, и он успокоился.

По дороге я то проваливался в пьяный сон, то открывал глаза и смотрел в телефон, не написала ли Вика.

Не написала.

Я попросил водителя включить Linkin Park, но он сказал, что такой музыки нет, есть русский рок.

— Тогда лучше в тишине, — сказал я и открыл бутылку «Джека». Водитель посмотрел в зеркало заднего вида.

— Только попрошу вас, будьте аккуратнее. Чехлы в машине новые.

— Не разолью ни капли, — пообещал я и выпил.

Я пролил немного на куртку и на сиденье, но водитель не заметил.

Я подумал: интересно, а что он сделает, если я прямо сейчас начну резать руку? Нож-то я взял с собой. Он лежал в борсетке рядом с телефоном, деньгами и документами. Я чувствовал вибрацию, которая исходила от него. Я чувствовал, что он зовет меня. О нет, он не просто звал. Он кричал. От его крика голова раскалывалась, а в ушах стоял шум. Я выпил еще виски, чтобы приглушить этот звук.

Если я достану нож, водитель точно удивится. Может быть, он единственный на свете, кто наконец спросит, какого хрена я нарезаю себя, как колбасу на праздничный стол?

Я представил стол, где вместо угощений были пальцы, руки, ноги, куски живота, колени и другие части тела, и меня стало мутить. Я выпил еще.

Водитель пытался со мной разговаривать. Говорил что-то про погоду, про то, что у него свой бизнес, а таксистом он работает для души. Мне стало смешно, я представил, что тоже, как и он, буду водителем такси. А педали буду нажимать руками. Вот мои клиенты удивятся.

— Что смешного? — спросил водитель, когда я захохотал.

— Вспомнил анекдот.

— Расскажете?

— Конечно. Угадайте, у кого две руки, две ноги, но всего пять пальцев?

— У кого?

— У меня, — сказал я и снова расхохотался.

Водитель шутки не оценил и замолчал.

А я подумал: будет ли он смеяться, если я отрежу ему ухо?

Будет, отвечал я сам себе, потому что я загадаю, чтобы ему было смешно.

Где-то ближе к концу пути я спросил у водителя, а что он больше всего на свете желает?

— Ну не знаю, — сказал он. — Как и все, наверное. Чтобы деньги были и дети были здоровы.

— Вот тут ты в самую точку, друг, — сказал я, перейдя на «ты» с человеком, который был старше в два раза. — Хочется, чтобы ребенок был здоровым.

— У вас есть дети? — спросил он.

— Пока нет. А может, и не будет, — сказал я.

Водитель не ответил, но, судя по виду, смутился.

— Ты не подумай чего. Ног, может быть, у меня и нет, но член в порядке. Просто девушка решила избавиться от ребенка.

— Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь, — пробурчал я.

Ворота в реабилитационный центр были закрыты. Водитель посигналил. Вышел охранник с сигаретой и спросил, куда мы. Я открыл окно со своей стороны и крикнул пьяным голосом: «Открывай, папаша, иначе меня высадят прямо у ворот и тебе придется тащить инвалида до самой палаты, а я ведь и укусить могу!»

Мужик нахмурился, бросил сигарету в сугроб и сказал:

— Откуда приехал, туда и вали.

Тогда я высунул из окна бумажку с изображением Ярослава Мудрого. Охранник взял ее, пробурчал что-то и ушел в будку. Ворота открылись.

Машина остановилась около корпуса. Передавая деньги водителю, я хотел сказать: «А хочешь, вместо денег я сделаю так, чтобы исполнилось твое желание? Давай-ка сюда палец», но лишь улыбнулся. Натянуто и хищно.

Водитель достал кресло из багажника, поставил около двери машины и помог мне пересесть. Я сказал: «От души, друг» — и покатил по не очень глубокому снегу ко входу в корпус.

На меня наорали и медсестры, и врачи. Потому, что я сбежал, и потому, что напился. Все лечение коту под хвост. Повезло еще, что без последствий, а ведь могло закончиться плачевно.

На что я просто говорил: «Мне было плохо». А сам думал, что могу заткнуть их. В борсетке лежал нож, который молил, чтобы его пустили в ход.

Я отрежу им языки, и они замолкнут раз и навсегда.

Днем в реабилитационном центре появился отец. Они должны были приехать вместе с мамой, но она в тот день проходила обследование.

Когда отец вошел в комнату, я чуть не сказал: «Еще твоей рожи не хватало». Меня тошнило от людей. Я никого не хотел видеть. Ноги болели ужасно, и никакие лекарства не помогали. Меня несколько раз вывернуло наизнанку. И в голову будто всадили клин. Я все время думал о Вике и о том, что она ушла, потому что я никчемный инвалид. Хотелось напиться. И я даже знал, где достану выпивку: у мужика из шестой палаты, который голову себе разбил. Дам ему денег, пусть принесет пойла.

Отец завел разговор про побег, но я прервал его:

— Кажется, Вика ушла от меня. Она теперь живет у подруги.

Он спросил, что случилось.

Я сказал, что понятия не имею. Может, потому, что я теперь инвалид.

— А что с ребенком? — спросил отец. Я уже рассказал ему, что Вика беременна, а вот матери пока нет.

— Она хочет сделать аборт.

— А ты?

— А я не хочу, — сказал я таким тоном, будто бы у меня только что спросили самую глупую вещь на свете. — Но кто я такой? Я всего лишь чувак из загадки: без рук, без ног, а рубашку носит.

— Так поговори с ней. В чем проблема?

— В чем проблема?! — воскликнул я. — А ты сам-то не видишь? Не видишь, что я в коляске сижу?

Отец промолчал.

Мы сидели друг напротив друга. Я в коляске, он на стуле. И молчали. Я потел, потому что ноги болели. Во рту был неприятный вкус. Голова раскалывалась. Тошнило.

— Слушай, — сказал отец, — никто не застрахован от этого. Сегодня у тебя есть ноги, а завтра кто знает…

Я не понимал, что он имеет в виду. Может, хотел меня успокоить, не знаю, но я прервал его, потому что мне пришла мысль:

— А тебе не кажется странным совпадением, что у меня нет ног и пальцев и что у деда тоже не было пальцев?

— Как говорится, бывают в жизни огорчения, — сказал отец.

— Огорчения. Так, значит, ты называешь это огорчением, да? Как тогда, когда ты сбил мать и девочку на пешеходном переходе. Помнишь это огорчение?

— Ни дня не проходит, чтобы я не вспомнил. Я очень сожалею, что так получилось. Они приходят ко мне во снах. А иногда, когда торможу около переходов, часто вижу их лица в мамочках и девочках. Никак не могу забыть. Но моей вины тут нет.

— Твоей вины тут нет. — Я натянуто улыбнулся. — Конечно, твоей вины тут нет. Ты ехал по правилам, просто тормоза в новенькой машине оказались не в порядке. В машине, с которой ни до, ни после проблем не было. И кто был виноват? Может, сервис, который допустил ошибку при техосмотре? Если я ниче не путаю, тот самый сервис, про который ты говорил, что это лучшие спецы в городе. Не так ли? Ах, как все сложилось неудачно, да?

— Ты это к чему? — Отец хмурился, как летняя туча.

— Да так, — пожал я плечами. — Ни к чему. А тебе, кстати, не показалось странным, что, когда тебя выпустили из СИЗО, у меня не было пальца?

— Странным? Я бы не назвал это странным. Скорее большой неприятностью.

— Ну да, большая неприятность, это уж точно. А еще неприятно, когда батя пьет и бьет жену, гуляет и вообще подумывает о том, чтобы накинуть петлю на шею. А потом вдруг лишается пальца — и все становится в порядке!

Отец разглядывал меня, будто пытался найти какой-то подвох.

— Так к чему это я? А, вот! Это я к тому, что дед Ваня пил херову гору лет, потом лишился пальца и чудом бросил. А потом тебя посадили в СИЗО, твой сын лишился пальца, и бах! Тебя выпустили! А потом у нас не было денег, мы оказались в жопе, и снова сын лишается пальца, и снова — бах! Все хорошо! Появляются деньги, и можно жить припеваючи! Чудеса-то какие! Не находишь? А помнишь, мама заболела? У меня после этого снова пальцы пропали.

— Че-то тебя понесло, — сказал отец.

— А потом Вика оказалась в коме, и — о чудо! Она выходит из комы, и все в порядке, а ее мама, спятившая сука, откинула копыта. А знаешь, что произошло перед тем, как Вика очнулась? Все верно, я отрезал себе сраные ноги!

Захотелось открыть бутылку «Джека».

— Мне сказали, что ты напился вчера, — сказал отец. — Кажется, ты все еще пьян.

— Есть у нас с дедом Ваней один секрет, — продолжал я. — Это волшебный нож. Отрезаешь пальчик, а взамен все, что пожелаешь. Кажется, что мизинчик за выигрыш в лотерею не такая уж и большая жертва. Но потом случается что-то еще, и ты снова режешь и просишь. И снова. И снова. И его аппетит растет, и он требует уже не пальчик, а ногу! Но дерьмо продолжает случаться. Понимаешь? Продолжает.

— Может, тебе прокапаться? — сказал отец и встал. — Если будешь нести эту чушь, то я, пожалуй…

— Это я все к тому, что, может, пора тебе тоже что-то сделать ради меня? Я ведь жертвовал собой ради тебя, ради мамы, ради семьи.

— Ты хочешь сказать, что я ничего не делаю?

— Я про твои пальцы, — сказал я. — Ты ведь хочешь мне помочь?

— Господи, да что за херню ты несешь?

У него зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и сказал, что ему нужно ответить на звонок. Он направился к двери.

— Нет, постой! Ты мне не веришь, тебе кажется, что я несу бред. Но я докажу тебе. Когда дед умирал, он попросил достать из сейфа вот этот нож. Помнишь?

Из борсетки, которая лежала на тумбочке около кровати, я достал нож и показал отцу.

— Ну и что? — сказал он нетерпеливо, держа в руках звонивший телефон.

— Дед рассказывал о нем в дневнике. Там все описано. Как он отрезал палец и выиграл деньги. Как отрезал палец и бросил пить. Надо просто найти дневник. Он где-то дома. Где-то в моей комнате.

— Я нашел его, — сказал отец. — Он был в гостиной на книжной полке. Ты, скорее всего, его там и оставил.

— Вот! Ты должен прочитать его, там все написано!

— Я читал. Там ничего нет.

— В смысле нет? — удивился я. — Там есть заметка, отмеченная звездочками, и там написано…

— Там ничего нет, — сказал отец, выделяя каждое слово. — Ни хрена нет про твой нож и про ту хрень, которую ты несешь.

— Привези мне дневник. Я докажу тебе.

— Мне некогда, у меня важный звонок, — сказал отец и поднес трубку к уху: — Алло.

— Блядь! — заорал я. — Я твой сын! Я должен быть для тебя важным, а не какой-то сраный звонок!

Отец мигом покраснел.

— Я сейчас перезвоню. — Он сбросил вызов и повернулся ко мне. — Думаешь, если ты сидишь в коляске, то можно орать? Думаешь, я не смогу дать тебе подсрачник?

— Ты-то можешь, конечно, — сказал я. — Только и можешь, что бить беспомощных.

— Ты хоть понимаешь, с кем я разговаривал?

— Да мне насрать. Привези мне дневник, и я покажу тебе, что там написано про этот долбаный нож.

— Да как ты достал с этим ножом! Нет ничего особенного в нем! Это обычный нож, который дед хранил в сейфе, потому что боялся, что мы себе что-нибудь отрежем, когда были мелкие. И все!

— Да, а какого хрена тогда дед бухал, а потом отрезал себе палец и бросил? Какого хрена он, рабочий фабрики, алкаш, у которого ничего не было, вдруг стал такой весь из себя при деньгах и бизнесе? Ничего у тебя не екает?

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! Дед работал в поте лица. У него были проблемы с алкоголем, и было время, когда он вел себя как последний дурак, но он был очень работящим мужиком. И когда он был трезв, он много мечтал и рассказывал о своих планах. У него глаза горели. И руки были золотые. И даже когда он лишился пальца на заводе, это не помешало ему делать отличную мебель. Он никогда не унывал, и даже когда его брата убили фашисты, и даже когда его отца посадили, и даже когда в доме не было денег, даже когда все шло наперекосяк, он всегда оставался позитивным мужиком. Знаешь, как долго он пытался бросить пить? Он очень этого хотел, и смог! И это только его заслуга, что он справился с этим сам, а не с помощью какого-то там ножа! Он не отрезал себе пальцы!

— Да? Почему тогда дед попросил меня принести этот нож, когда упал с крыши?

— Почем мне знать? Меня там не было. Я не знаю, что он тебя там попросил.

— А я там был! И дневник читал! И даже более того! — Я сунул ему под нос руку без пальцев. — Ты это видишь? Забыл, как мы деньги выиграли? Забыл, как тебя из СИЗО вытащили по счастливой случайности? Забыл чудо маминого исцеления? Да я ради вас свою руку отрезал! Посмотри на меня! Я теперь калека! Сижу тут перед тобой в коляске, помощи прошу, а ты на меня плевал! Как будто я тебе не сын вовсе!

— Что ты хочешь от меня?

Я протянул ему нож.

— Отрежь палец. И попроси, чтобы Вика вернулась.

— Ты хоть понимаешь, что у тебя крыша съехала? Если я отрежу себе палец, ничего не произойдет.

— Ты это мне скажи, — показал я ему левую руку.

— При чем тут твоя рука? Ты ведь не отрезал себе пальцы. Это гангрена.

— Какая гангрена? — удивился я.

— У тебя после ДТП совсем память отшибло, — сказал отец.

— Какое, к черту, ДТП? — чуть не кричал я.

— Ты ехал из офиса, когда узнал, что Вика в больнице. Не справился с управлением и влетел в грузовик на встречной. Ты это помнишь?

Я помотал головой.

— Врачи ампутировали тебе обе ноги. А ты думаешь, почему ты здесь? Почему мы тратим миллионы на то, чтобы восстановить тебя? Или ты правда думаешь, что ты отрезал ноги себе сам? После такого ты бы не выжил. А рука твоя — это последствия гангрены, которая развилась после того, как ты случайно отрубил себе палец топором, когда я был в СИЗО. И на кой ты вообще поперся тогда в предбанник?

— Нет, не может быть, — сказал я, задыхаясь.

— Тебе надо отдохнуть, — сказал отец. — Я позже вернусь. И не пей, пожалуйста, больше. Так ты только хуже себе делаешь.

И он ушел.

А я смотрел в точку и думал о последних словах отца.

Неужели я просто сошел с ума? Неужели это все правда и нет никакого волшебного ножа?

Нет. Я не сумасшедший. Я точно знаю, что было и что я видел и что делал. Проклятый нож устроил все так, что люди не видят у себя под носом очевидного. Он запудрил всем мозги.

Тогда меня осенило. Я полез в тумбочку, где лежали документы, и откопал среди бумаг выписной эпикриз. И в анамнезе было сказано, что ампутация ног вследствие дорожно-транспортного происшествия.

Я ездил по комнате на коляске и разговаривал сам с собой, недоумевая, как так получается, что я вижу одно, а люди вокруг — другое. В этом свете и правда получается очень глупо и эгоистично орать направо и налево, что я жертвую конечностями ради отца, матери и Вики. Они думают, что я сумасшедший.

Вошла медсестра и сказала, что более буйного пациента у них еще не было.

— Чего вы орете на весь корпус? — сказала она. — Распугаете всех пациентов.

Я спросил, могут ли мне сделать какой-нибудь укол, чтобы я уснул. И чтобы хотя бы часик-другой ноги так сильно не болели. Она сказала, что позовет врача. Если он разрешит, поставят что-нибудь посильнее. И ушла.

Врач разрешил. Медсестра поставила укол, помогла перебраться из коляски в кровать, и я уснул.

Проснулся ночью. Мне приснилось, что Вика вернулась. Она села на кровать и сказала:

— Любимый, я была неправа. Прости меня.

Я сказал:

— Конечно, я прощаю тебя.

Я потянулся к ней, чтобы обнять, но проснулся. Один в комнате. На глазах снова были слезы. А внутри разверзлась пропасть. Бесконечная пустота, которую ничто не могло заполнить. Мне очень нужна была Вика. Я сожалел обо всем сказанном. Надо было проглотить обиды и злость и просто быть с Викой рядом. Пусть бы она сделала аборт, но главное, чтобы она была со мной. Мне ее не хватало.

Я сел на кровати, достал нож из тумбочки и вытащил его из чехла. Вибрация прошла через все тело. В голове звучали голоса. Я услышал крик боли. Кто-то плакал. Но и в то же время я чувствовал огромную силу, когда нож лежал в руке. Хотелось резать. Резать и резать. И я стал резать. Сначала немного прошелся по левой руке. Кровь тонкой струйкой потекла на простыню. Я ждал. Ничего не происходило.

Я прошелся лезвием рядом с первой красной дорожкой, но на этот раз глубже. Голова закружилась. Я резал ногу чуть выше бинтов. Боль проходила. О боже, как же стало хорошо, когда ноги не болели! Нож входил в плоть, как в холодец. Но я не отрезал куски. Я лишь надрезал.

Наконец, когда кровь пропитала одеяло и матрас, раздался перестук когтей.

— Да входи ты уже! Или тебе особое приглашение нужно?

Дверь медленно отворилась. По ту сторону мир тонул в черноте. Мрак пополз в комнату, как тающее мороженое из дырки в вафельном стаканчике. На пороге появился балахон, внутри которого пряталось нечто. В лапах оно держало полный мешок. Мешок, дарующий деньги, силу, власть, любовь, а взамен брал твою кровь и плоть. У мешка были зубы по кромке горловины. Он чавкал. Он просил накормить его.

Существо сказало:

— Мне нужна жертва.

— Будет тебе жертва, — сказал я. — Я хочу, чтобы Вика ко мне вернулась. Я хочу, чтобы она оставила ребенка. Я хочу, чтобы она осталась со мной и не думала об аборте. Я хочу, чтобы мы вместе были счастливы и позабыли все ссоры. Пусть все останется в прошлом.

— Пусть будет так.

— Назови цену, — сказал я.

Я думал, что в реабилитационном центре наверняка есть все средства, чтобы спасти человеку жизнь в критической ситуации, если оно попросит срезать еще пару кусков плоти с ноги.

— Мне нужна голова.

Я обомлел.

— Что? Голова? Но я же сдохну тогда…

Оно не ответило.

— Или голова не моя?

— Реши сам.

Я замешкался и открыл рот, но все, что смог сказать, это короткое «но».

Оно развернулось, чтобы уйти. Я бросил нож на тумбочку, грохнулся с кровати на пол и пополз за ним, оставляя кровавый след. Я схватил его за подол балахона.

— Стой! — крикнул я. — Стой!

Оно остановилось и обернулось.

Я лежал у его ног, вцепившись в подол одеяния, как нищий, который просит милостыню у короля. Как я докатился до такого?

Оно смотрело на меня четырьмя красными точками глаз. Я не видел его лица.

— Что ты такое?

Оно не ответило.

— Почему все дерьмо случается со мной? — крикнул я. — Это все ты?

Оно не ответило.

— Ты просишь сначала пальцы, потом ноги, а теперь еще и голову. Но это же нечестно!

Но оно не отвечало. Оно ушло в темноту, откуда пришло. А я пополз за ним, крича, чтобы оно оставило меня в покое.

— Это ты все виноват! — орал я. — Это ты посылаешь на меня беды! Если бы не ты, я жил бы нормально!

А затем тьма подхватила меня и подбросила куда-то вверх.

Я взлетал все выше и видел такое, отчего волосы шевелились на спине и затылке. Откуда-то снизу из бесконечности тянулись деревья сращенных и опутанных паутиной конечностей. Кисти, пальцы, руки, стопы, ноги и головы сплетались между собой в отвратительный букет. По ним взбирались и опускались паукообразные существа, покрытые глазами и шипами, с непропорциональными и несимметричными телами, с десятком тонких лап. Они хватались за сухие человеческие руки и ноги, как за ступеньки лестницы, передвигаясь вверх и вниз, перепрыгивая с одного дерева на другое. Глаза разных размеров смотрели на меня, не мигая. Одно существо протянуло несколько лап в мою сторону, но я пролетел мимо и с ужасом подумал, что было бы, если бы оно дотянулось.

Я летел вверх, рассматривая наросты из плоти и костей, и с дрожью уставился на сеть, сплетенную между деревьями на моем пути. В самом центре сети сидело существо, от вида которого я заорал во все горло. В момент, когда тварь обратила на меня внимание, я потерял сознание.

Очнулся я от нашатырного спирта. Надо мной стояла медсестра с большими испуганными глазами.

— Господи! — воскликнула она, осматривая меня. — Что случилось?

Я сказал, что упал с кровати.

Медсестра стала бегать вокруг, причитая, что повсюду кровь.

Она помогла мне забраться в кресло и повезла в процедурный кабинет, где окровавленные повязки заменили на новые, а раны обработали и забинтовали. Пока меня перевязывали, постельное в палате перестелили. Когда врач спросила, что случилось, я ответил: «Я даже и не помню, от лекарств голова кругом». Это ее удовлетворило. Ну и чудеса, думал я, что бы я ни отрезал, как бы я над собой ни издевался, людям совершенно похрен. Даже если я кому-нибудь отрежу голову, то…

Я вспомнил, что сказало существо.

Нет, я не собираюсь обезглавливать человека. Дело не в том, что меня осудят, нет, люди, скорее всего, не узнают, что произошло, опять скажут: «А, ну все понятно, голова сама отпала, как пальцы того чувака». Но дело было в другом. Просто я не убийца. Я не хотел лишать жизни человека. Однажды, курсе на втором института, кто-то из знакомых показал мне на компьютере видео, где живому человеку отрезали голову ножом. Это зрелище вызвало у меня такой ужас, что я по сей день забыть не могу.

Нет. Я не убью человека. Не принесу потустороннему существу голову, что бы ни случилось.

Теперь придется справляться самому.

Словно в подтверждение моим мыслям, на следующий день позвонил Денис. Он спросил: «Как здоровье?» И я соврал, что нормально. Мы болтали, вспоминали институтские годы, как пили пиво на занятиях по истории, как преподаватель нас заметила и выгнала с пары, пригрозив, что завалит на зачете и нас отчислят. Но старая карга забыла об угрозах уже на следующей паре, и мы спокойно сдали зачет в конце семестра.

Я спросил у Дениса, как дела с отцом.

И он сказал, что разобрался с проблемой.

Я представил себе Дениса без руки и содрогнулся.

— Как ты это сделал? — спросил я.

— Я нашел батю через дружков. Приехал к нему на хату, выбил дверь, он был пьяный. Я обоссал его и снял это на видео. И сказал, что, если он еще раз появится у деда или матери на пороге, я покажу его дружкам видео, и тогда все узнают, что он опущенный. И тогда ему хана. И прикинь, это сработало! Он больше не звонит, не пишет, не ездит ни к маме, ни к деду. О нем ни слуху ни духу.

— Ну ты молодец, — сказал я. — И как тебе смелости хватило?

— Не знаю. Просто он так надоел, что я решил, пора бы уже с этим покончить раз и навсегда.

Я долго думал о разговоре с Денисом. Мне было интересно, а что бы сделал Денис, будь у него волшебный нож? А что бы сделал я на его месте?

И это не давало мне покоя.

Я ходил к психиатру два раза в неделю. В основном мы общались о том, как я справляюсь без ног. На одном из сеансов я рассказал о ноже, который исполняет желания, стоит только его задобрить — например, отрезать кусок плоти. Она спросила: «И что, работает?» Я сказал, что работает. Она спросила, могу ли я стать президентом?

— Уже нет, — сказал я. — Потому что теперь мое желание стоит головы человека.

— И что вы думаете по этому поводу? — спросила она. — Стоит ли оно того?

— Нет, не стоит, — ответил я.

Она выписала новые препараты и сказала, что нам будет непросто. Я сказал, что готов бороться.

Несколько дней я провел в палате, лежа на кровати, пялясь в потолок, прерываясь на физиотерапию, смену повязок, туалет и душ. Ничего не хотелось.

Когда представлял будущее без Вики, становилось тошно. Тоска сжимала сердце, и оно лопалось, как мыльный пузырь. Было больно. Хотелось напиться. Психиатр сказала, что, если я буду пить алкоголь и принимать препараты, ничего хорошего из этого не выйдет.

Я хотел позвонить Вике, но боялся, что она не возьмет трубку. Проигнорирует звонок, и тогда станет еще больнее. Вика в аське была постоянно в сети, и я думал: где она сейчас, кому пишет, что делает? Встретила ли нового парня, который поддерживает ее в непростое время?

В какой-то момент я поставил себя на ее место. Она ведь беременна, у нее там гормоны, тревожные мысли о будущем, страхи и все такое. Она семью потеряла, в конце концов. Я-то свою семью спас, а все равно лежу и страдаю, бедненький и несчастный!

Хотел бы я отрезать себе палец, чтобы все это в конце концов оказалось сном.

Боже мой! Я никогда не избавлюсь от этих мыслей!

«Ты можешь это быстро решить».

Нож говорил. Он звал меня.

Какого черта санитары не выкинули его, когда убирали комнату? Почему они сунули окровавленный нож в тумбочку?

«Тебе нужно всего лишь достать меня, и все будет в порядке. Доверься мне».

Нет. Отрезать голову человека — это тебе не пакет с орешками открыть. Это лишить невинного жизни.

«Кто сказал, что невинного? Каждый в чем-либо да виноват».

Я не буду убивать человека.

«Есть люди, которые желают умереть».

Но я не желаю быть убийцей.

Я спал только благодаря препаратам. Если бы не они, я бы сошел с ума.

Иногда мне снился сон. Я сижу на детской площадке, смотрю, как сын играет в песочнице. К нему подходит мужчина, хватает и говорит: «Вот этот ничего, ручки, ножки на месте». И уносит его. А я не могу встать с лавочки. Я лишь пытаюсь вскочить с места и закричать.

Я просыпался с криком и слезами на глазах.

Иногда мы с отцом выбирались в город, чтобы пообедать в ресторане. К нам присоединялся Саша Барков. Они с отцом обсуждали дела. Я слушал вполуха и думал, что больше не хочу возвращаться к прежней жизни. Там раньше была Вика, а теперь ее нет. Вместо Вики тоска.

Однажды, когда мы возвращались с отцом из ресторана, на заправке я увидел, как бездомный роется в мусорном баке, и подумал, что это был бы неплохой вариант. Он никому не нужен. Никто не будет скучать по нему. Никто его не вспомнит. И может быть, я даже услугу ему окажу.

«Никто тебя не осудит — я не позволю этому случиться. Я сделаю так, что никто лишнего вопроса не задаст. Ты даже можешь выйти на улицу и заорать, что отрезал голову человеку. Они не поверят».

Когда голос был особенно силен, я думал о Денисе. Он сам справился с проблемой. Я думал о Вике, она вынуждена просыпаться по утрам, осознавая тот факт, что вся семья: мама, папа, брат — мертвы, а ее парень сошел с ума и орет, что отрезал себе ноги. Денис и Вика встретили суровую реальность лицом к лицу. И я смогу. А тот голос, что в голове, — это не мой голос. Это голос ножа, который нажрался крови и просит еще.

Через дрожь и страх я написал Вике в аське: «Привет. Я совершил самую большую ошибку в своей жизни. Хочу извиниться. Можем поговорить?»

И ждал ответа.

Через несколько часов она ответила: «Ок».

У меня дрожали руки и голос. Я старался контролировать каждое сказанное слово, чтобы чего-нибудь не ляпнуть. Я начал с того, что сожалею, я был дурак, наговорил глупостей и все такое прочее. Сказал, что не рассчитываю, что она меня простит, но мне важно, что с ребенком. Хочет ли она оставить его или уже решила вопрос?

Она сказала, что пока не ездила в больницу.

Я сказал, что хотел бы оставить ребенка.

— Ты знаешь, в последние дни я себя неважно чувствую, — сказала она. — Если тебе интересно, конечно.

— Да, продолжай, пожалуйста.

— Я плохо сплю. Я почти не ем. Иногда у меня бывают панические атаки. Хорошо, что Катя мне помогает, без нее я бы не знаю, что делала. Я ходила к психиатру. Разговаривала с ним. Разговаривала с подругой, которая учится на акушера-гинеколога. И конечно, я много думала. Все, что произошло, очень сильно повлияло на меня. И рожать в таком состоянии, в каком оказалась я, — это все равно что включить режим «хардкор» в компьютерной игре. Это очень негативно скажется на ребенке. Я уж не говорю про отравление и кому. А с ними и подавно. В общем, я приняла решение. И не уговаривай меня, пожалуйста. Не надо, Дима.

От этих слов у меня внутри все перевернулось. Господи, она правда сделает аборт. Где-то в глубине души я надеялся, что она примет мои извинения и вернется. Скажет, что хочет вместе воспитывать ребенка. Но она не хотела.

Я предложил встретиться, но она сказала, что ни с кем не хочет видеться, что заберет вещи и поживет отдельно.

— Ты съезжаешь? — спросил я, думая о кольце, которое лежало в сейфе. Неужели оно так и останется там?

Вика промолчала.

Когда я вернусь из реабилитационного центра, я окажусь один в своей двухкомнатной квартире. Буду ездить на коляске по пустым комнатам, слушать Linkin Park, рассматривать кольцо, которое должно было соединить наши жизни, и страдать в одиночестве. Без заразительного смеха Вики, без объятий перед сном, без запаха чайного дерева, без поцелуев на кухне вечером.

Я закрыл глаза и почувствовал, как падаю в пустоту.

— Когда ты пойдешь в больницу? — спросил я.

— На следующей неделе во вторник.

— Я приеду и…

— Нет, не приезжай, пожалуйста, — прервала она, и я услышал тяжелую усталость в ее голосе. — Со мной пойдет Катя.

— Ясно, — сказал я.

Мы молчали несколько минут. Я падал в бездну с закрытыми глазами. Я видел вокруг себя пещеры, откуда высовывались паучьи лапы с острыми шипами. На шипах были насажены человеческие головы. В паутине болтались объеденные руки и ноги. Я падал, и дна у этой пропасти не было.

Я открыл глаза, потому что испугался, что сейчас утону во мраке и меня оттуда уже не вытащить.

«Может, я заплачу Вике денег, чтобы она родила?» — пришла в голову мысль.

— Мне нужно идти, — сказала Вика. — У меня кое-какие дела.

А может быть, я отрежу голову соседу по палате. Сейчас положу трубку и направлюсь к нему. Скажу: «Привет, сосед, смотри, что там в окне?» Он повернется, а я достану нож. И попрошу, чтобы Вика вернулась. Я любил ее. Я не хотел ее терять. Я чувствовал, что без нее завяну, как ромашка посреди пустыни.

— Ты тут? — спросила Вика.

— Ага, — ответил я упавшим голосом.

— Дима, мне нужно идти.

— Пока, — сказал я и вперился взглядом в одну точку на полу, прожигая дыру.

Не знаю, сколько я так сидел, но в какой-то момент понял, что со мной разговаривает медсестра. Она сказала, что надо на процедуры. А я подумал: нужна ей голова на плечах или она может поделиться?

После процедур я лежал на кровати в темноте, смотрел в потолок и молился, чтобы Бог забрал мою боль. Как же мне она надоела. Как же надоело, что ноги как будто в огне. Как же бесило, что я ничего не могу с этим поделать.

Как же бесило, что я пожертвовал ногами ради ребенка, а Вика через несколько дней придет в больницу и скажет: «Убейте его, пожалуйста, а то я не уверена, что он будет здоровым».

Я прокручивал в голове события, которые привели к такому исходу. Все было нормально, мы с Викой любили друг друга, жили вместе, и впереди нас ждало только счастье. Потом пропал ее брат. Потом у мамы Вики начала ехать крыша и она попала в сраную секту. Там ей как следует промыли мозги, мол, смотри, скоро конец света, твоя дочь якшается с каким-то проклятым сатанистом, давай-ка ты подсыпешь порошок в еду, и вы быстренько очиститесь от грехов. «Что это?» — спросила мама. «Это стиральный порошок, он очистит вашу репутацию перед Богом, и — хоп! — сразу в рай». Если бы мама Вики выжила, я бы, честно говоря, прямо сейчас поехал к ней и высказал все, что думаю. Психованная сука. Глупая бестолковая овца. Как же я ее ненавидел!

«Но ведь больше всего виновата не мама Вики, не так ли? — услышал я голос. — Да, она подсыпала крысиный яд, но кто ей его дал?»

Сектант, которого мама Вики называла Отец. Он отравил Вику. Он виноват в том, что Вика пойдет избавляться от ребенка. Он насрал на мой жизненный путь, а я в это наступил.

Вот уж кто заслужил, чтобы ему отрезали голову, так это он — Отец.

Но я не убийца. Я не могу убить человека, каким бы плохим он ни был.

Так я лежал и крутил в голове мысли, пока не услышал мягкие шаги. Влажные, липкие. Я дотянулся до телефона и включил фонарик. Стал искать источник звука. И, к своему ужасу, нашел. Я хотел заорать, но горло будто сдавило невидимой рукой.

От двери к кровати шагали окровавленные стопы. Они были отрезаны чуть выше лодыжки. Они мягко ступали по полу, оставляя темные следы.

Это были мои стопы.

Они пришли напомнить, чего я лишился.

Я поднялся на кровати и вжался в угол, светил фонарем и шептал: «Нет, господи, я схожу с ума, господи!»

И снова голос в голове.

Он говорил, что Вика не вернется никогда, что ребенок умрет. Он говорил, что я останусь один до конца дней. Никому я не нужен такой. Без ног, без пальцев на руке. И пусть у меня будет хоть миллион, хоть миллиард на счету, все равно никто меня любить не будет так, как любила Вика. Нет на свете девушки лучше, чем она. Она единственная понимала меня. Она единственная не обманывала и не предавала. И теперь она ушла. Навсегда. Я состарюсь один. Без детей. А потом умру в одиночестве. Но перед этим сойду с ума, сидя в душной, пропахшей алкоголем квартире. Когда меня найдут, то обнаружат труп несчастного старика, брошенного, одинокого, никому не нужного, желавшего умереть, сжимающего золотое кольцо в единственной руке, на которой были пальцы.

Образы будущего проплывали перед глазами. Я чувствовал, как слезы льются по щекам.

Господи! Я просрал свою жизнь! Как же так!

Как же так!

«Нет, еще не просрал. Есть еще шанс все наладить».

Я знаю.

«Сделай это, а я помогу тебе. Никто не узнает. Никто никогда не узнает. Тем более этот сектант заслужил. Уж кто-кто, а он заслужил. Он отнял у тебя любовь и ребенка, отнял счастье и будущее. Он отнял у тебя цель в жизни. Он отнял все самое сокровенное, что у тебя было. И неужели ты позволишь ему спокойно жить? Ты ведь знаешь, что его не посадят. Милиция будет долго расследовать дело и ничего не найдет. А если найдет, то не скоро. К этому моменту он продаст квартиры, полученные от обманутых людей, и уедет из страны, как это часто бывает. Не дай ему уйти. Обменяй его голову на счастье. Верни свое обратно. За ним должок».

Ноги-обрубки подошли вплотную к кровати. Я вжался в угол сильнее.

— Я сделаю, я сделаю это. Только, пожалуйста, пусть они уйдут. Пусть они исчезнут, а то я сойду с ума.

И они исчезли. Как и кровавые следы на полу.

Я позвал медсестру и попросил вколоть мне что-нибудь, чтобы я уснул.

Во сне я видел Вику. Я держал ее за руку. Она улыбалась. Я сказал: «Любимая, я так счастлив с тобой!» Она поцеловала меня и ответила: «Мы тоже». Она положила руку на живот, и я сказал, что не дам никогда нашего ребенка в обиду. Он будет самым счастливым ребенком на свете.

Весь день я составлял план в голове. План созрел вместе с окончательной уверенностью в том, что я пойду на это. Но я не был спокоен и хладнокровен. Нет, напротив, меня трясло, и сердце билось, как остервенелое. Но отступать я не намеревался. Я хотел вернуть Вику и спасти ребенка. И отомстить за причиненные несчастья.

В субботу, за день до моего отъезда, отец приехал в реабилитационный центр. Он привез дневник деда.

— Вот, — сказал отец. — Можешь сам убедиться, там ничего нет про чудеса.

Когда отец ушел, я открыл тетрадь и обнаружил, что некоторые страницы пропали. От них остались лишь бумажные корешки на развороте. Такие бывают, когда вырываешь страницу, чтобы скрыть от родителей двойку в тетради для домашних заданий. Ты думаешь, никто не заметит. Но зоркий глаз, который знает, что искать, все видит. И я видел. Кто-то вырвал страницы, на которых было упоминание жертвоприношения мерзкому существу, висящему в паутине над пропастью в окружении гигантских наростов из человеческих конечностей.

Но я не удивился. Это все нож. Каким-то образом он организовал так, чтобы никто не знал о нем. Кроме меня.

Значит, никаких следов. Значит, я лишился пальцев на руке из-за гангрены. А ног из-за аварии. Кстати, за несколько дней до этого я погуглил и нашел новость о происшествии, где было сказано, что водитель «Хонды-Аккорд» не справился с управлением и вылетел на встречку под колеса грузовика. Машина всмятку, но водитель остался жив. Его доставали спасатели при помощи автогена, потом госпитализировали на машине скорой. Ноги водителя превратились в фарш. В статье было фото «Аккорда» с моими номерами. А вот моего фото не было. Ну и ладно. И так все понятно.

Значит, никаких последствий. Режу ноги, а нож подчищает хвосты. Делает фейковые новости, вырывает страницы, мнет машины, прям как секретный агент при короле.

Злость кипела, кровь бурлила, и кулак правой руки сжимался при мыслях о сектанте, которого я собирался найти. Волнение также не уходило. В голове вертелись вопросы: что, если у меня не получится? Что, если я не успею до того, как Вика пойдет делать аборт?

Значит, надо действовать без промедления.

Утром в воскресенье на перевязке я сказал врачу, что мне надо уехать. Он был недоволен и предупредил о возможных последствиях. Я сказал, что мне очень надо, потому что у моей невесты погибла мать и нужно ее поддержать и помочь с похоронами, несмотря на травму. Врач распечатал рекомендации на листе А4, выписал рецепты на обезболивающее и попросил не откладывать возвращение назад, а также, если я задержусь надолго, по возможности заскочить в местную больницу там, куда я поеду, и перевязать культи.

Я вернулся в палату, самостоятельно переоделся и вызвал такси. Мне помогли сесть в машину, и я отправился прямиком в город, где Вика провела детство, где мама Вики попала в секту, а потом подсыпала крысиный яд в еду. Город с населением в 130 тысяч человек был не очень большим, но, к моему счастью, в нем оказалась гостиница с номерами для людей с ограниченными возможностями. Точнее, номер был один, и он оказался свободен. Я забронировал его на три дня, до вторника, когда Вика окажется в больнице на столе акушера-гинеколога. По пути мы заехали в аптеку, и я попросил водителя купить необходимые лекарства. Он согласился, когда узнал, что услуга оплачивается. Я дал ему рецепты, и он купил все, что было нужно.

В тот день валил снег, поэтому на дорогах возникли пробки. Я боялся, что не успею добраться до старого советского Дома культуры на проспекте Мира, где проходили службы очищения, про которые рассказывала Вика. Но к 18 часам мы уже были около отеля. Я позвонил на ресепшен. Отель прислал человека, который помог мне пересесть из такси в коляску и отвез меня внутрь.

Номер оказался чистым, со всеми удобствами и приспособами, как раз для такого беспомощного бедолаги, как я. Поручни, кровать с регулируемой высотой и прочие штуки.

После заселения я без промедления отправился в советский Дом культуры. Службы проходили по средам, пятницам и воскресеньям с 18 до 21 часа, так что я как раз успевал. У старого здания был пандус, и мне не пришлось просить помощи.

По табличкам «Службы проходят здесь» я нашел зал, откуда доносился заунывный звук мужского голоса. Я отодвинул занавески, которые мешали мне проехать, и очутился в зале, на сцене которого спиной к людям на коленях перед иконой стоял мужчина в белой одежде и читал что-то. Очень было похоже на молитву, но я не уверен, так ли это, потому что ни слова не понял.

На старых деревянных скамьях расположились люди. Я заметил, что мужчины сидели отдельно от женщин. Это сразу бросалось в глаза. Они все были в черных одеяниях, а у женщин платки покрывали головы. Несколько человек повернулись в мою сторону, но тут же снова уставились в спину белого человека на сцене. Это был тот самый Отец, за чьей головой я приехал.

Я подкатил к скамейкам со стороны мужчин, благо они сидели ближе ко входу, и стал слушать. Ноги разболелись, и я закинул несколько таблеток в рот, запил водой из бутылки. В зале было жарко. Я снял куртку и положил на скамейку рядом.

Понять слова Отца на сцене мне так и не удалось, да я и не концентрировался на них. Я больше прокручивал в голове, как буду действовать. Периодически совал руку в борсетку и трогал нож. Его вибрация отдавала по всему телу. Будто это был огромный жук, который пытался взлететь. Мне казалось, что люди на ближайшей скамейке могли почувствовать эту вибрацию. Но они не обращали на меня внимания. Глаза были прикованы к человеку в белом. Уши обращены к сцене, на которой, судя по всему, творилось очищение.

Потом Отец замолчал и встал. Он обернулся к залу и поднял руки. Он приветствовал присутствующих и завел долгий и утомительный монолог. Он говорил очень спокойным и тягучим голосом, что в какой-то момент сонливость навалилась на меня, хотя еще несколько минут назад я волновался так сильно, что хотелось выпрыгнуть из коляски. Но этому типу удалось меня то ли загипнотизировать, то ли ввести в подобие транса.