Бесплатный фрагмент - Семь лет тишины, или Имя для Цветка

Семь лет тишины или
Имя для цветка

Глава 1

За окном тянулся типичный серый ноябрь. Небо висело так низко, что казалось, будто оно опирается на крыши многоэтажек. Бесцветный дневной свет, проходя сквозь чисто вымытые стекла, не давал теней, а просто заливал комнату ровным, унылым сиянием. Было то самое время суток, когда непонятно: день еще длится или уже наступают сумерки.

Квартира Алдо выглядела так, словно в ней никто не жил, а лишь временно пребывал. Белые стены, серый диван, минимум мебели. Никаких рамок с фотографиями, забытых кружек или брошенной одежды. На кухонной столешнице из искусственного камня не было ни крошки. Чистота, доведенная до абсурда, до стерильности операционной.

Сам Алдо выглядел в этом интерьере слишком масштабным, почти инородным. Его огромная спина, высеченная годами тяжелых тренировок, бугрилась под тонкой домашней футболкой, когда он сидел на низком диване. Могучие плечи казались слишком широкими для этой комнаты, а предплечья, покрытые сетью вздутых вен, выглядели как узловатые корни старого дерева. Его тело было идеальным инструментом, который он содержал в таком же порядке, как и квартиру.

На заднем фоне, на плоском экране телевизора, сменялись кадры какого-то ток-шоу. Яркие люди там беззвучно открывали рты, спорили и махали руками, но Алдо не прибавлял звук. Ему нужен был только этот мелькающий свет, чтобы не сидеть в полной пустоте.

Он ел творог. Медленно, ритмично, вонзая ложку в сухую белую массу. Он не чувствовал ни вкуса, ни запаха. Для него это было просто топливо — белки, жиры, углеводы. Машинальный процесс поглощения, отработанный до автоматизма за тысячи таких же серых дней. Вчера было так же. Неделю назад было так же. И завтра, казалось, будет точно так же.

И внезапно будто время остановилось.

Наступила оглушительная тишина, отозвавшаяся резким звоном в ушах. Алдо замер с поднятой ложкой, его взгляд намертво прикипел к экрану телефона, лежащего на колене. Зрачки расширились, поглощая свет, и в груди стало так тесно, что не осталось сил даже на крошечный вздох.

Всплывшее сообщение отозвалось молнией, которая прошила всё тело от макушки до пят. Резкая, тянущая боль в животе — та самая, что бывает перед падением в пропасть — мгновенно распространилась на каждый нерв, на каждую мышцу его огромного тела.

На белом фоне экрана горели две буквы и одно имя:

«Привет, Ди».

Творог на ложке замер, так и не коснувшись губ. Белая масса казалась теперь куском мела. Огромные пальцы Алдо едва заметно дрогнули, и этот минутный сбой в работе его идеального тела был красноречивее любого крика.

Звук телевизора окончательно растворился, превратившись в белый шум. Стены его чистой, стерильной квартиры начали медленно блекнуть, словно старое фото, оставленное на солнце. Холодный свет ноябрьского дня за окном стал густеть, приобретая совершенно иной оттенок.

Это имя — Ди — вскрыло в его памяти пласт, который он старательно замуровывал годами. Он строил эту стену из сотен тренировок, из тонн поднятого железа, из этой самой идеальной чистоты в квартире. Он думал, что стал крепостью. Но оказалось, что достаточно двух слогов, чтобы вся его броня осыпалась пеплом.

Глава 2

— Я буду называть тебя Ди.

Голос Юлиет прозвучал почти шепотом, но в гулком фойе Колледжа искусств он отозвался колокольным звоном. Они стояли у подножия огромной парадной лестницы. Вокруг них, обгоняя друг друга, проносились студенты, слышался грохот захлопывающихся дверей и далекие, обрывистые звуки распевающихся вокалистов. Но здесь, в радиусе вытянутой руки, время словно загустело.

Алдо, тогда еще второкурсник, худощавый и жилистый, вцепился в ремень своего футляра с трубой. Он был довольно спортивным для музыканта — сказывались утренние пробежки, которые помогали держать дыхание, — но перед этой темноволосой девушкой вся его уверенность рассыпалась. Она была совсем не похожа на местных: в ней чувствовалась иная порода, иная свобода движений.

— Почему Ди? — выдавил он, глядя на неё снизу вверх, так как она уже успела подняться на первую ступень мраморной лестницы.

— Мое имя — Алдо.

Юлиет слегка наклонила голову, и на её лицо упал свет из высокого окна фойе. Ах, какие у неё были глаза! Слишком голубые, чтобы казаться реальными. Как будто кто-то разбавил густой кобальт каплей лазурита и добавил блик чистого серебра.

Взгляд — прямой, без заискивания, но с тем самым намеком на улыбку в уголках зрачков, который заставлял сердце Алдо сбиваться с ритма.

— Алдо — это слишком твердо, — мягко произнесла она. — Как камень, который падает в воду. А Ди… в нем есть воздух. Есть пространство для звука. Я слышала, как ты играешь, Ди. Твоя труба не терпит тяжелых имен.

Её акцент — едва уловимый, мягкий — выдавал в ней чужестранку.

— Ты не здешняя, — наконец обрел он дар речи. — Откуда ты?

— Я из Нидерландов. Приехала к вам учиться, у меня здесь тетя живет.

Глава 3

Прошло несколько месяцев с той первой встречи у лестницы. За это время мир Алдо изменился. Осень наступила, но город сопротивлялся ей. Это был старинный город героев и воинов, зажатый меж гор, и его скверы еще не сдавались холоду. Деревья стояли с зелеными, полными жизни листьями, а трава на набережной не собиралась желтеть, будто тоже знала цену сопротивлению.

Они сидели на лавочке у реки. Вода несла свои спокойные воды мимо, а Алдо рассказывал Юлиет историю города — не ту, что в учебниках, а ту, что шептали стены старых зданий. Он говорил о доблести, о прошлом, а она слушала, прислонившись к его плечу.

Между ними, на деревянной скамейке, лежала плитка шоколада в ярко-желтой обертке. Так было всегда. Каждый раз он приносил ей эту шоколадку — их талисман, их символ, который своим солнечным цветом напоминал об их отношениях в этом сером городе.

Алдо договорил фразу о каком-то древнем герое и вдруг резко встал.

— А давай потанцуем?

Юлиет удивленно и с интересом взглянула на него. Ее голубые глаза сияли в лучах осеннего солнца.

— Здесь? Вокруг же столько людей! Да и как танцевать без музыки? Алдо рассмеялся — этот звук она слышала нечасто.

— А зачем нам музыка, если я рядом с тобой? У меня внутри звучит целый оркестр.

Он протянул ей руку, и как только их пальцы переплелись, потянул ее за собой в центр набережной. Он не был профессиональным танцором, но в нем просыпалась та энергия, которую он обычно вкладывал в трубу. Параллельно он напевал звучную, быструю мелодию, кружа ее в танце. Он мягко придерживал ее за талию, его спортивное тело двигалось легко, с неожиданной для его комплекции грацией. Люди вокруг останавливались, улыбались, а для Алдо снова существовала только она.

Он остановился, притянув ее ближе, заглянул в самые глубины ее кобальтовых глаз и громко, на всю набережную, сказал:

— Я тогда буду звать тебя Юю.

Они замерли в сантиметре друг от друга, и время словно остановилось. Их лбы соприкоснулись — лёгкое, почти невесомое прикосновение, будто два крыла бабочки встретились в полёте. В этом безмолвном жесте было больше слов, чем в самых длинных признаниях: тепло кожи, синхронное дыхание, тишина, наполненная невысказанной нежностью.

И снова, уже едва слышно, шепотом, он повторил:

— Буду звать тебя Юю.

Этот момент стал их вечным якорем, их желтой оберткой от шоколада.

Возвращение в настоящее

Воспоминание о тепле её лба и запахе осенней набережной схлопнулось так же внезапно, как и появилось.

Тень Юю растаяла в холодном свете ноябрьского дня 2xxx года. Алдо сидел на своем сером диване, и тишина квартиры теперь не просто звенела — она давила на него всей тяжестью пустых стен.

Он опустил взгляд на свои руки. Те самые тонкие пальцы трубача, что когда-то извлекали из меди нежные звуки и бережно касались талии Юю, исчезли навсегда. Теперь это были огромные, грубые ладони атлета, покрытые жесткими мозолями от рифленой стали грифа. Его предплечья, перевитые венами, казались отлитыми из бетона. Семь лет он день за днем вжимал себя в помост, поднимая немыслимые веса, словно пытаясь этой колоссальной нагрузкой вытеснить из груди остатки воздуха, которым она когда-то дышала.

Он стал тем самым «фундаментом», о котором она говорила у лестницы. Непоколебимым. Мощным. Но внутри этой горы мышц не осталось места для оркестра. Там не было музыки — только глухой стук железа о резиновое покрытие зала.

Алдо медленно положил ложку в пустой контейнер. Звук пластика о пластик прозвучал в мертвой тишине как гром. Телефон в его руке всё еще горел белым светом, а две буквы — Ди — жгли сетчатку глаз.

Семь лет тишины. Семь лет он вытравливал из себя этого «Ди», заменяя его на атлетический панцирь, который не должен был пропускать боль. И вот, одним коротким сообщением она разрушила всё, что он так долго строил.

Он перевел взгляд на кухонную полку. Там, в самом углу, за банками с протеином, едва виднелся выцветший край чего-то ярко-желтого. Его личный, позорный талисман.

Обертка от шоколада, которую он не смог выбросить, как ни старался.

Пальцы Алдо замерли над клавиатурой. Огромные плечи, способные выдержать вес в два центнера, сейчас едва заметно дрогнули под тяжестью одного имени.

Он знал: если он ответит, его стерильный, упорядоченный мир рухнет. Штанга, которая была его единственной опорой, больше не поможет удержать равновесие.

Он глубоко вздохнул, и этот вдох — тяжелый, со свистом — был первым настоящим глотком воздуха за многие годы.

Выбор

Его огромные, грубые пальцы с трудом напечатали одно слово. Автозамена пыталась исправить его на что-то другое, но он пересилил систему, отправив имя, которое не произносил вслух семь лет.

Алдо: «Юлиет?»

Сообщение отправилось. Две синие галочки появились мгновенно. Она была онлайн, ждала.

Секунда. Две. Пять.

Его огромное тело напряглось, каждая мышца была готова к удару, который последует. Он ждал обвинений, проклятий, вопросов…

Ответ пришел.

Юлиет: «Мне казалось ты звал меня иначе!»