электронная
83
печатная A5
499
16+
Семь мужей Синеглазки

Бесплатный фрагмент - Семь мужей Синеглазки

Сказка-быль

Объем:
212 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-2479-5
электронная
от 83
печатная A5
от 499

СЕМЬ МУЖЕЙ СИНЕГЛАЗКИ

Её зовут Соня. Но она не любит своего имени. Соня-фасоня. Соня-сплюшка, сонная тетеря.

Мы будем её называть Синеглазкой, тем более что… Нет, глаза у неё не синие, но такого чистого голубого цвета! Все замечают.

Как-то в детском саду, когда она вместе с другими сидела на горшке, зашёл водопроводчик дядя Юра и с порога восхитился: «Ну и глаза синющие!». А уходя, забыл разводной ключ. Так что к вниманию мужчин она привыкла с раннего детства.

Но ведь как раз оттуда, из детства, тянутся ниточки, ткущие покрывало «любовь-нелюбовь». Разноцветное выходит полотно. Зелёные нити — спокойствия и надежды, синие — радости и счастья, жёлтые — мудрости и грусти, чёрные… Ну, чёрная краска — самая стойкая. На всю жизнь хватает.

Однажды, поздней осенью, Синеглазка лежала в спальном мешке на веранде — в ряд с другими обитателями санатория — и в прореху затянутого шнурками капюшона наблюдала, как в окне напротив торчит нянечка. С закрытыми глазами и абсолютно голыми грудями, между которыми снуют чьи-то жуткие, чёрные лапы — видимо, чудовища из сказки «Аленький цветочек».

Про чудовище с лапами Синеглазка думала не переставая. Так и пролежала весь тихий час без сна. Представляла, что сюда, к ней, такие лапы заберутся, а она в мешке и убежать не может. Уже тогда знала — и закричать не сможет. Будет трястись, слезами обливаясь, но ни звука не издаст. Всё от стыда. За себя, такую сонную тетерю, за это глупое чудовище, польстившееся на неё: маленькую, безгрудую.

А вот ещё чёрная ниточка. Всё из того же санатория.

Там дети до семи лет, и мальчики с девочками в одной спальне. Правда, некоторые восьмилетние верзилы мужеского пола попада́ли по недосмотру и всем жизнь портили. Похоже, они уже всё знали и в аистов с капустой не верили. Потом они не поверят в непорочное зачатие девы Марии, а заодно и собственной жены, которая, пока они отбывали в армии…

Нет, наверное, всё же сначала жены, а потом уже девы Марии.

Тут придётся опять про горшки вспомнить. Но куда от них в детстве! Так вот, на ночь их ставили в спальню — прямо посреди комнаты, чтобы спросонья дети не ползали по коридорам в поисках пи-пи.

Шатаясь в полудрёме, Синеглазка шла на пятно, белеющее в свете луны, и тут же попадала своей тощей гузкой во что-то мокрое. Моментально накатывал ступор: ни пописать, ни с горшка встать. Так и сидела в чужой писанине, обливаясь слезами. Пока не входила ночная нянечка и, проклиная свою долю горемычную — за всякими зассыхами убирать — тащила Соню, то есть Синеглазку, в туалет мыть жопу холодной водой. При этом так больно стискивала ей грудь жилистыми ручищами, что осоловелой от плача девочке казалось, что чудовище всё же настигло её и тащит в свою пещеру.

Так вот, про восьмилетних верзил. Во-первых, именно они напрудили в горшки, предварительно выпив всю воду для поливки цветов. Это доказано. А во-вторых, застукав Синеглазку на приколе, принимались её гнать, якобы им вновь приспичило. И при этом доставали свои коротенькие шланги, угрожая начать немедля.

В принципе, ей уже было всё равно, по какое место сидеть в моче, но мальчишки крутили поднятые вверх писюки, и она боялась хлебнуть.

Да, всяческих страхов в детстве было предостаточно.

Как тогда, на Ковше. Они гуляли с Белкой и неожиданно заблудились в двух шагах от дома. Попали в совершенно незнакомое и странное место. Шли в темноте на свет фонарей и вдруг сзади — высоченный мужик. Они бежать, тот следом. Догоняет и на бегу: «Чего тут шляетесь, посекухи?». А они сели прямо на землю и не встать. Ноги не держат.

Или взять, к примеру, лифты. На многие годы они пролезли в её сновидения, размножились там, чтобы неузнанными явиться и заманивать. Только Синеглазка их сразу вычисляла, даже если они принимали форму дворницкой или будки стрелочника. Она твёрдо знала, что это тот самый лифт, в котором она наткнулась на мертвяка. Перепрыгивая через три ступеньки, взлетела на пятый этаж, и только оказавшись в квартире, сообразила, что в лифте валялся пьяный.

Спустя много лет, уже став взрослой, вспоминала: как зашла в парадное, лифт внизу, свет горит, и дверца чуть приоткрыта. А она и рада, что ждать не надо. Свет, приоткрытая дверь и — неподвижное тело. Лицом вниз…

Так что бегущих и лежащих мужчин Синеглазка боялась всю жизнь.

Но больше всего запомнились и протащились по всем житейским колдобинам стыдные страхи, о которых никому никогда… Они засели где-то в области диафрагмы и при каждых мало-мальски похожих обстоятельствах ударяли под дых острыми пятками.

Кому расскажешь, как в школе, поднимаясь по лестнице на третий этаж, в свой третий «Б» класс, она уткнулась в серую форменную куртку неожиданно выросшего перед ней старшеклассника? И тут же почувствовала прикосновение холодных, шершавых пальцев к тому потайному месту своего тела, до которого она сама никогда руками не дотрагивалась, только мягкой губкой. Не пискнув, Синеглазка вывернулась и побежала вниз, соскальзывая с потёртых ступенек. Она ни разу не оглянулась, выбежала из школы без пальто, в войлочных тапках, и, пока неслась домой, продолжала чувствовать эти ужасные пальцы.

Дома заперлась в туалете, но даже губка не помогала, и она принялась тереть изо всех сил. Потом с Синеглазкой что-то случилось — она не поняла, что. Только ощутила, как от низа живота покатила волна, подняла её худенькое тело и качала его, трепещущее, с дрожащими коленками, бухающим сердцем.

— Что с тобой? — услышала она голос бабушки и поняла, что кричала, вернее, выла.

— Живот болит, — не соврала Синеглазка и поскорее легла калачиком на кушетку — укушетку — с резиновой грелкой на животе, заботливо укрытая бабушкиным клетчатым пледом.

С этого дня она уже не боялась дотрагиваться до мягкой складочки, которую ещё называла по-детски. Пусть уж лучше будут её собственные пальцы, чем чужие, возможно и грязные, мужские. От них постоянно исходила опасность: они дёргали за косы, толкали, больно хватали за плечо, лезли под подол.

Другое дело: мамины, бабушкины, учительницы или медсестры, берущей кровь. Эти руки заботились о ней, даже когда делали больно. Мужские — всегда пугали. Неважно, водили они указкой по карте мира или подстригали отросшую чёлку. Ведь Синеглазка помнила, на что они способны!

Надо сказать, что она быстро взрослела, и не последнюю роль в этом сыграла любовь к чтению и снисходительность школьной библиотекарши.

Волшебные сказки перепутались с любовными романами, в которых даже закоренелые преступники обращались в праведников под воздействием женской любви.

Синеглазке стали интересны закоренелые преступники, она жаждала их спасать. И сразу отличала по свободе и лёгкости обращения, внимательному взгляду, задушевной хрипотце в голосе.

Она летела на свет романтиков, горящих возвышенными идеями, и подбирала падших ангелов, тянущих к ней свои обрубленные крылья.

ПЕРВЫЙ

Аз

Какая важная вещь — первая встреча! Имея опыт и тонкую интуицию, можно сразу определить, а нужен ли он тебе, девушка, вообще-то?

Только не имея опыта, интуиции плохо доверяешь. Ма-а-а-ло ли что кажется, а если всё не так? Ма-а-ало-ли что не он, а его Друг в глаза заглядывает и вздыхает? А он только улыбается. Потом произносит что-то смешное, какой-то каламбур. И каждое слово выговаривает со значением. Не громко, как бы ни к кому не обращаясь, посмеиваясь в усы. Хотя никаких усов нет, просто наросшая к вечеру щетина на верхней губе. Вроде следов пороха.

Ростом маленький, ниже её на полголовы. Смуглый, в вельветовых джинсах, заправленных в сапожки «казачок» со скошенными каблуками. Блестящие чёрные волосы. Прямые и длинные, почти до плеч. Чёлка закрывает брови. Он вскидывает головой, её отгоняя. Глаза карие и круглые, как у лошади. Губы рельефные, будто вырезаны из дерева. Белые зубы просверком в полуулыбке.

И запах. Он пахнет не так, как белые мужчины. Хочется ещё раз понюхать. Вот если на перерыве незаметно так подойти…

Они рисуют, у каждого мольберт и планшет с натянутой бумагой. Человек десять, стоят кругом и натурщица по центру с рефлектором в ногах. Синеглазке немного стыдно смотреть на обнажёнку, а парни — их большинство — сосредоточенно ширкают карандашами. Глянут мельком и: шир-шир-шир. Тени накладывают. Будто и не женщина перед ними, а гипсовая болванка.

Синеглазка учится в Модельной Школе, но там не нужны рисунки с натуры, достаточно воображения. А ей так хочется настоящего искусства! Поэтому бабушка записала её в Вечерние Рисовальные Классы.

У него рисунок лучше всех, и бумага натянута ровно, французская, верже. И карандаш чешский, кохиноровский, HB. Там, в кожаном пенале, десяток таких — все заточены, как один. Пахнут вкусно: палисандровым деревом.

Да что всё запах да запах? А вот и запах! Подошла сзади перед звонком на перерыв: сигареты BT, слабый приятный одеколон и что-то пряное, вроде мускуса. Вот чем он пахнет.

— Брюс! Брюс здесь?! — кричат в коридоре.

В дверях Фея, секретарша Рисовальных Классов.

— Брюс Ли здесь?! — она обводит всех взглядом, а Друг говорит: «Он вышел покурить».

Так это он — Брюс Ли? Шутят они, что ли?

Нет, не шутят. Действительно, Брюс Ли. Обалдеть!

***

Он приходит первым и занимает самое лучшее место. Кладёт на табурет свой пенал, пачку сигарет. Рядом скальпель — для заточки карандашей. Резинка длинная, двухцветная. Предметы лежат выверено, красиво — готовый натюрморт.

Синеглазке всё нравится: отсутствие преподавателя, студенческая атмосфера, голубоватые ноги натурщицы. И он тоже нравится.

Подошёл сзади, и рука застыла, линии провести не может.

— Здесь надо легче, тоном пройтись, увести в перспективу.

Голос низкий, спокойный. Берёт у неё карандаш, читает надпись.

Ну, что там читать?! Понятно, что «Пионер» какой-нибудь.

— Возьми мой, он мягче, даёт серебристый оттенок.

Потом садится на её место и тут же начинает объяснять, рисовать. А она стоит сзади, смотрит и не понимает ни единого слова. Прищурив глаз, он вытягивает руку с карандашом, пальцем отмеряет — пропорции ищет. И вдруг откидывается назад, прижимается к ней спиной и застывает.

Синеглазка не отстраняется и долгую минуту чувствует его лопатки, каждый позвонок. А в низу живота, как метроном, бьётся пульс.

Брюс встаёт, поворачивается лицом: оно малиновое. Оказывается, желтолицые тоже краснеют.

— Вот так. Поняла? Теперь попробуй сама.

И отходит, не оборачиваясь, к своему мольберту.

Какое там «попробуй», когда Синеглазку вот-вот накроет волна! Спокойно, спокойно, дыши глубже, а лучше выйди на воздух, охладись. Накинув свою клетчатую курточку, идёт во двор. А через минуту — и он.

Закуривает и произносит, выдохнув дым: «Шёл и встретил женщину. Вот и всё событие».

Это о ком? Не о ней, точно.

— Подумаешь, событие! — восклицает он с усмешкой. И тут же — проникновенно и доверительно заглядывая в глаза: «Но не могу забыть её, не могу забыть её!».

Ага, это стихи. Он читает стихи!

— А она забыла…

Выбрасывает в урну окурок и, возвращаясь в Классы, напоследок с улыбкой, как бы дурачась, произносит: «Вот и всё событие. Вот и всё, что было».

Синеглазка едет в трамвае и вспоминает, как прижался, и пульс в животе и позвонки спины. Всё-таки стихи о ней.

Дома нет-нет, да пройдёт мимо зеркала, резко глянет, будто его глазами.

Верста, ноги-руки летучие, как у комара. Волосы рыжеватыми пёрышками, недавно только косу отстригла. Веснушки на носу и щеках, брови с хохолком. И глаза совсем не синие, а серые, как небо.

Сегодня — как зимнее небо.

***

Брюс работает пожарником. Ну, это пока, временно. Зато общежитие, зарплата и сутки через трое. Три дня он в Рисовальных Классах, готовится к поступлению в Альма Матер.

Обо всём этом Синеглазка узнала по дороге домой. Теперь он всегда её провожает. Они идут пешком по заснеженному Проспекту, и Брюс несёт её портфель.

Он с Юга, отслужил армию и теперь на пути к своей мечте — стать художником. Обязательно известным.

— Вот увидишь, когда-нибудь по всему миру будут висеть плакаты: «Великий русский художник Брюс Ли».

Синеглазка внутренне улыбается. Ну, какой он русский — с таким именем, с такой внешностью? Правда, язык и литературу знает лучше неё. Гораздо лучше. И стихов наизусть — море.

— Ты у меня одна, словно в ночи луна, словно в степи сосна, словно в году весна.

Синеглазка слышала эту песню. Но в стихах она звучит по-другому. Будто это не чужие стихи, а его, Брюса. И не стихи вовсе, просто он говорит Синеглазке: «Понимаешь, ты у меня одна, никого больше нет».

Хотя знает, что есть: и мама с папой, и четверо братьев. Но здесь — только она. Словно в ночи луна. Которая уже закрепилась в ветках деревьев Городского Сада, пока они друг друга провожают.

Долго стоят в парадной, он дышит на её озябшие пальцы.

А дома тишина, наполненная подозрениями.

***

На полке буфета — фарфоровый Будда. Сто́ит легонько тронуть и задать вопрос: да или нет? — качает головой вправо-влево, вниз-вверх.

Да-да, кивает Будда, улыбаясь женским накрашенным ртом. Что «да»? Синеглазка и вопроса ещё не задала, а он уже «да». Значит, вопросы не нужны, и так всё понятно. Да.

Едва проснувшись, Синеглазка уже думает о нём, потом в Модельной Школе рисует его портреты, потом они встречаются в Рисовальных Классах, потом бесконечные проводы. А ночью ей снится, как она согревает свои ладони на его груди.

И на другой же вечер…

Он расстегнул свою лёгкую дублёнку, спрятал в тепло её руки-ледышки, прижал и сам к ней прижался. Даже через толщу зимних одежд она чувствовала восстание его скакуна. Конь встал на дыбы и готов был мчаться, мчаться. Но упряжь держала крепко.

Потом он ушёл. Синеглазка долго смотрела вслед. Брюс оборачивался и через лепящий наотмашь снег всё прощался: то ладонь мелькнёт, то сверкнут зубы в улыбке.

А ночью она уже мчалась на его коне, затыкая рот пододеяльником.

Буки

Сначала было всё плохо.

— Знаешь, а мне завтра шестнадцать стукнет.

Он думал, что больше. Грустный, не смотрит в глаза. Рисует резкими линиями, потом стирает. Губы кривятся: не идёт работа, не-и-дёт.

Он на семь лет старше.

Ну и что?

— Ты несовершеннолетняя.

Слово какое-то дурацкое. Значит, прощай?

— Я должен подумать.

На другой день встретились в Городском саду, и она не сразу заметила терракотовую фигурку с руками на груди. Стоит прямо на снегу, у Брюса в ногах, небольшая такая, лёгкая. Маленькие груди открыты, ноги слегка расставлены. А рядом — букетик холодных бледных тюльпанов. Откуда взял? Наверно, с Родного Юга.

— Это тебе. «Юность» Родена. С днём рождения!

И целует её, приподнявшись на цыпочки. Сначала лишь губами дотрагивается, потом ещё раз, и ещё. Они стоят под большим чёрным тополем долго-долго. Дублёнка опять расстёгнута, руки Синеглазки у него под мышками. Он вжался всем телом, будто хочет пройти сквозь неё, упереться в тополь.

А там что делается…

Дома поставила фигурку на письменный стол, у лампы. Достала из ящика его портреты. Один, самый похожий набросок углём, положила рядом, в молочную бутылку поставила цветы. Родичи косят глазами, но вопросов не задают, только шепчутся на кухне…

***

Сегодня Брюс выходной. Они идут получать паспорт.

В милицию заходит одна. Пока ждёт у окошка, всё гадает, что будет дальше. Будет обязательно, но что?

Паспорт ложится в её ладонь холодной гранатовой корочкой.

Приглаженные волосы, отсутствующий взгляд. Национальность — русская. Прописка, особые отметки… Семейное положение. Пока никакое.

Брюс встречает у дверей. Он подумал. Он не сможет ждать два года.

Тогда всё? Тогда прощаемся? Прямо сейчас.

— Нам не надо больше видеться. Я брошу рисовальные классы. Ведь мне это не так нужно, как тебе.

Ей действительно это не нужно. В Модельной Школе рисовать не обязательно. Главное — образы.

— Ждать не могу и без тебя уже не могу. Что делать, что делать?

Они идут по Проспекту. Бросают слова в морозный воздух. Фразы тают белыми облачками …не могу …что делать… Небо голубое, и глаза у Синеглазки голубые. Цвета морозного неба.

Дома обнаружила, что у терракотовой «Юности» отбита рука, бутылка опрокинута, нарциссы завяли, а на его портрете снизу надпись: хунвейбин.

***

Это невозможно — никогда его больше не видеть. Она пробует на вкус это слово — никогда. Горькое, как салицилка, которую ей давали в больнице. Её тогда рвало от горечи, рвало горечью. Нет, не могу больше, — говорила она доктору, и ей отменили горькое лекарство.

— Я тоже не могу. Не могу без тебя.

Синеглазка будто слышит со стороны свои слова: не могу без тебя…

Нет, совсем не то. Она ведь не рассказала ему про разбитую «Юность», мёртвые нарциссы, грязное слово на портрете. Уже тогда решила: раз так, она будет с ним.

Он ничего не знает о том, как прошёл её день рождения. Про подарки, которых не было. Про взгляды и разговоры полушёпотом. Теперь есть они и есть она.

И ещё есть он.

Идёт рядом молча, сосредоточен на носках сапожек: правый, левый, правый, левый… И вдруг останавливается и весь — лицом, ладонями — тянется к ней.

Нет, они не расстанутся. Но это риск. Ведь она несовершеннолетняя.

— Фу, опять это слово. Не говори так больше, прошу.

— Хорошо, не буду. Я отвечаю за всё. Что бы ни случилось, не бойся.

***

Они идут в Пожарку. Посмотреть, как он живёт. Красное кирпичное здание с двумя большими воротами, внутри коридоры, пахнет сапогами и дымом.

— Сначала в Ленинскую комнату, — взгляд загадочный, прячет улыбку.

Это зачем ещё?

Оказывается, у него такая работа — делать Ленинские комнаты. Одну сделает, за следующую примется. Зато не надо тушить пожары! Так и разъезжает по городу. Уже и график составлен: следующая Ленинская комната — на Проспекте.

Он и в армии делал эти комнаты, даже в пустыне. Все на строевую подготовку, а он — за плакатные перья. Два года колесил по Югу, автомат в руках не держал, только перья и кисточки.

Синеглазка рассматривает планшеты с натянутой бумагой, белой и гладкой, как крыло лебедя. На них уже всё готово: красные и чёрные заголовки написаны влёт скошенным пером. Напоминают иероглифы. Чёрное и красное — цвета пожара. Под ними — тонко, вязью, золотой орнамент. Искры огня.

В окна бьёт закатное солнце. Встало распором в проём переулка и ведёт прицельный огонь. Слепит их, предупреждает: ещё шаг — и вы убиты.

Они не смотрят друг на друга — это опасно. Зацепишься взглядом, всё приходит в движение: ноги, руки тянутся, как щупальца. Крепко хватают, не разорвать, не отлепиться.

Здесь нельзя, это военный объект. Тем более, Ленинская комната. Осквернение святыни.

— Пойдём в общежитие, там можно чаю попить.

Улыбается и беззвучно целует воздух.

Ве́ди

Общага на втором этаже. Нужно пройти две комнаты и потом будет его. Правда, в ней четверо, но один в отпуске, а двое сейчас на пожаре. В том числе и Друг.

У окна стол, по углам койки и тумбочки.

Пока заваривается чай, садятся на его кровать и сразу начинают целоваться. Синеглазке неловко: вдруг кто зайдёт?

Нет, их же видели. Да и весь отряд сейчас на выезде: пожар второй категории.

Не бойся, Синеглазка.

У них тоже пожар. Одежда хлопьями пепла летает по комнате.

Они спасаются под одеялом. Белые простыни с треугольными штампами, холод крашеной стены, жар его тела. Очень сильный жар, просто обжигает.

И запах другой. Неизвестный ей запах, терпкий, как кровь.

— Не бойся, Синеглазка.

— Боюсь. Боюсь. Вдруг кто войдёт.

Поздно, уже не остановиться. Пламя гудит в ушах набатом. Пожар высшей категории.

— Не бойся, никто сюда…

— Нет, нет, нет… Не сейчас, только не сейчас…

Потом он курит у форточки, а Синеглазка лежит в чём-то тёплом. Неужели столько крови?! Но её нет. Где же кровь?

— Почему нет крови?

— Не важно, не думай об этом.

Он уже опять рядом, опять обнимает, целует, дышит в шею.

— Нет, важно. Должна быть кровь. Ведь я никогда…

— Это не имеет значения. Ну, иди же ко мне…

А для неё имеет. Она непорочная девушка. Несовершеннолетняя непорочная девушка. Должна быть кровь. Если её нет, значит, не девушка. А она девушка!

— Ну что ты плачешь, успокойся.

В двери просунулась голова Друга и, не глядя в их сторону: «Дали третью категорию, людей не хватает, выручай».

Брюс мгновенно исчезает, шепнув напоследок: «Жди, не уходи».

Да она бы и не осмелилась: мимо вахты, мимо мужских понимающих глаз.

Вернулся через час. Они все трое ввалились. Чёрные, закопчённые, пахнущие дымом и палёной резиной. Синеглазка давно оделась и, сидя на краешке кровати, рассматривает журналы по искусству. Его соседи — бобыли бессемейные. Горят на работе. Иногда по-настоящему.

Но сегодня обошлось. Садятся за стол, пьют чай с сухарями и пряниками. На Синеглазку стараются не смотреть, будто нет её. Всё про трамвай вспоминают, который вспыхнул разом в двух вагонах. Хорошо, шёл в парк, пассажиров почти не было. А то бы погибли, как в прошлом году. Кажется, двое тогда сгорело.

Сегодня тоже двое чуть не сгорели, думает Синеглазка.

Брюс, хоть и рядом, но с ними, говорит для них. Лишь когда выходят из комнаты, быстро проводит рукой по спине: с тобой, мол, я.

А ей всё хочется — об этом. Что, хоть и не было крови, но он должен знать, что у неё никого…

Нет, бесполезно. Он уже всё для себя решил, но это не имеет значения.

***

Через месяц крови тоже не было, и Синеглазка поняла, что попалась. Не с кем посоветоваться: подружки ещё в школе учатся, родичи на неё почти не смотрят. А он… Чем он может ей помочь? Ему надо учиться. Вернее, сначала поступить. Все его силы там.

Пока они каждый за себя. У него общага, у неё — коммуналка и родичи. Если появится ребёнок… Это будет их общий ребёнок, и тогда надо жить вместе. Но где? Родичи не примут его. А в общагу ребёнка нельзя.

Но он же сказал: «Не бойся, Я отвечаю за всё. Что бы ни случилось, не бойся».

Вот, случилось. Теперь уже наверняка: с утра тошнит.

Сейчас возьмёт и скажет… А он, как тогда, будет свои сапожки разглядывать и качать головой.

Но нет, вроде как обрадовался. Только… Ему надо учиться. Вернее, сначала поступить. Все его силы там.

Да, да, она понимает…

И Синеглазке надо учиться.

А как с ребёнком?

Совсем никак. Ребёнку нужен уход. Куда его денешь?

Идут в Рисовальные Классы. Синеглазка рассеянна, испортила почти готовую работу. Брюс отрешён и сосредоточен. С ходу отринул ненужные мысли.

Ничто ему не помешает довести начатый рисунок.

Это нужно написать плакатными перьями и повесить в общаге над его кроватью.

— Как ты решишь, так и будет, — говорит, провожая.

Морозы закончились, весна, тепло, и нет нужды греть руки под дублёнкой. Синеглазка поднимается на свой пятый этаж и всё недоумевает: «Что тут можно решать? Если только избавиться от ребёнка. Он об этом?».

— Надо избавиться от ребёнка, — говорят родичи.

Никакого скандала, никаких упрёков. Даже участливы. Даже за огурцами солёными на рынок сходили.

— Тебе надо учиться, ему тоже. Ещё рано детей заводить, ты сама ребёнок.

Но ведь он уже завёлся там, в животе. Его убить, что ли?

Почему убить? Там ещё никого нет, даже и не лягушка. Только не тяни, завтра иди к врачу и бери направление. Иди, будь умницей.

***

Она идёт по коридору Женской Консультации (стыдные слова). Вот и нужная дверь. А вдруг доктор сейчас скажет: «Ты что надумала, убить ребёнка?! Вон отсюда!». И она пойдёт, весёлая и счастливая. Скажет всем — и Брюсу тоже! — мне врач не разрешил, выгнал из кабинета.

Но врачиха, задав несколько вопросов (ужасно стыдных), кивнула и велела принести согласие родителей.

Согласие на убийство её ребёнка.

Она держит эту бумагу в руках и представляет, как придёт в больницу, немного потерпит, а потом…

Зато потом не нужно ни о чём думать. Все будут довольны, заживут по-прежнему в дружбе и согласии. Они с Брюсом будут учиться, а через два года поженятся.

Но он же сказал: ждать не могу. Значит, опять встречаться в его общаге, избегая понимающих взглядов мужчин.

Нет, если она пойдёт в больницу, никаких больше общаг. Она уйдёт из Рисовальных Классов, они расстанутся. Всё кончится.

Синеглазка выходит в коридор и слышит разговор на кухне: «Вот сделает, мы его быстро упрячем за совращение несовершеннолетней».

Так вот что задумали! Тогда — никаких больниц!

***

Они идут по разным сторонам улицы, смотрят друг на друга через дорогу, перемигиваются.

Это всё из-за роста: Брюсу неловко, что он маленький.

Ничего, лукаво улыбается он, в постели сравняемся.

Они теперь много ходят вместе. Родичи не отступились и разбросали заявления. Сейчас они идут в детскую комнату милиции.

Зачем?

Так надо.

В детской комнате проходит заседание. На повестке дня они: Синеглазка и Брюс Ли. И ещё один, теперь уже не лягушонок.

В комнате трое: две женщины и мужчина.

Так это Боб Саныч, учитель физики! Он как бы от лица школы должен принимать решение.

О чём?

О том, как быть дальше.

А что дальше? У них будет ребёнок. Что может сделать Боб?

— Вы понимаете ответственность такого шага? — спрашивает одна из женщин у Брюса. Она не смотрит на него, видимо, заранее осуждает.

Он кивает и, не встречая взгляда, трагически, с вызовом отвечает: «Конечно, я всё понимаю».

Боб Саныч сразу к быту: где жить будете, на что?

Физик, материалист.

— Будем просить комнату в Исполкоме, — произносит Синеглазка заготовленную фразу.

— Я в состоянии обеспечить семью, — говорит Брюс надменно.

— Вы же учитесь! — выкрикивает вторая, крепко завитая и надушенная.

Синеглазка теперь совсем плохо переносит парфюмерные запахи и бледнеет. Боб Саныч предлагает завершить — всё и так ясно.

Ещё одна комиссия Исполкома — разрешение на брак. Семь пар ожидают решения, все школьники, и женихи тоже. Только они с Брюсом особые. Члены комиссии смотрят сурово. У Синеглазки уже круглится живот, ей сочувствуют.

Брюса отзывает в сторону лысый дядька и что-то говорит ему, потирая пальцами. Синеглазку в очередной раз спрашивают, не имеет ли она претензий, не было ли принуждения, насилия. Она качает головой, не отводя взгляда от лица Брюса. Наконец, встречается с его глазами и прыскает: «Что за глупости!». Он не улыбается в ответ, кивает головой в такт пальцам лысого.

Разрешение на брак всё же получено. Теперь от них, наконец, отстанут.

Через месяц они стоят в комнате ЗАГСа, рядом свидетели: Друг и Добрая Тётя Синеглазки. Потом идут в мороженицу. По сто граммов сливочного с орехами и по пятьдесят шампанского в тонких стаканах.

Вот они и поженились.

Глаголь

В дородовое Синеглазку положили на всякий случай — мало ли что. Она лежит, скучает, ждёт. Снизу то и дело раздаются крики. Это будущие папаши. С третьего этажа они выглядят коротконогими. Лица задраны вверх, руки рупором, кричат одно и то же: «Ты как? Что сказал врач? Когда уже?».

Они с Брюсом не кричат. Ещё летом придумали «азбуку глухонемых». Просто так, для интереса. Вдруг надо сказать по секрету, а кругом народ. Или вот как сейчас: она на третьем этаже, а он стоит на снегу, у большого тополя. И между ними двойные заклеенные рамы.

Он говорит быстро, пальцы так и скользят по лицу, шее, строятся в фигуры. Иногда она машет руками: стоп, стоп! Ещё раз.

Он прижимает руку к груди, и Синеглазка уже знает, что он скажет: «Я люблю тебя». Она «говорит» ему в ответ: «Я тебя тоже!», и соседки по палате зачарованно смотрят на них. А мужья внизу всё продолжают кричать: «Отёков нету?! Апельсины принести?!».

А то просят Брюса: скажи моей… И он с готовностью посылает депешу на третий этаж, а Синеглазка тут же передаёт соседке: «Дали смотровую на Комендантском, двушка, 46 метров». Соседка сердито стучит по стеклу: «Даже не езди, куда нам двушка на четверых!». Но муж не слышит, и тогда Синеглазка дублирует Брюсу, тот — мужу.

А им бы и двушка на Комендантском подошла…

***

Синеглазка просит укол — чтобы роды начались. Ей давно пора. Но врачи сомневаются и укола не дают. Она плачет, и доктора сдаются. С бегущими по ногам водами спускается на второй этаж, в родилку.

Там «большой сбор» — роддом дежурит по скорой. Про неё забыли, и Синеглазка, памятуя наставления врачей, то и дело спрашивает: «Тужиться можно?». Хотя спрашивать поздно — ребёнок идёт полным ходом. Тут персонал спохватывается: у них без присмотра рожает несовершеннолетняя!

От дикой боли ничего не соображает, только слышит: «Шприц… щипцы… жгут… ножницы…». Внезапно чувствует, что живота больше нет, и тут же видит в руках акушерки сиреневого младенца.

— Девочка, — говорят рядом, и тут же уносят.

Потом её колют острыми иголками, шьют разрезы. После того, что было, это можно терпеть.

***

Два дня ребёнка не приносят кормить. Всем приносят, а Синеглазке нет. Ещё в родилке она слышала про зелёные воды, тугое обвитие пуповиной.

— Я говорила, что мне пора, а они не верили, — жалуется она кормящим мамам, трогая затвердевшую грудь. Мамочки только вздыхают, нежно поглядывая на своих сосунков.

Сегодня, наконец, привезут. Она прислушивается к звукам детского отделения. Голос своей дочурки слышит издалека.

Вот каталка останавливается напротив двери, и сестричка ловко, с двух рук начинает разносить тугие кульки.

И вдруг прямо под грудь ей кладут большую оранжевую куклу, с чёрными бровями, длинными пейсами и малиновой вертикальной меткой вдоль лба — как у лошадки. Маленький ротик раскрывается во всю ширь, хватает сосок, и мгновенная, острая боль пронзает грудь.

У ребёнка уже зубы?

Нет, но очень острые и крепкие дёсны.

— Мамочка, нельзя так много кормить, будет понос.

Как же, нельзя! Это дочь Брюса Ли, она будет делать всё, что захочет.

А дома уже колясочка — из проката, она заменяет кроватку.

Они же два месяца провели в роддоме: то мастит, то желтушка, то гемоглобин низкий, то швы разошлись. Ничего покупать нельзя, и ребёнок, и мама на грани. Имя давать тоже нельзя. Вот выпишут…

Но теперь всё позади. Давай назовём…

— Лили. Пусть она будет Лили. — Брюс улыбается, поглаживая спящую дочку по щеке.

— И ещё фамилия. Не многовато ли Ли?

— Пусть. Как колокольчик: Ли-Ли-ли. Можно петь: ли-ли-ли, ли-ли-ли.

***

Дочку взяли в ясли для детей иностранных студентов. Очень хорошие ясли: на десять детишек воспитательница и две нянечки. Ясли круглосуточные, но Лили забирают каждый день.

Она красотка. Метиска. Золото с чёрным, киноварь губ, голубоватые белки. Характер тоже золотой: тиха, терпелива — восточная девочка.

— Вот кому-то повезёт, — говорит Брюс, рассматривая ладошку дочери. Вертит в руках, расправляет пальчики. Рисует глазами. Он всегда рисует.

К рождению ребёнка в Пожарке дают квартиру.

Если взять — придётся работать, делать Ленинские комнаты. Нет времени, надо учиться, а значит — пахать день и ночь.

Конечно, тебе надо учиться, говорит Синеглазка и немного грустит: не будет своего жилья. Но это не важно. Ведь они вместе, родичи смилостивились и пустили их в проходную комнатку. Там, за шкафом, старая оттоманка, маленький столик и два расшатанных стула.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 83
печатная A5
от 499