электронная
120
печатная A5
330
16+
Серая мышка, которая всего боялась

Бесплатный фрагмент - Серая мышка, которая всего боялась

Объем:
194 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4485-3004-3
электронная
от 120
печатная A5
от 330

Предисловие

Мне 56 лет, я давно уже живу далеко от мамы, вообще в другой стране, в Австралии, то есть даже на другой половине земли, и у меня полно забот, проблем и даже внуков, которые из всех моих проблем являются, пожалуй, наименьшей. Возможно, потому что я их почти не вижу, а может быть, потому что проблемы приносят только дети, особенно если их больше двух.

У моей мамы, например, трое детей, а до моего появления было двое. Из этого несложного уравнения понятно, что я в семье младший ребенок. Считается, что младшему ребенку живется лучше остальных детей в семье, поскольку, во-первых, у младшего больше привилегий, а во-вторых, он получает внимание от всех более старших членов семьи, которых для него тоже больше. Так-то оно, конечно, так, но не надо забывать, что «с другой стороны, тещи тоже три», — каждому ведь и неприятности прилетают от всех старших, и здесь их тоже больше. К тому же самый младший в семье ребенок обоснованно чувствует свою «вину»: у него нет младших братьев и сестер, наверное, он что-то сделал такое, после чего родители решили вообще больше не заводить детей. Нет, на самом деле я это придумал — ни я и, думаю, никто другой так не думает, и вряд ли кому это вообще взбредет в голову. Но согласитесь, неплохой способ получить дополнительные ласки и уверения, что ты самый лучший: опустить глаза, сказать: «Мама, я, наверное, очень плохой, раз вы решили больше не заводить детей» — и получить целую порцию объятий и поцелуев с уверениями в любви и восхищении.

К чему я все это говорю? К тому, что так, может быть, и могло бы быть в какой-нибудь семье, но только не в нашей. В нашей семье не принято было нас, детей, хвалить. Я не помню вообще, чтобы родители меня хвалили. Возможно, в силу высокой требовательности наших родителей к нам мне не удалось совершить ничего, достойного их похвалы. А возможно, что я просто этого не помню, поскольку я вообще мало что помню из своего прошлого. Когда я однажды, совсем недавно, сказал маме, что я что-то не припомню, чтобы она меня в детстве хвалила, мама задумалась и через некоторое время сообщила мне, что это не так и сейчас она мне предъявит доказательства. Доказательством служила вырезка из газеты «Удмуртская правда», где были сфотографированы пять или шесть пионеров, отдающих салют на фоне флага, кажется, с Лениным, Марксом и Энгельсом. А может, Ленин в тот раз был один. Среди пионеров я узнал себя. Надпись гласила, что вот это пионеры лучшей пионерской дружины то ли школы, то ли района, а может даже города. Что меня удивило на этой фотографии — что я был выше всех, чего быть в принципе не могло, потому что я всегда был самый маленький, и от этого я сразу вспомнил эти события. Я не помнил, почему позвали меня, ведь я не был ни отличником, ни примером в поведении. Но я вспомнил, как фотограф нас расставлял. Он долго переставлял нас с места на место, как кегли, и все не мог найти нужный вариант. А потом он так устал, что сообщил нам открыто, что вся проблема во мне, потому что я сильно отличаюсь от остальных «фигурантов» своим ростом. Это было правдой, я в то время в основном был всем по пояс или чуть выше. Мало того, для фотографирования выбрали, кажется, самых красивых девочек нашего класса, а они были еще и высокими. Так что все достойные пионеры были примерно одного — и большого — роста, которым они как бы подчеркивали высокие достижения дружины, и только я портил всю картину, напоминая своим ростом о ложке дегтя. Бедный фотограф в другой ситуации, наверное, просто попросил бы заменить статиста, но тут дети — дело тонкое, жалостливое. Поэтому он пошел по кривому пути измены принципам социалистического реализма и предложил мне встать на стул, а чтобы стула не было видно, я должен был встать на него позади первого ряда фотографирующихся. Так и получилась эта фотка: пять высоких пионеров и сзади — самый высокий я. Доказывая, что она меня все-таки хвалила, мама сообщила, что, когда вышла эта газета, она понесла ее в пединститут и там всем показывала. На это я возразил, что это она не меня хвалила, а хвалилась мной перед коллегами, что совсем не одно и то же. Вполне возможно, что в детстве мне вообще было неважно, хвалили меня родители или нет. Подумаешь, великое достижение — заслужил похвалу родителей, вот тренер похвалил — это да, а родители — это так, для грудных детей. Вот так, точно. Так я, наверное, и думал вплоть до совсем недавнего времени, когда совершил свое удивительное открытие.

Года четыре назад я начал заниматься йогой. Моя жена притащила меня туда практически насильно под предлогом лечения спины. У меня действительно давно уже болела спина, причем боли начались безо всякой видимой причины, просто начались и не проходили. Никакие врачи помочь ничем не смогли, только радостно сообщали после каждого очередного снимка, что никаких повреждений нет и вообще нет никаких видимых причин для болей. Отлично, ребята, здорово. Но ведь спина-то продолжает болеть, и ваши уверения, что для этого нет причин, означают лишь, что вы не знаете, как мне помочь! Постоянная боль в спине — то еще испытание, кто через это прошел, знает. Вот тут моя жена и подсунула мне этот листочек из студии йоги, сказав, что надо попробовать, раз ничего другое не помогает, и что она тоже пойдет со мной, и я буду для нее дополнительным стимулом, а то сама она никак не может собраться начать. Это такая известная женская хитрость, на которую мы, мужчины, попадаемся постоянно, такие очередные грабли. Действительно, раз ты стимул — как же можно отказаться, вперед, так сказать, полезай в кузов. Короче, мы пошли на йогу. Занятие это оказалось таким, как я себе и представлял: скучным и лишенным всякого содержания. Физическая нагрузка невысокая, лучше уж походить в тренажерный зал, поподнимать гантели, глядишь, может, мышцы какие вырастут. А тут что — только потеря времени. Да, многие позы оказались для меня сложными, ну так это просто с непривычки, а стоит ли тратить время на то, чтобы учиться стоять на одной ноге, когда у тебя их две… Но я продолжал стойко нести хитростью подсунутое мне знамя стимула. Месяца через два я вдруг вспомнил, что ведь у меня болела спина и что я даже не заметил, когда и как она прошла. К этому времени я уже достаточно бодро делал упражнения и принимал позы, хотя никогда не мог запомнить их названия. Мы походили еще год, а потом решили, что нечего тратить деньги, поскольку теперь мы можем сами заниматься дома, в интернете полно онлайн-уроков, да мы и запомнили немало. Так и продолжаем.

Так вот, возвращаюсь к своему открытию. Однажды я обнаружил, что, делая йогу, я мысленно разговариваю с мамой. И не просто разговариваю, а показываю ей, как здорово я делаю йогу, а она меня хвалит. Вообще, я часто в мыслях с кем-нибудь разговариваю. Мысленный собеседник очень удобен: внимательный слушатель, всегда под рукой и в любой момент можно выключить. Но я как-то не думал, что в его роли может оказаться мама. Потом я еще раз это заметил, и еще раз, и всегда я в это время делал йогу, и мама меня хвалила. А я не просто делал, а демонстрировал маме эти упражнения и ожидал похвалы, как маленький ребенок.

Сделанное открытие меня удивило в первую очередь тем, что, как я уже сказал, я не припомню, чтобы я в детстве сильно искал одобрения родителей. Хотя, возможно, все равно ждал. Возможно, даже получал, но мало. Не хватило. И вот теперь стараюсь добрать, так сказать, полагавшееся, но неполученное.

Такое бывает сплошь и рядом. Лучший пример этого — моя тетя Наташа, мамина сестра. Она мне рассказывала, что в далеком детстве однажды она попросила родителей купить понравившееся ей платье в горошек. Но родители, будучи, во-первых, ограничены в деньгах, а во-вторых, вообще, людьми строгими и считавшими, что всякое «излишество и нескромность» вредит, не купили. А она очень хотела и очень просила. Не вышло. С тех пор как тетя Наташа выросла и стала самостоятельным человеком, у нее все было в горошек: занавески, скатерти, простыни. Детство никогда нас не оставляет, и это проявляется в совершенно неожиданных формах.

Так и я вдруг понял, что не хватило мне маминых одобрений. Это странно хотя бы потому, что все последние лет тридцать я только и слышу от мамы одобрения и похвалы в мой адрес. Впрочем, не только в мой — в нас всех, детей, внуков и уже правнуков. И не просто одобрения, а восхищения и благодарности самой высокой пробы! Мы, конечно, все люди неплохие, даже, наверное, хорошие, но уж не до такой степени, как это преподносит в своих похвалах мама. Похоже, ей и самой не хватило в свое время восхищения своими детьми и она тоже добирает…

Вот так я объяснил себе тот странный факт, что я мысленно разговариваю с мамой и показываю ей, как я делаю йогу. Странные мы, люди. Все себе объясняем, легко находим толкование всему и сразу же верим, что мы вот такие крутые, раскусили весь этот мир. На самом деле эти мои «видения» были предвестником совершенно реального события, о котором скажу позднее, и даже подсказкой и помощью, которую я, как и большинство людей в таких случаях, даже не попытался увидеть. Впрочем, судьба добра ко всем, даже к таким самонадеянным субъектам. И когда эти события настанут, она снова предложит свою помощь, которую я так гордо не заметил.

Но это будет потом, а сейчас, легко объяснив себе происходящие мысленные разговоры с мамой, я стал задумываться о маминой жизни и пытаться себе представить, какой эта жизнь была. Лет пять назад я написал книгу про отца и, пока писал ее, узнал, насколько же непростой была жизнь родителей.

Вообще, поколение наших родителей, то есть тех, кому сейчас за восемьдесят, жило очень тяжело: нищета нищих, раскулачивание кулаков, война, послевоенная разруха, нехватка жилья, транспорта и так далее и так далее. И все это на фоне страхов, голода и холода. Конечно, люди и при этих условиях умели радоваться, строить планы, любить. Но сами условия от этого лучше не становились, так что жилось им гораздо труднее, чем нам и тем более нашим детям. Но это общие тяжести, общие для всех и не являющиеся выбором, — просто такие условия. 

Мои же родители добавляли к этим условиям и свои препятствия, отчего их жизнь была еще сложнее. Причем вот эти добавленные сложности для них были разными: если отец во всем рвался вперед, преодолевая объективные, внешние, крупные такие стратегические трудности и игнорируя неизбежно появляющиеся в силу этого трудности обыденные, то мама шла за ним и вынуждена была бороться с этими обыденными, а потому многочисленными и вечными проблемами.

Все, кто знает маму, без сомнения отметили ее способность преодолевать препятствия, причем самого разного свойства — от профессиональных проблем до домашних забот. Но самым примечательным является то, что эта мамина способность не покидает ее до сих пор, а маме, между прочим, девяносто. Мама ведет активную жизнь, а такая жизнь время от времени приводит к каким-нибудь препятствиям. И пока еще ни одно из них маму не остановило — ни болезни (а у кого их нет в таком возрасте), ни чиновники, ни меняющиеся требования современной жизни. Например, информационные технологии. Мама никогда не была склонна к техническим новшествам и спокойно обходилась без них. Но с какого-то времени дети и внуки стали разъезжаться по разным городам и странам, и надо было как-то поддерживать с ними связь. Кроме того, мама писала воспоминания, и понятно было, что лучше делать это в электронном виде. Так что лет примерно в семьдесят пять мама начала осваивать компьютер. Сначала она освоила текстовый редактор и смогла заносить туда свои воспоминания, благодаря чему их теперь можно прочитать из любого места, что я, например, периодически и делаю. Затем она занялась электронной почтой, и теперь вся семья регулярно переписывается, это примерно 30 человек в разных городах и странах, мы поздравляем друг друга с праздниками и обмениваемся информацией о значимых событиях в семье. Потом мама освоила скайп, и у нас появились еженедельные онлайн-встречи в составе «мама и дети», то есть мои две сестры и я, «мама и внуки» и «мама и правнуки», и для каждой «группы» у мамы своя программа, она сидит перед экраном со списком заранее продуманных вопросов для обсуждения. А потом мама освоила работу в интернете и теперь уже самостоятельно отыскивает там любую необходимую информацию. К своему девяностолетию она подошла, отлично владея этими современными технологиями. Размеры задач никогда не останавливали маму, она всегда смело бралась за них и всегда справлялась.

Звучит хорошо и правдиво, но как-то не очень вяжется с мамой в моем представлении, я ее знаю совсем не такой, совсем не таким несгибаемым монстром, а, наоборот, легкоранимой, глубоко сопереживающей всем и, как мне казалось, не такой уж и бесстрашной. Мои впечатления подкреплялись и самой мамой, говорившей, что она с детства была очень пугливой, нерешительной и вообще всего боялась.

Как же это так получается, что не очень решительный человек решительно берется за все самые сложные задачи да еще и решает их?

Наверное, люди, которые знают маму много лет, а это в основном ее коллеги и ученики, сказали бы, что вот такая сильная личность. Да, конечно. Но сильные личности бывают разные. Как и смелые. Бывают те, кто не боятся идти навстречу опасностям, а бывают те, кто боятся, но все равно идут.

Был такой анекдот или байка: в окопе оказались генерал и солдат, им предстоит принять неравный бой, хотя могли бы убежать. Солдата аж трясет от страха. Генерал смотрит на него снисходительно и говорит:

— Что, солдат, страшно тебе?

— Да, страшно.

Генерал:

— Вот потому ты и солдат. А я генерал — мне не страшно.

— Да, — говорит солдат, — но, возможно, если бы тебе было так же страшно, как мне сейчас, ты бы уже убежал.

Сама мама про себя говорит, что всегда была «серой мышкой и всего боялась». А я всегда в такие минуты говорю маме, чтобы она не кокетничала, ведь то, какой люди ее знают, никак не соответствует такому определению. Но на самом деле я маме поверил и решил, что так оно и было. Я решил, что сначала мама всего боялась, но все равно шла и делала. А потом этот шаблон — «боюсь, но надо, поэтому иду и делаю» — стал ее путеводителем, образом жизни, из которого постепенно — за ненадобностью — исчезло «боюсь», а оставшееся «НАДО, иду и делаю» стало привычным руководством.

Я неслучайно выделил слово «НАДО». Во-первых, это слово приобрело у меня стойкую ассоциацию с мамой, я это помню с детства. Видимо, оно применялось часто, возможно, в разных формах, но суть от этого не менялась. Во-вторых, читая разные материалы из нашего архива, я практически визуально себе представлял вот это вот «НАДО», стоящее рядом с мамой в самые сложные моменты ее жизни, не только подталкивающее ее к необходимым решительным действиям, но и поддерживающее на всем пути, не дававшее расслабиться и опустить руки. Оно помогало ей всегда. Оно было ее девизом, путеводителем, рычагом, опорой — всем, что дает человеку силы решиться на то, что пугает и кажется невозможным. Это «НАДО» никогда ее не оставляло, шло с ней по жизни, стало ее частью и в конце концов — о, эта неизбежная ироничная спиралеобразная логика жизни — само поставило перед мамой, пожалуй, самую трудную задачу, о чем тоже, конечно, расскажу.

А пока я задумался: а когда, в какой момент и по какой причине появилось это «НАДО» рядом с мамой, сделав ее из этой самой «мышки, которая всего боялась» личностью, способной на любые преодоления? Как происходят такие изменения вообще? Мне захотелось это узнать. Возможно, чтобы как-то применить это к своим детям и сделать их чуть более способными к преодолению трудностей. А может, я и сам чувствовал нехватку таких способностей и надеялся открыть этот путь для себя. И я стал более внимательно перечитывать мамины воспоминания в поисках ответа на этот вопрос. Мне кажется, я нашел его. И решил написать об этом. В первую очередь чтобы рассказать об этом самой маме. А также всем ее внукам, правнукам и другим потомкам, настоящим и будущим, и вообще всем, кому интересно. Ведь каждый когда-то оказывается перед стеной, которую, кажется, невозможно преодолеть, а надо.

Как и в прошлый раз, я не буду ничего рассказывать о маминой профессиональной деятельности. Мамина работа, успехи, уважение коллег и студентов, их незабываемый профессиональный и семейный союз с замечательным человеком, моим отцом, — все это известно многим людям и не раз описано в многочисленных статьях о родителях. Я же буду рассказывать о том, что помню сам, и о том, что услышал от самой мамы и прочитал в ее воспоминаниях.

Детство

Мама родилась в городе Гжатске Смоленской области 17 марта 1927 года. Ее отец — Михаил Лазаревич Витал — умер от менингита, когда маме было всего три месяца. Мама была первым ребенком, он очень радовался ей и с удовольствием проводил с ней все свободное время, нося ее на руках. Он был бухгалтером, профессионалом высокого класса, несмотря на молодость. Бабушкин папа, дед Василий, работал вместе с ним, хорошо его знал и уважал за его высокие интеллектуальные способности. Когда в доме только заговорили об их (Михаила и маминой будущей мамы) возможной свадьбе, дед Василий говорил, что вряд ли Михаил захочет жениться на Катьке (так звали потенциальную невесту, мою будущую бабушку Екатерину Васильевну Виноградову), «он ведь из одного ума состоит». Не знаю, что он имел в виду и почему наличие ума жениха должно было стать препятствием к свадьбе, невеста тоже была далеко не дура, к тому же его дочь. Вполне возможно, что дед Василий сам был не очень счастлив в браке и просто предполагал, что умный человек вообще не станет жениться, — мысль, как известно, не новая, изложенная многократно в разных формах, апогеем которых для нас стала песня со словами «если б я был султан — был бы холостой». Но тогда «Кавказской пленницы» еще не было, поэтому дед Василий для иллюстрации мысли использовал попавшихся под руку молодоженов. Но это только одна из многочисленных возможных версий. В любом случае свадьба состоялась, в результате чего на свет и появилась моя мама. Как я уже сказал, ее отец Михаил Витал был бухгалтером высокого класса, а в те времена бухгалтер был не только «учетчиком», но и — самое главное — ревизором, человеком, проверяющим хозяйственную деятельность других людей, которым было вверено какое-нибудь государственное — а другого тогда не было — имущество. Сочетание ума, профессионализма и высокой порядочности привело к тому, что именно его старались посылать на разные предприятия и в колхозы с проверками, так что ему приходилось много передвигаться по району и области, очень часто просто пешком. Однажды, возвращаясь из очередной такой пешей командировки, Михаил решил отдохнуть, прилег прямо в лесу, через который шел, и уснул. От долгого лежания на земле или, возможно, от ветра он заболел. Когда он пришел домой, вскоре почувствовал себя плохо, болезнь стала развиваться быстро. Его срочно повезли в Москву, где жила его сестра Ольга, но было поздно, его спасти не смогли. Когда я узнал эти подробности, я представил себе, как он, ложась в лесу отдохнуть, засыпая, думал, что вот скоро придет домой, будет опять проводить время с дочкой и как все здорово, и как много времени у них впереди…

После смерти мужа бабушка с дочкой переехала к своим родителям, которые считали, что она уже больше замуж не выйдет, ведь ее умерший муж был еврей, да еще с ребенком. Но они ошиблись: за бабушкой стал ухаживать самый видный «парень на деревне» — учитель Алексей Орлов, очень уважаемый в городе человек, мечта многих девушек, надежда и опора своих родителей. Так что, когда он пришел свататься, мама бабушки требовала от нее немедленного согласия, а папа бабушки — уже знакомый нам дед Василий — на согласии не настаивал в первую очередь потому, что он все еще помнил умершего бабушкиного мужа, которого, как я уже сказал, он очень уважал. Кстати, дед Василий тоже был бухгалтером высочайшего класса и вообще очень хорошим, добрым человеком. Мама очень любила этого своего дедушку, и, когда он заболел и уже лежал и не мог говорить (у него был рак горла), мама — ей было три или четыре года — оказалась единственной в семье, кто каким-то чудом мог догадываться, что ему надо, и поэтому все время была около него. Когда его хоронили, мама очень сильно плакала, няня долго держала ее на руках. Сама мама вспоминает эти события как первое серьезное испытание в жизни.

Другим серьезным испытанием детства мама считает историю с коровой. Было начало тридцатых годов, время расцвета коммунистического способа ведения сельского хозяйства — кулаков раскулачить, всех коров отобрать и отдать в колхозы для эффективного управления. Первую часть выполнили успешно, а потом коровы в колхозах закончились, остались только в личных хозяйствах, у тех, кто не надеялся на колхозы. А есть хотелось всем. Поэтому коммунистическая партия в лучших своих традициях решила оставшихся коров опять поделить поровну, при этом геройски начать с себя. Было принято постановление, что в хозяйстве члена партии не должно было быть больше одной коровы. То есть такая простая математика — в семье может быть два: либо две коровы, но тогда ни одного члена партии, либо один член партии и одна корова. Уж и не знаю, что было в семьях с двумя членами партии, надеюсь, от них не потребовали производить молоко самостоятельно. В маминой семье коровы вообще не было, но зато был член партии — ее новый папа. И жили они с мамой бабушки — тогда уже вдовой деда Василия Анной Павловной. А у нее была корова. И у родителей маминого нового отца, коммуниста, тоже была корова. Родители жили отдельно, но коровы считались общими для семей родственников. Поэтому дедушка, член партии, должен был отдать одну корову, и, как настоящий коммунист, он считал, что надо отдать корову из той семьи, где живет он сам. В то время корова давала, наверное, половину всего витаминного рациона, и лишиться ее — значит существенно снизить свой и без того низкий уровень жизни. Услышав об этом, Анна Павловна пришла в ярость. Она ни в какую не хотела отдавать корову, устраивала скандалы, плакала и рвала на себе волосы, пытаясь таким образом повлиять на свою дочь, чтобы та, в свою очередь, угомонила своего мужа-коммуниста. Еще недавно настаивавшая на их женитьбе, теперешняя Анна Павловна ежедневно разражалась истериками и причитаниями, среди которых неизменно присутствовало «мы врага пустили в свою семью». Все это продолжалось довольно долгое время и осталось в маминой памяти очень тяжелым воспоминанием. Внесла Анна Павловна свою лепту. Видимо, были у деда Василия основания…

Кроме испытаний, начавшихся в раннем детстве и никогда потом не покидающих маму, она рано познакомилась со страхом. Таких страхов у нее было несколько, и исходили они в основном от няни, которая, не справляясь с детьми и, конечно, не ведая, что воспитывает будущего профессора педагогики и психологии, прибегала к простому народному средству убеждения — запугиванию. Пугала она всем, что «попадалось под руку»: и Бабой-ягой, и Кощеем, и сверчком, и волком, и богом. Такая вот компания. Прямо и не знаю, как туда затесался сверчок. А еще кукушкой. Мамина няня любила спрашивать кукушку, сколько кому лет осталось жить, и мама очень боялась, что ее маме, моей бабушке, кукушка не накукует достаточно. При этом и сама «кукуемая» бабушка любила подпевать: «Мама, ты спишь, а тебя одевают в белый, совсем незнакомый наряд…», окончательно вгоняя свою дочь в слезы, а заботливая няня в это же время просила маму не плакать и «поберечь глаза». Согласитесь, в таком водовороте трудно удержать равновесие. Мама до сих пор помнит эти страхи, а отсутствие слез сегодня связывает и с этими событиями тоже.

Еще из маминых детских страхов — иконы. Няня периодически брала маму в церковь. Вообще, маму окрестили в возрасте трех лет втайне от ее папы — члена партии. Конечно, его согласие на это дело вряд ли могло бы быть получено, ведь партия бога не признавала вообще, а дедушка был настоящим, преданным и политически подкованным коммунистом. Я сам лично помню из своего детства, как он сидел летом на веранде и читал газету (наверное, «Правда») с двумя карандашами — синим и красным — в руках, подчеркивая, видимо, наиболее важные места. Я не разбирался в подробностях: что он подчеркивал красным, а что синим и каковы были последствия, но сам подход! Так что никаких шансов на крещение, стань о нем известно дедушке, не было. Теперь-то, конечно, все изменилось, и нынешнее поколение партийных и государственных идеологов отчаянно крестится по команде, поглядывая на «старшего» и стараясь не забежать вперед и не отстать, полагая, видимо, что этот процесс из той же серии, что и марш в колонне. При этом у них такие же лица, как в новостных передачах с их заседаний в правительстве, — сосредоточенные, нахмурившиеся, вспотевшие от напряжения и старательности. Никак не смахивает на счастье разговора с богом. Дедушка с его карандашами был гораздо убедительнее. Так вот, няня водила маму в церковь. Наверняка предполагалось при этом, что поход в церковь является желанным событием. На самом же деле все было не так: мама ужасно боялась мрачной обстановки церкви, в особенности икон со святыми, и эти страхи тоже остались с ней до сих пор. Правда, все было не так плохо: от этих страхов мама начинала отчаянно молиться, это старание не оставалось без внимания и воспринималось как усердие и послушание, за что маме первой подавали ложку с причастием, а это уже был положительный момент, который маме нравился и тоже запомнился.

Кто знает, может быть, именно эти упражнения воспитали в маме одно из важнейших, на мой взгляд, ее качеств — умение в любых ситуациях находить положительные стороны и сосредотачиваться на них.

Новый муж бабушки хотел маму удочерить, но родственники ее отца упросили оставить ее с отцовской фамилией. Так мама и осталась до замужества Витал Анной Михайловной. Маму любили все: и родственники ее настоящего отца, и родственники ее нового отца. И мама поддерживала отношения с ними всеми. Особенно ей нравился Юра — племянник ее настоящего отца, он много играл с ней, заботился о ней и вообще впоследствии стал идеалом мужчины, именно таким мама уже тогда представляла себе своего принца на белом коне. Они сохранили отношения на всю жизнь, и, когда я студентом приехал на научную конференцию в Латвию, познакомился с дядей Юрой и его женой, они там жили. Замечательные, по-настоящему родные люди.

Вскоре у бабушки с новым мужем родилась еще одна дочка — Наташа, сестра мамы.

Мама вспоминала, что в детстве она (мама) была плаксой, часто плакала «и уходила из дома, даже в темноту (хотя очень ее боялась), на скамеечку соседнего дома, а папа приходил уговаривать меня простить обидчика (это, как правило, была сестра) и вернуться». Вот такая вот была ее сестра Наташа, которая обижала ее, напоминая ей, что она, мама, «неродная» (за что ей попадало от отца нещадно), и которая впоследствии стала маме самой близкой подругой на всю жизнь. Мама рассказывала, что Наташа была смелее ее, даже критиковала своих родителей, упрекая их в том, что они, по ее мнению, чего-то там недодают, то ли игрушек, то ли платьев, а она, мама, всегда была трусихой и довольствовалась тем, что есть.

Мамины родители воспитывали своих детей в строгости и скромности, под девизом «„Я“ — последняя буква в алфавите». Девиз, кстати, оказался очень даже живучим — я отлично помню, как нам в школе некоторые учителя именно с помощью этого девиза объясняли наше место в этой жизни. Мамины родители всегда ставили на первое место работу и общество, а личное — всегда на потом. При этом не баловать детей было для них таким же естественным выбором. Я уже рассказал про любовь тети Наташи ко всему в горошек. Другим примером такого подхода может быть, например, история с куклами, которых дедушка привез своим дочерям из Москвы. «Это были настоящие большие куклы с закрывающимися глазами! Нам разрешали играть с ними только по праздникам». Неприятное чувство посетило меня после прочтения этих строк. «Вот что за родители — ну, купили детям куклы, так дайте им наиграться, радости лишней не бывает, почему надо ограничивать „только по праздникам“?!» — справедливо негодовал я про себя. Но тут же вспомнил, что как раз недавно мы купили младшему сыну его мечту — такой компьютер, который позволяет играть в какие-то там хорошие игры. И тут же определили ему — только по субботам и воскресеньям. Нет, конечно, это мы из благих побуждений, ведь в будние дни надо учиться и вообще не перебарщивать с этими компьютерами, все хорошо в меру… Эх, так и ходим поколениями по одному и тому же кругу.

По воспоминаниям мамы, она сама себе в детстве не нравилась: «…белобрысая, курносый нос, на нем веснушки, лицо круглое (а не продолговатое, оно — идеал!), ростом меньше большинства ровесников. И когда в детстве окружающие говорили маме или няне, что я очень симпатичная девочка, я удивлялась, не верила, считала, что это насмешка или просто неправда — для успокоения». Это, видимо, то, что мама назвала «серая мышка».

Тут я с мамой категорически не согласен, когда смотрю на ее фото в молодости, то вижу, что она была очень привлекательной девушкой. Думаю, мамино недовольство собой было субъективным: зашкаливавшая скромность, воспитанная в ней родителями, просто лишила ее возможности радоваться себе — какой бы она ни была. Такое воспитание было в духе того времени, да я и в своем детстве это еще помню, просто не всем родителям удавалось это вбить в голову детей так крепко. Но мамины родители были способные воспитатели — они смогли, в первую очередь своим собственным примером. Бабушка (мамина мама) всегда ставила профессиональную и общественную работу выше личных и семейных вопросов, включая детей.

В школе мама училась на отлично и всегда получала грамоты. Любила общественную работу, участвовала в художественной самодеятельности. С удивлением я узнал из маминых воспоминаний, что она, оказывается, еще и училась музыке, но бросила. Я уже знал к этому времени, что у отца в детстве обнаружили абсолютный музыкальный слух и хотели учить игре на скрипке, но он тоже не захотел. Удивило все это меня потому, что мои родители впоследствии отдали меня в музыкальную школу и три года (!) заставляли меня туда ходить. Я тоже впоследствии бросил и теперь знаю, что это наследственное.

Во второй половине тридцатых годов в городе начались аресты, арестовали маминого дядю — отца Юры — Соломона Львовича. Дядя Соломон был лучшим врачом в городе, его знали и уважали все жители, но это его, конечно, не спасло. Об аресте рассказала няня Юры, Дуняша, она прибежала в дом маминых родителей и рассказала, как это было: грубо и страшно. В городе поселился страх, и его мама впоследствии вспоминала как одно из самых тяжелых испытаний в ее жизни. Дядя Соломон отсидел почти десять лет, вернулся совершенно больной, неузнаваемый. «Ничего не осталось от уверенного, веселого, остроумного папы», — писал дядя Юра. Так начались потери, которые продолжились и дальше: позднее в Бабьем Яру фашистами были расстреляны мамины тети — Рахиль и Фира.

В тридцать девятом году семья переехала на Дальний Восток. Официальной версией такого переезда было то, что дедушка Алеша (мамин новый отец) решил откликнуться на призыв партии и поехать укреплять Дальний восток. И только в семидесятых годах мамин брат Виктор (он родился позднее описываемых событий) рассказал, что он знает от отца, что реальной причиной было уехать подальше от наполненного страхом города.

Сейчас, оценивая все эти события, я думаю, какой же дедушка Алеша молодец, что совершил этот шаг. Я представляю, как это было непросто: оставить все и поехать в неизвестность, да еще с двумя детьми и беременной женой (бабушка ждала третьего ребенка — им как раз и был Виктор), в такую даль. Он всю семью спас не только от жизни в страхе, но и от смерти — когда в Гжатск пришли фашисты, они убили маминого дядю (другие родственники успели уехать) и сожгли дом.

На Дальнем Востоке дедушку сразу назначили директором школы. «Квартиру дали прямо в здании школы (такой был порядок), зато впервые в нашей жизни — вода и туалет не на улице!» Современной молодежи-то никак уже не представить радость от туалета не во дворе, они же не понимают, что такое туалет на улице, да еще зимой. Ну, попытаюсь помочь: представьте, что вы выехали на природу, а вайфай берет только в лесу, где полно комаров.

Шла борьба с неграмотностью, и маму прикрепили к двум прачкам, которых она прямо там, в прачечной, учила читать и писать. В пятом классе маму наградили путевкой в пионерский лагерь, из которого она сбежала через три дня, как она сама объясняла, она «ужасно домашняя, тоска заела, ночью спать не могла». Родители возмутились тем, что мама вернулась, но спасла сестра Наташа — поехала вместо нее, так что путевка не пропала. Как позднее написала мама: «Всю жизнь она проявляла мобильность, поэтому узнала мир, а я „клуша“ и раб привычек». Тетя Наташа действительно узнала мир в полном смысле этого слова — она впоследствии вышла замуж за дядю Франтишка, гражданина Чехословакии, и уехала жить в Прагу, ее муж был геологом, ездил по всему миру и возил с собой семью. Я расскажу об этом дальше, не так все это было просто в те времена.

Там же, во Владивостоке, мама вступила в комсомол. Она до сих пор помнит, как, возвращаясь домой с билетом, боялась, что его отнимут, и поэтому шла посередине улицы, зажав его в ладонях. Кто конкретно мог отнять билет — идеологический враг или завистник, пытающийся проникнуть в комсомол, я не знаю. Но в который раз восхищаюсь этим поколением — насколько же у них все было по-настоящему! Кто сегодня так искренне верит в каждый свой шаг?

К этому времени уже родился мамин брат, Витя. У него было плохое здоровье, нужно было хорошее питание, молоко. Всего этого во Владивостоке не было, вернуться было нельзя, шла война. И тут дедушка опять совершил смелый шаг — перевелся в рыбацкий поселок под названием Тафуин там же, на Дальнем Востоке. В Тафуине было более развито частное сельское хозяйство, можно было найти молоко, сметану и другие нужные продукты, в первую очередь рыбу. Рыбу ловили в море прямо ведрами, вялили на чердаке. «Рыба и рыбный запах пронизывали все: воздух, землю (удобряли ее рыбными отходами), все овощи, мясо (кормили животных рыбной едой). До сих пор у меня двойственное отношение к рыбе: спасла нас в войну, польза несомненная… Но запах до сих пор отталкивает».

Большие трудности были с водой. «За питьевой водой (из чистого колодца) были большие очереди из ведер. Мы с сестрой по дороге в школу ставили свое ведро, на одной из перемен выбегали (по очереди), чтобы подвинуть… а после уроков бежали домой переодеться и идти за водой — нам полагалось четыре ведра на семью. Но их сначала надо было набрать: в колодце был родник, между камней вода сочилась понемногу, доставали консервной банкой на один литр, привязанной к веревке длиной в четыре метра, то есть чтобы набрать четыре ведра, надо было черпать тридцать шесть раз! И нести до дома около пятисот метров в гору (местность там неравнинная), в общем, на добывание питья у нас уходило не менее двух-трех часов, еще нужно было принести четыре ведра для хозяйственных нужд из другого колодца, где много воды болотистой, это еще в километре от дома. Дрова тоже требовали немалых усилий и времени, топили печи углем, но для разжигания их нужны дрова, примерно два килограмма ежедневно. Леса нет, а лишь кустарники высотой в два метра в шести-восьми километрах от нашего поселка. Я, как старшая, ходила с группой одноклассников один раз в неделю. Это приятно — веселое общение, но и тяжело — несли вязанки на плечах по девять-десять килограмм. А как тяжело было со стиркой — руками на доске большое постельное белье, воду экономить, гладили тяжелым утюгом, который нагревали углями! Но все надо было успевать, преодолевать».

Я всегда восхищался этой маминой способностью к преодолению, которую она постоянно демонстрировала — и продолжает демонстрировать — в силу различных обстоятельств. Я даже сначала хотел и книгу так назвать — «Любовь и преодоление». Видимо, эта способность начала развиваться как раз во времена описываемых событий. Представляю, как же все это было тяжело. Возможно, маме было бы легче, если бы она тогда знала, какие еще испытания ей предстоят впереди, кто знает… Так дедушка, мамин отец, в трудные минуты говорил ей: «Держись, дальше будет хуже». Дальше действительно было хуже, еще как хуже: началась война.

Война

«О войне я услышала, когда мы с няней отдыхали у дяди на пограничной заставе. Дом в лесу, море тюльпанов, сами росли на полянах! Много лесных ягод, грибов — раздолье, красота! Мы в клубе — спектакль, полный зал. Вдруг закрывается занавес, выходит дядя — он был начальником заставы — и объявляет, что началась война! Все быстро расходятся. Дома, помню, дядя вручил своей жене пистолет, показывал, как стрелять. И уехал на заставу. Она — в панике. Первый страх у меня был за родителей — как же они? Как мы без них, а они без нас?»

От сильного нервного потрясения у мамы начались резкие боли в желудке, ей было очень плохо, тошнило, ее бросало то в жар, то в холод. Этот сильнейший нервный стресс продолжался очень долго и оставил свой след на всю мамину жизнь. С того самого раза (и до сих пор, вот уже почти восемьдесят лет!), что бы ни случилось со здоровьем, желудок дает о себе знать первым, напоминая о себе и о том далеком времени.

Во время войны проявились и наверняка укрепились мамины упорство и способность длительное время выполнять тяжелую работу, потому что НАДО. Эта мамина способность впоследствии не раз окажется решающей в преодолении хоть уже не военных, но все равно очень сложных проблем и задач в повседневной жизни.

Конечно, все хотели принести как можно больше помощи стране. Первым порывом у маминых одноклассников, и у нее тоже, было отправиться на фронт. В ответ военрук школы снисходительно улыбался и предлагал всем для начала поползать по-пластунски по лужам. На фронт никого, конечно, не отправили. Тогда все эти школьники принялись помогать своим трудом. Это была целая эпоха трудового подвига — иначе и не назовешь. Когда я читаю мамины воспоминания о том, как они работали, чтобы помочь фронту (а еще ведь и учились!), я даже представить себе не могу нынешних ее ровесников в этой роли. Хотя, конечно, если бы началась война, кто знает… Но лучше пусть не начинается.

Мама была в шестом классе, а на реальную работу для фронта (в колхоз, помогать убирать урожай) отправляли начиная с девятого класса. «Несколько дней со слезами умоляла отца (как директора) разрешить мне поехать тоже. Обещала, что не подведу, не заболею и буду работать наравне со всеми. Получила добро!»

Вот, думаю, если бы мои младшие дети, которым сегодня тринадцать и шестнадцать лет, попросились бы на работу в колхоз или что там сейчас в деревне есть, меня бы не надо было уговаривать. Но такое чудо вряд ли случится.

«Сдержала слово: тоже выполняла по 1,25 трудодня (окучивали картофель, пололи морковь и свеклу, от этого были кровавые мозоли!), как и все, носила на коромысле воду (в ведрах по 12 литров каждое) через всю деревню ежедневно после 8 часов работы в поле, из-за этого натирала до крови кожу на шее… Но вернулись мы гордые: благодарность в адрес школы, и каждому — заработанные овощи и банку меда!»

Все военные годы были наполнены постоянным трудом для фронта. «Каждый апрель — май ловили мойву для консервирования. В эти месяцы она шла косяками к берегу метать икру — ночью! Надо было успеть наловить ее как можно больше. Мы ловили ведрами! Бегом относили их в ямы, вырытые нами заранее в песке на берегу. А утром приезжали рабочие, грузили рыбу на машину. Мы уходили в школу, захватив по ведру рыбы для семьи. На уроках нередко засыпали…»

Одним из самых длительных, самых тяжелых и самых запомнившихся эпизодов стало спасение консервов. Мама подробно описала эту историю в своих воспоминаниях.

«1942—1944 годы, я — школьница (8—10 класс). Живу в рыбацком поселке на берегу Японского моря, на полуострове Тафуин. Центр поселка — завод, где создают продукцию из рыбы и крабов, которые добывают рыбаки на сейнерах (небольшие суда с мощным мотором, палубой, трюмом). Большими сетями — неводами ловят за один раз до 50 кг рыбы и привозят на завод до 500 кг. Во время войны работа шла почти круглосуточно: «Все для фронта, все для победы». Рыба — очень полезный продукт для каждого человека, тем более в условиях войны: банка рыбных консервов с хлебом — это быстро, питательно и вкусно. Об этом писали бойцы с фронта и благодарили наш завод и людей. И вдруг возвращается — как брак — целый вагон консервов, выработанных на нашем заводе! Такого никогда не бывало!

Оказывается, этот вагон попал под дождь, простоял в течение нескольких дней, и большинство банок покрылись ржавчиной, значит, могут быть опасными для еды! Это тысячи штук! Питание для тысяч наших бойцов-защитников! И это огромный урон для завода — напрасный труд многих людей, гибель ценных продуктов (в войну дорога́ была каждая крошка хлеба — ничего не выбрасывалось, все время хотелось есть). Да еще и падение престижа завода, который всегда был среди передовых!

На уме у всех взрослых, не только у руководителей, была одна мысль: спасти консервы! Но как? Поняли, что можно бы очистить от ржавчины, но это очень кропотливое, требующее большой тщательности дело. Рабочих рук на заводе и так не хватает для своевременной обработки и консервирования ежедневного улова, а на этой работе денег не заработаешь, да и не с чего платить…

Отец был директором школы, и он решил обратиться к комсомольцам и старшим пионерам. На другой день в школе состоялась торжественная линейка: все ребята седьмых — десятых классов выстроились в коридоре (он заменял и фойе, и зал), как обычно, со знаменем. Выслушали директора, парторга, комсорга школы (это была я) и старшую пионервожатую (моя подруга). Как же мы обрадовались этой просьбе! Уже там дружно кричали «Поможем!». Но надо было все продумать, организовать, распределить во времени, разбить на группы… Надо было работать ночами, чтобы не мешать рабочим, достаточного свободного места не было.

Первая бригада школьников вышла в первую же ночь (мы с подругой и еще восемь десятиклассников). Нас посадили на ящики в холодном помещении вокруг большого таза, наполненного солидолом (такая густая клейкая мазь грязно-зелено-коричневого цвета, неприятная, трудно смывающаяся). Оттирая на каждой банке ржавчину наждачной бумагой, не пропуская ни одного коричневого пятнышка, мы тщательно смазывали ее этой мазью — для предохранения. С энтузиазмом и большим старанием мы принялись за работу… Хватило нас на четыре часа, и сделали мы значительно меньше, чем хотелось. Но лиха беда начало!

В последующем разбились на бригады — по классам, по желанию, по семейным возможностям. Уставали предельно, болели руки, едкая мазь проникала под кожу, даже возникали язвочки (перчаток не было!), уставала до боли спина, нередко замерзали (неотапливаемое помещение — склад, морозильников не было), но не простуживались (в войну такого заболевания, как правило, не наблюдалось!). Некоторые ребята время от времени выбывали, но большинство держалось всю зиму! Выходили по две бригады (каждая по 8—10 человек) в течение ночи по очереди. И получалось — каждый работал по четыре часа через ночь.

Конечно, было нелегко: одна смена с десяти вечера до двух ночи, другая — с двух до шести утра, когда организм, тем более молодой, требует сна. Были и пропуски, и опоздания, поэтому и обсуждали, и прощали. А нам с подругой приходилось работать намного чаще — мы ответственные за всех! Но работа шла каждую ночь с ноября до марта. Втянулись! И каждый раз очищали и смазывали все больше банок! Сначала казалось, что не будет конца… Но все больше становилось ящиков, готовых к отправке на фронт! Потом к нам еще присоединились жители поселка — домохозяйки. И некоторые рабочие задерживались на часок-другой — понимали, как все это значимо!

Самым трудным было для нас, ребят, — борьба со сном! Некоторые даже сваливались со своего ящика, двое, помню, даже попали в таз с мазью — и смех и грех, все вмиг проснулись и бодро трудились до утра! Но отмываться дома было очень нелегко: с мылом и горячей водой было ох как трудно! Поэтому было спецзадание каждому (поочередно) готовиться, чтобы всем петь любимые песни, рассказывать что-то веселое, повторять вслух уроки, — помогало!

Во время уроков в школе после ночной работы ужасно хотелось спать, глаза закрывались сами. А в перемены (10 мин) мы не резвились, а спали на своей парте. Даже не слышали звонка на урок и прихода учителя! И так продолжалось каждый день и всю зиму. Учителя страдали не меньше нас: учить полусонных детей почти бесполезно, но и запретить им помогать заводу и фронту невозможно! И получалось так, что сердились мы друг на друга. И переживали тоже взаимно… Дни и ночи пролетали, ржавые банки все заметнее убывали, и к концу зимы мы победили!

На торжественном сборе по этому случаю парторг завода сообщил, что благодаря комсомольцам и пионерам не менее 80% спасенных консервов отправляются на Западный фронт! Как же нас благодарили! Как нам аплодировали и на заводе, и в школе, и дома. А руководство завода распорядилось наградить каждого двумя банками консервов, которые уже не очистить (они годятся для еды, но не для сохранения на несколько дней), и по буханке хлеба! Это были очень ценные подарки — дома мы накормили свою семью!

А в конце учебного года мы успешно сдали экзамены (раньше их сдавали в школе каждый год), чем удивили и обрадовали учителей».

Эту историю мама описала в своих воспоминаниях отдельным рассказом, предназначенным для внуков и правнуков. Родителям этих детей (то есть нам, маминым детям и взрослым внукам) предписывалось прочитать им этот рассказ и задать вопросы-задания: 1) придумать название; 2) было ли интересно и почему; 3) какие появились вопросы к бабушке. Мама хотя и пенсионер, но продолжает стойко нести звание преподавателя и психолога. Она ничего не рассказывает просто так. Любой рассказ сопровождается заданиями или, на худой конец, вопросами, призванными проверить, насколько внимательным был слушатель и что он усвоил из услышанного. Я помню, однажды на свадьбе моей дочери Ани мама произносила тост, который начался словами: «Я бабушка невесты, меня зовут Анна Михайловна», и дальше была, как всегда это бывает у мамы, интересная и содержательная речь, включавшая, в том числе, и раздел, посвященный трем коням, который в последнее время стал практически обязательным для изучения внуками и правнуками, я потом, может быть, расскажу. Так вот, завершила свой тост мама не словами типа «Горько!» или «Выпьем за здоровье молодых!», а своей коронной фразой: «А теперь вопрос…»

Так что после прочтения рассказа о маминой работе в тылу войны дети должны были ответить на поставленные вопросы. Мамин правнук Давид (шесть лет, сын моего старшего сына Максима) выполнил задание, присвоив рассказу название «Война, школа, консервы и рыба», а также сообщил, что ему было интересно и что он бы послушал еще раз, а вопросов у него нет. Мой средний сын Марк (шестнадцать лет) назвал рассказ «Консервная банка», сказал, что ему было интересно, потому что подробно и много деталей, и что вопросов у него тоже нет. А мой младший сын Павлик (тринадцать лет), которому рассказ понравился тем, что это реальные события, задался вопросом: «Почему все девочки хотели на фронт, если знали, что их могут убить?» Про мальчиков у него такого вопроса не возникло. Не знаю, какой из этого можно сделать вывод, по крайней мере, дети что-то узнали о войне из первых рук.

Тогда же, во время войны, мама, как комсорг школы, организовала работы по спасению нефти: в заливе Японского моря, недалеко от поселка, разбилась баржа с нефтью. Жителей призвали по просьбе военных на спасение — ветер гнал нефть к берегу. Мамина комсомольская организация в полном составе вместе со взрослыми черпала ведрами нефть несколько дней! Удалось спасти основную часть — от военного командования были получены благодарность и подарки школьникам.

И таких эпизодов самоотверженного тяжелого труда во время войны у мамы было много.

«Боль за Родину, стремление хоть как-то участвовать были неистощимы: делали для фронта вату из старых простыней (выдергивали нитки), вышивали носовые платочки, вязали носки и рукавицы, собираясь вместе у кого-нибудь дома, и одновременно изучали историю партии.

Каждое лето мы трудились в колхозе (прополка, окучивание картофеля, сбор помидор и огурцов), работали наравне со взрослыми — выполняли и перевыполняли норму, за что уезжали домой с наградами: благодарностью в адрес школы и продуктами для своей семьи.

Рыли окопы — готовились к возможному нападению Японии, тренировались быстро надевать противогазы». Также мама, ее сестра Наташа и подруга Тося организовали работу по оказанию помощи старым людям, сыновья и внуки которых ушли на фронт, и сами участвовали в ней. Они носили воду, дрова и уголь, мыли полы. «Ни одной семьи фронтовика не оставалось без помощи школьников-тимуровцев!»

Впоследствии маму и несколько других школьников наградили медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», а также ценными подарками: американскими сапогами, которые потом перешивались по размеру, и часть кожи оставалась для туфель — шикарные вещи в то тяжкое время, и отрезом на пальто. Вообще-то, у мамы уже было пальто — старое бабушкино пальто, которым, до того как оно стало маминым, накрывали бочки с капустой. Мама его почистила, подшила и носила до самого конца войны, благоухая воспоминаниями о капусте. Так что полученный отрез был отложен «на выход», который случился после войны в виде маминой поездки в Ленинград на учебу. Медаль маме тоже вручили уже в Ленинграде.

«Но мы, конечно, и весело отдыхали! 5—6 раз в году проводили школьные вечера, на них и концерт, и непременно танцы. Я, как правило, была заводилой: первой начинала и учила танцевать, особенно мальчишек (специально собирались в промежутках между вечерами), и песни разучивали под моим руководством».

Мамины страхи, думаю, никуда не исчезли. Просто бояться было некогда, и сил на это не было — надо было помогать Родине. НАДО. Оно не только гнало маму вперед, но и заставляло забыть все страхи.

Ленинград — город, определивший судьбу

Рассказывая о маминой жизни на Дальнем Востоке, я ни разу не упомянул ее друзей. Их было несколько, но самой близкой подругой была Тося. Все испытания — от самых незначительных до самых тяжелых — мама проходила вместе с ней.

Тося была на год старше мамы и поступила в Ленинградский государственный университет еще за год до окончания войны, в сорок четвертом. Она перепробовала три факультета и остановилась на философском — там тогда начали преподавать психологию.

И мамин дальнейший выбор — профессии, вуза, города и вообще всего дальнейшего пути — определила ее подруга Тося. Очень жаль, что мне не довелось познакомиться с Тосей (Антониной Васильевной Пенской), ведь получается, что я и ей обязан своим рождением. Хотя мы, конечно, понимаем, что и Тосю кто-то поставил рядом с мамой. Не буду так сильно углубляться, слишком большая получается толпа причастных к моему рождению, ограничимся Тосей.

Они переписывались с мамой весь год, и к моменту окончания школы мама уже не сомневалась, куда идти дальше: Тося, как и большинство студентов, была очарована лекциями и личностью профессора Ананьева, преподававшего психологию в Ленинградском государственном университете, в своих письмах маме она в том числе приводила целые куски из его лекций. Так что мамин выбор был предрешен как этими лекциями, так и возможностью вновь соединить свою жизнь с любимой подругой.

«Я очень тосковала без Тоси, жила мечтой поехать учиться туда же. У меня был выбор: бабушка умоляла жить у нее, в Москве, и учиться в МГУ. Но я — только в Ленинград!»

Судя по Тосиным письмам, она тоже плохо переносила разлуку и тоже мечтала, чтобы мама приехала в Ленинград и чтобы они учились вместе. Так и произошло, и Ленинград стал городом, определившим всю дальнейшую жизнь мамы.

Прямо с вокзала с огромным деревянным чемоданом мама направилась в мраморный зал ЛГУ на лекцию профессора Ананьева. Тут вышла небольшая заминка — в мраморный зал с чемоданом не пускали. Оставить чемодан в раздевалке тоже не разрешали. Вот что хочешь, то и делай. Эта способность администрации — на любом уровне, вплоть до вахтера, — ставить человека в безвыходную ситуацию отработана у нас давно. Сейчас бы любой сообразил, что надо просто «дать», и все разрешится, но тогда люди были честными, и вахтер искренне охранял изысканность мраморного зала от поругания периферийным чемоданом, видя в этом свою главную функцию и, возможно, вообще причину своего прихода в этот мир. Мама растерялась, но Тося, будучи уже опытной студенткой и вообще столичным жителем, быстро сумела уговорить цербера подержать чемодан в раздевалке. Мама была настолько уставшей после поезда, что все время засыпала, к тому же она мало что понимала в речи профессора. И все же он произвел на нее впечатление, рассеяв последние сомнения, если они и были. Из-за того что мама опоздала, ей надо было сдать четыре вступительных экзамена за два дня. Мама, конечно, справилась, а ее сочинение так понравилось, что ее стали уговаривать поступить на филологический факультет. Но мама была непреклонна — только психология!

Учиться поначалу было нелегко. Помогало оно, «НАДО».

«Из-за войны с Японией я опоздала на месяц — почти ничего не понимала в курсах древней философии, логики и политэкономии. Плакала не раз втихомолку… Трудно адаптировалась к ленинградскому климату: сонливость на лекциях! А с учебниками было очень плохо, один-два на всю группу психологов, то есть на 30 человек. Вернулась бы домой! Но этот путь отрезан и экономически, и психологически (позор, и нет денег). Полгода упорно преодолевала — училась ежедневно, начиная с пяти-шести утра и заканчивая к полуночи, перерывы только на еду».

«НАДО» и упорный труд принесли свои результаты — мама сдала свою первую, самую трудную, сессию на одни пятерки.

«Условия жизни были нелегкие: общие туалеты и кухни (на весь этаж), вода только холодная, никаких душей, мытье в городской бане 1 раз в неделю, очереди, в которых учили английские слова. Есть хотелось постоянно, но все продукты были по карточкам».

Но куда денешься — НАДО.

К концу первого семестра у мамы закончились деньги, выданные ей родителями. Других, естественно, не было, и просить, кроме как у родителей, тоже не у кого. Мама собралась с духом и послала им телеграмму с одним словом: «Обанкротилась». Не знаю, почему мама выбрала такую форму простой просьбы «Пришлите денег», но это оказалось очень кстати. Городок, где жили бабушка с дедушкой, был маленький, там многие друг друга знали, а уж их тем более, и бабушке бы не хотелось, чтобы все поняли, что мама просит денег. Слово «обанкротилась» пригодилось — работники почты, откуда обычно расходятся все новости маленьких городков, не знали, что оно означает, и бабушка разъяснила им, что это означает, что мама хочет приехать. Впрочем, доля правды в этом была — мама действительно не отказалась бы приехать, она с детства была привязана к дому, к семье. А еще очень хотелось есть. А есть было нечего. Продукты питания давали по карточкам, самые необходимые, самый минимум, который для молодого растущего организма был слишком минимальным. Поэтому добирали чем могли. Самым популярным был жмых — то, что остается от продукта после того, как из него выжали сок. Самыми популярными продуктами для этого были соя и кукуруза. Вообще-то, жмых предназначался для животных, но в то голодное время особо не разбирались, к тому же жмых можно было получить без карточек. От такого питания мамин давно ослабленный желудок страдал еще больше, но что делать, приходилось терпеть, чтобы пережить этот голод. Еще мама с подругами по комнате в общежитии пристрастились варить и есть картофельные очистки, оставленные везунчиками, которым присылали картошку. Иногда помогала спекуляция — так в те времена называли операции купли-продажи, совершаемые частным лицом. Их не просто так называли, это было уголовное преступление, за него реально приговаривали к тюремным срокам. Если эту книгу прочитает кто-то из молодых, не живших при социализме, ему, наверное, это будет непонятно. Что плохого в том, чтобы купить, а потом продать и получить прибыль, ведь этим занимаются все торговые предприятия, обеспечивая движение товара от производителя к потребителю, и как же без этого? Может, просто дело в том, что люди получали прибыль и не платили налоги? Э, нет. Дело совсем не в этом, иначе вместо тюрьмы приговаривали бы к уплате налога. А в том дело, что социализм подразумевал, что все люди одинаковы и живут одинаково — как скажет государство. Преимущественно бедно. А всякая попытка проявить инициативу «поверх положенного» каралась. При этом государственная машина действовала умно, она не просто карала таких людей, она постоянно создавала и поддерживала их отрицательный имидж в глазах населения, имидж преступников. Все вокруг постоянно (от кинофильмов до плакатов на улице) кричало гражданам прямо в ухо, что спекуляция — это преступление, спекулянты — отвратительные, упавшие морально личности, а разоблачающие их милиционеры — герои фильмов — все сплошь Лановые и Юматовы. Так что никому и в голову не приходил вопрос «А что тут плохого?». Мою бабушку Еву, например, осудили за спекуляцию на 10 лет тюрьмы, причем не за всю спекуляцию, а только за вторую ее часть — продажу, и даже не за продажу, а за обмен. Во время войны, живя в осажденном Ленинграде, она меняла одежду своего сына (моего отца, он был на фронте) на продукты, за что и была осуждена, так что даже необязательно уже было доказывать про прибыль, продаешь — значит, спекулянт! Так вот, говоря о том, что маме помогала бороться с голодом спекуляция, я не имел в виду, что мама спекулировала чем-то, — сама мысль об этом вызывает у меня смех. Но у них в общежитии жила девушка, которая отправляла в Челябинск синьку и зеленку (это такие порошки соответствующего цвета, я даже не знаю, для чего они применялись, кажется, для дезинфекции) и получала за них оплату ржаными лепешками! И она делилась ими с подругами по общежитию, демонстрируя в том числе, что спекулянт — это не всегда плохой человек. Впрочем, мало кто мог узнать об этом — куда ей было против государственной пропаганды.

Несмотря на все эти трудности студенческой жизни в голодном послевоенном Ленинграде, мама вместе с Тосей и другими студентами участвовала в ней вовсю. Она пела в хоре ЛГУ, занималась художественной гимнастикой, парными танцами (даже побеждала в конкурсах), ходила на танцы в общежитии под патефон по субботам и, конечно, в театры. Они обошли все театры, видели всех знаменитостей, вплоть до Лемешева. Такса была простая — одна хлебная карточка менялась на один билет в театр.

В университете мама и познакомилась с отцом, ставшим не просто ее любящим мужем и отцом нас, их детей, но настоящим проводником по жизни. Кстати, и здесь решающую роль сыграла Тося, хотя у нее был другой план.

Они все учились вместе и даже дружили — отец, мама и Тося. Отец недавно вернулся с войны — худой, израненный, без ноги (с костылями), одинокий (его мама, сестра и брат еще не вернулись из эвакуации), без жилья (когда он вернулся с фронта, их комната была уже занята), но со страшным желанием учиться, поддержанным острым умом, любознательностью, целеустремленностью и поразительной работоспособностью. К тому же отец был очень симпатичным молодым человеком. В общем, такой набор пропустить было невозможно, и Тося не пропустила — сразу же обратила на него внимание и вскоре влюбилась в него. Я уже описывал раньше эту историю, вкратце она выглядит так: Тося влюбилась в моего будущего отца, а он этого не замечал, по крайней мере, не проявлял к Тосе повышенного интереса — друзья и друзья. Тося мучилась, но боялась объясниться. Мама, которая с детства привыкла приходить ко всем на помощь, решила помочь и здесь, искренне полагая, что вот сейчас она быстренько переговорит с отцом, все недопонимания исчезнут, и воцарится сплошная любовь и радость.

Сколько помню маму, она всегда мечтает примирить всех со всеми, наверное, ее идеальной картинкой мира является зеленая лужайка, на которой рядом гуляют львы, тигры, волки, овцы, свиньи и коровы, и все мирно щиплют травку, включая пастухов и дрессировщиков. Мама поддерживает отношения не только с нашими — детей — бывшими половинами, но и с их родственниками, продолжая считать всех одной семьей.

Так вот, мама решила (с согласия Тоси) поговорить с отцом, чтобы, так сказать, внести ясность и наставить его на правильный путь любви к Тосе. В ответ отец сообщил, что любит ее, маму, а вовсе не Тосю. Могу себе представить мамино состояние: «Что я скажу Тосе?!» Тосе пришлось сказать правду. Уж и не знаю, что она почувствовала (да и мама тоже), но как-то они сумели это пережить и сохранить свою дружбу на всю жизнь. Согласитесь, маловероятная развязка в наше время, но такие вот они были люди.

Конечно, отец тоже нравился маме. Я уверен, он вообще всегда нравился всем женщинам, привлекая их своим умом, любознательностью, открытостью, смелостью и волей. И инвалидность не только не была помехой, но, наверное, еще одним свидетельством его силы воли и способности не ломаться под тяжестью судьбы. Мало кто может похвастаться этим — и в те времена, и тем более сегодня.

Но мама не думала о любви, она думала об учебе, а также проводила много времени, изучая город, его архитектуру и памятники, где-где, а в Ленинграде этого больше, чем в любом другом городе страны.

Однако, видимо (я не спрашивал у мамы об этом, так что это мой вывод), после такого признания отца мама решила, что он тоже занимает достойное место среди достопримечательностей города, и сместила свое внимание. Короче, они стали официально парой, то есть проводили почти все свое время вместе — и в университете, и в библиотеке и вообще везде, только жили еще отдельно.

Это было начало нового этапа маминых испытаний и преодолений, только она об этом не знала, да и наверняка не думала. Как я уже говорил, мама умела сконцентрироваться на положительном, я помню это с самого детства. Не знаю до сих пор, является ли это ее естественным видением вещей или сознательным поведением. Я сам больше склоняюсь к тому, что сознательным, потому что помню, как она давала такие рекомендации: во всем есть положительное, и надо в первую очередь концентрироваться на нем. Такие советы, мне кажется, могут давать люди, которые сами умеют это делать, и делать сознательно, то есть намеренно выбирая оптимистичное отношение к событиям, предпочитая его столь же возможному пессимистичному. Вот, например, моя жена Ирина тоже в подавляющем большинстве случаев смотрит на любые события оптимистично. Но вовсе не потому, что она считает это правильным выбором в сравнении с пессимистичным, а потому что для нее вообще этого выбора нет — она так видит события. Например, когда наш сын Марк принес очередной отчет из школы об успеваемости, который безо всяких двусмысленностей сообщал нам, что наш сын, мягко говоря (очень мягко!), не догоняет положенный уровень, у меня не было иного выбора, кроме как воспринять это как негативное событие, расстроиться, начать думать в очередной раз, что делать (Чернышевскому бы эти проблемы, посмотрел бы я на него), подсознательно понимая, что сделать-то я ничего не могу, и расстраиваясь от этого еще больше. А Ирина говорила что-то типа «Подумаешь, вовсе не обязательно хорошо учиться в школе, чтобы быть счастливым. Марк вовсе не глупый, просто ему пока неинтересно учиться». Пока?! Пока?! Интересно, а когда ему станет интересно узнать, чем заканчивается таблица умножения на 10? В двадцать лет?! Я рвал и метал. «Как можно быть такой равнодушной к будущему своего сына?! — оценивал я Иринино спокойствие. — Надо немедленно что-то предпринять! И кто это должен сделать? Только я, потому что всем же наплевать!» И я предпринимал, и предпринимал, и предпринимал, пока до меня не дошла совершенно простая истина…

Впрочем, сейчас не об этом, а о том, что концентрация на положительном дает гораздо больший эффект в решении задач и проблем. Так вот, моя мама, для которой видение событий в положительном свете, возможно, и не было естественным, умела это делать сознательно. Я думаю, это одно из маминых качеств (но не единственное), обусловившее мамину способность преодолеть, казалось бы, совершенно не преодолимые события, которые ждали ее впереди.

Мама и отец поженились в сорок девятом году, еще будучи студентами, прямо в день рождения мамы, семнадцатого марта. Ей исполнилось двадцать два года. В то время возможность предстать перед родителями невесты до свадьбы была далеко не у всех, денег не хватало ни на что, а уж на билеты тем более, так что ни на знакомство с родителями невесты, ни на присутствие их на свадьбе надеяться не приходилось. Поэтому отец написал маминым родителям письмо, в котором в том числе, подробно изложил финансовый план их будущей жизни, убедительно доказывающий, что они всем обеспечены и способны прожить без финансовой помощи со стороны. Плану сбыться было, конечно, не суждено, так что и родители мамы, и мама отца (моя бабушка Ева) помогали молодой семье чем могли. Отец подрабатывал в школах, а еще сторожем на каких-то огородах, о чем у него даже имелось удостоверение, до сих пор хранящееся в нашем семейном архиве.

Интересно, что историю о том, как отец писал письмо маминым родителям, я прочитал много позднее того, как и сам написал подобное письмо родителям моей жены Ирины. Причем моя ситуация была куда как опасней отцовской: что бы ни сказали родители мамы в ответ на его письмо, они с мамой все равно уже были вместе, к тому же далеко от родителей. У меня же все было не так: Ирина была у меня в гостях в Ижевске, когда мы решили начать жить вместе, и она поехала домой, в далекий Нижневартовск, чтобы забрать свои вещи, а заодно сообщить родителям эту новость. Не то чтобы у меня, как когда-то у моего отца, не было денег, чтобы к ним съездить, были, но на момент начала нашей совместной жизни я работал на достаточно ответственной работе (так я тогда полагал, считая, видимо, что работа важнее, а родители невесты — их единственной дочери — подождут), и, кроме того, незадолго до этого я сломал ногу и ходил на костылях, предстать в таком виде перед родителями Ирины — не лучший способ убедить их в правильности ее выбора. Поэтому я сел и написал ее родителям письмо, надеясь, что аргументы и обещания, приведенные в нем, сработают лучше, чем демонстрация ловких прыжков на костылях. Сработало — Ирина вернулась ко мне с вещами и с одобрением родителей.

То, что жизнь с отцом не будет легкой, для мамы, думаю, было очевидно сразу — просто в силу его упрямого характера, целеустремленности и решительности. Но это ее не испугало, во-первых, потому что настоящую любовь такой ерундой, как сложная жизнь, не напугаешь, а во-вторых, эти качества притягательны сами по себе, а сложная жизнь просто прилагается к ним без вариантов.

Одним из первых маминых испытаний на этой почве как раз и было уговорить отца обуздать свою принципиальность ради будущего. Вскоре после их свадьбы, летом сорок седьмого года, отец работал и ставил эксперименты в обезьяньем питомнике в Сухуми, а также проводил там экскурсии — для дополнительного заработка. Однажды в разговоре с одним из экскурсантов отец высказал свою точку зрения на некоторые стороны жизни в южных районах страны, которые (взгляды) не совпадали с генеральной линией партии и правительства и, наверное, самого генерального партийного правителя. Собеседник, видимо, не нашел достаточных аргументов и логики, чтобы получить удовлетворение в споре, поэтому решил получить его обычным для того времени путем — накатал на отца донос в университет. От отца потребовали написать бумагу о том, что он сожалеет о высказанных взглядах, в противном случае ему грозило отчисление. Отец бумагу писать не собирался, говоря: «Пусть отчисляют». Уговаривали его всем курсом, включая его друзей — членов партии и профессора Ананьева. Ничего не помогало, и только мама сумела разжалобить его универсальным средством — слезами, пролитыми в обильном количестве на Дворцовом мосту, где она упрашивала отца в очередной раз, а он упрямо повторял, что лучше уйдет, чем будет извиняться. Все же слезы любимой сильнее любых аргументов и принципов, а уж соединенные со словами «Подумай о нашем будущем» могут горы свернуть. Так что отец сдался. Но это было так, разминка, перед чередой действительно серьезных испытаний.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 120
печатная A5
от 330