16+
САВСВ

Бесплатный фрагмент - САВСВ

Объем:
626 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-9112-4

САВСВ
Невыдуманная история

Посвящается маме

ДЕТДОМ

Лето тысяча девятьсот сорок шестого года, на каждом шагу, куда ни бросить взгляд, напоминало о недавно прошедшей войне. Даже мы, детдомовцы, находящиеся на полном обеспечении государства, ощущали на себе все тяготы того времени. Я уже успел временно побывать в нескольких перевалочных пунктах в разных регионах Украины, на Львовском направлении, но в каких именно, не знаю, по причине своего несмышленого возраста. В свои зрелые годы, я перечитал горы книг, как на исторические, так и на современные темы. Время от времени, мне попадались статьи, повествующие о средних и более древних, далеко ушедших вглубь веков, рассказывающие, о каких-либо, выдающихся, исторических личностях. Меня удивляло, что, описывая, вкратце биографии этих мужей, говорилось, что, у некоторых из них, день рождения или год смерти неизвестны, или указывались приблизительно. И что интересно, в те времена, не велось никаких войн и не происходило, каких-либо глобальных потрясений. Теперь же, после великой отечественной войны, этим никого не удивить. Вот уже прошло более семидесяти лет, как закончилась война, но до сих пор, никто не может мне сказать, ни точной даты, ни месяца, ни даже, года моего рождения. И таких безымянных сирот, как я, учитывая, ту, сложившуюся послевоенную обстановку, по всей стране, набирались десятки, если не сотни тысяч. Дело осложнялось еще тем, что в военную и послевоенную разруху, во вновь образованные, на скорую руку, детские дома, поступали малолетние детишки, не знавшие, не только, своего родства, но даже своего имени. В связи, с создавшимся положением, и неразберихой того времени, в таких сиротских заведениях, в одном из которых я находился, в конце сороковых годов, стали наводить порядки, специально созданными комиссиями. Дело заключалось в том, что многие детдомовцы, особенно младшего возраста, не имели понятия, кто они, откуда родом, какого они племени и где их родители. Учитывая эти обстоятельства, в конце сороковых годов, на местах стали создаваться комиссии, дабы создать каждому детдомовцу официальные, узаконенные документы. Они давали им имена, присваивали фамилии, и, прикидывая, примерно их возраст, заносили в метрику. Все, что записано, например, в моем документе, взято с потолка, на глазок, и шиты грубыми нитками. Но об этом, более детально, в свое время, будет сказано в дальнейшем. Достигнув «серьезного» возраста, в свои семьдесят семь лет, никогда не думал, что когда-то возьмусь за перо. Будучи, уже закоренелым пенсионером, у меня появилась масса свободного времени, и, от нечего делать, стал подумывать, а не взяться ли мне, в самом деле, за описание своих похождений, тем самым, имея цель, скоротать унылую, долгую зимнюю пору. Особенно когда за окном хозяйничает метель, завывает ветер и стоит кромешная темень. Что из этого получится, не знает и сам господь. Эту невыдуманную жизненную историю, начинаю в основном в память о своей маме. Иногда, в кругу друзей-товарищей, которых знаю не один год, сидя за столом, и ведя между собой обычные трепотушки, балагуря о том и сем, иной раз и я, вставляя свое словечко, рассказывал им свои отрывочные «сквозные» эпизоды из своей жизни. Слушая мои побаски, смахивающие, иногда, на вымыслы и анекдоты, в которые, надо признать, мало, кто из них верил, а если кто и верил, то с большой натяжкой, скептически, посматривая в мою сторону, с довольно высокой долей сомнения. Мои друзья, это генерал-майор, Струтинский Иван Васильевич. Защитник Ленинграда, служивший, в пятом дивизионе, сто двадцать восьмой отдельной зенитной бригаде на Пулковских высотах, знающий, не на словах, а на деле, что такое, осадное положение. Награжден, многими орденами и медалями, почетный ветеран города Киева и Украины. Иван Васильевич, имеет научные степени академика казацких войск, а так же, кандидата биологических наук. Это Шевченко Николай Васильевич, майор запаса, артиллерист, прослуживший, на страже нашей Родины, не один год в ракетных войсках. Это Трохименко Виталий Семенович, экономист и преподаватель Киевского университета имени «Вадима Гетьмана», поддерживающий меня во всех своих начинаниях, и, наконец, Потапов Вячеслав Юрьевич, журналист и редактор издательства «Флинт», большой любитель шахмат. Вот, они-то, наслушавшись, моих «анахренизмов», посоветовали мне заняться на досуге этим делом, обрисовать некоторые моменты, со мной когда-то, происходившие. И вот, как видите, начинаю обжигать свой первый «горшок», или, как говорится в той пословице, выпекать свой первый блин. Но, так как, у меня в этом деле, нет никакого профессионализма и опыта, этот блин, может оказаться и в самом деле, неумело сделанным полуфабрикатом. Однако, в данной ситуации, мне вспомнилась еще одна пословица, «взялся за гуж, не говори, что не дюж». И придется мне теперь «строчить» все буквы напрямую, как из пулемета беспрерывно, пока не закончатся «патроны», по причине своей слабой орфографии. Взявшись за перо и создавая этот опус, я не ставил перед собой цель, как показать во всей красе художественное слово. Возможно, мой стиль изложения, предстанет перед вами незамысловатым, простецким, и думается, будет заметно отличаться от привычных норм литературных произведений. Я не писатель и не поэт, так что буду рассказывать просто, без всяких там, затейливых выкрутасов и прикрас, все как оно было в действительности, стараясь излагать все по порядку, правдиво, реально, максимально соблюдая хронологию и последовательность событий. Это повествование будет обрастать горькими, иногда, грустными, порой, смешливыми фактами и раскручиваться, как, и положено, в обычном доморощенном романе. Самое привлекательное, о чем пойдет речь, здесь не будет никакого вымысла. Да и нет мне резона, что-то там сочинять, когда все взято из натуральной личной жизни. Из-за отсутствия опыта, с самого начала, этого рассказа, я по своей наивности, непозволительно открыто, как говорят, «душа нараспашку», стал излагать свои горестные переживания, полностью поддавшись эмоциям и, уж больно откровенно стал выворачивать свою душу наизнанку, позволив себе много лишних душевных импульсов. После некоторого раздумья я убрал эти «излишества», что, собственно говоря, и впредь придерживался этих правил.

Хорошо, что у меня имеется компьютер, намного упрощающий эту непростую задачу. Не имея этого умного помощника, вероятно, я и не взялся бы за это кропотливое и хлопотное дело. Начну с того, что многие наши граждане, заполняя свою анкету, пишут: «Родился там-то, учился, окончил, отслужил, не имею», и на этом, ставят точку. Наши беды с сестрой начались с самого раннего детства, в тяжелом и очень голодном сорок шестом году. Этот послевоенный год, оказался для меня и моей семьи трагическим. Он оставил во мне горький след на всю последующую жизнь и дающий о себе знать, до настоящего времени. Наша семья состояла из трех человек, это я, моя сестра, которая была старше меня на пять лет и наша мама. Проживали мы в районе Шулявки города Киева, недалеко от завода «Большевик» в длинном, потрепанном стихией и временем старом бараке по улице третьей дачной, как впоследствии мне станет известно, была переименована, на улицу Металлистов. Сорок шестой год принес Киеву тяжкие испытания в виде затяжного голода. Наша мама тянула нас из последних сил до последней возможности, а сама медленно, ежедневно, угасала от недоедания. Я же, находясь в пятилетнем возрасте, об этом даже не догадывался. Более подробно, через много лет о тех событиях, мне расскажут в свое время, мамина подруга, соседка по бараку, Костюк тетя Наташа и ее муж дядя Савва. Это они по счастливой, для меня случайности сохранили фотографию нашей мамы, которую я поместил в начале этого рассказа. Еще они сохранили свидетельство, о ее смерти. Эти документы, единственное, что осталось от самого любимого и дорогого мне человека. Из этого свидетельства, я узнал, что наша мама умерла в тридцатилетнем, самом цветущем возрасте. До семнадцати лет, я и не подозревал, мотаясь по нашим необъятным просторам, что существует где-то на белом свете фотография нашей мамы, да еще к тому же, с моей младенческой, глупой, еще не понявшей, в каком мире нахожусь, мордашкой. Говорят, время лечит. Это изречение не для меня. Эта неутихающая тоска и боль о маме неизлечима, она живет во мне до сих пор, и будет саднить до «того» самого последнего срока, будет вечно витать неутешно, как призрак, вокруг нашего дворика, где когда-то стоял наш барак. После смерти мамы, нас с сестрой надолго разлучили, и направили в разные детские дома, и моя жизнь покатилась в холодном, неуютном русле, часто меняя направления, теряясь, не весть, в каких запутанных судьбоносных закоулках. Будучи уже молодым человеком и далеко, в преклонном возрасте, я посетил несколько раз, когда-то бывший свой родной детдом, в котором провел некогда семь лет. Этот детдом, я так же, запечатлел вначале этого рассказа, дабы вы оценили его по достоинству. Рассказывая иногда своим друзьям и товарищам некоторые эпизоды из своей жизни, они не верили мне и, посмеиваясь, говорили, «ну, ты и мастер „заливать“. Но все равно, мол, интересно, так что, давай, „звони“ дальше». Я божился, что это, правда, но они лишь ухмылялись, шутили, по-дружески похлопывая меня по плечу, перемигивались и надо мной подтрунивали. Оно, и понятно, другой раз, прикидывая в уме, далеко ушедшие дни, с трудом верится, что все прошлое, мне не приснилось, что это было на самом деле, и именно со мной. И вот теперь, занявшись делом, в процессе «шлепанья по клавишам», сразу же понял, что за этим занятием, время проходит как-то незаметно и «веселее». Еще заметил, что с настоящим литературным изложением, как художник, я не в ладах. Особенно в прямой речи, пунктуации и прочей замороченной грамматической «чепухенции». Ну, да Бог с ним, этим правописанием. Моя цель не доносить вам свои литературные способности и красноречие, а передать суть тех перипетий, вплетенных, в основном, в мои детские годы.

После кратковременных остановок в некоторых пунктах нашего пути, того же лета, нас, небольшую скомплектованную в Киеве группу ребят, наконец-то, доставили уже на поезде, в мое последнее пристанище, называемое детским домом. Из вагона, нас высаживали какие-то женщины, вероятно, воспитательницы того заведения, в которое нас доставили. Построив на перроне в колонну, они повели нас по слегка извилистой, грунтовой дороге, в противоположную сторону от незнакомого нам городка. Мы шли нестройными рядами и постоянно вертели головами, осматривая новые, доселе нам неведомые места. Со всех сторон, нас окружали, впервые, мной увиденные горы. Это были Карпаты. Сам пейзаж, с непривычки настораживал и в то же время, чем-то притягивал своей необычностью. Вскоре наша группа вошла на мост, под которым проходила железнодорожная ветка. Пройдя еще с полкилометра, мы увидели с правой стороны за металлическим узорчатым забором, красивое двухэтажное здание с выделяющимся куполом над крышей. В самом центре здания, как раз, под этим куполом, красовалась высокая и широкая арка. Пройдя ворота, и обогнув, стоявший на пути, пустой, круглый бассейн, мы попали на место назначения. Как мы обустраивались, этот момент, полностью выскользнул из моей памяти. Обживаясь на новом месте, и знакомясь с данной обстановкой, я узнал, что мы находимся в Закарпатье, Дрогобыческой области, в то время считавшимся областным городом. Что находимся в не бльшом городишке Сколе, и что наш детский дом, номер один, находится в его предместье, так называемом, «Дэмно». Впоследствии, еще я узнал, что этот наш детский дом, бывшее поместье, принадлежавшее когда-то, какому-то барину-помещику, бежавшему за границу во время революции, в смутное, для него время. В том возрасте, в котором мы тогда находились, вряд ли кто из нас карапузиков, мог серьезно осмыслить наши жизненные пертурбации, проблемы нас окружающие, и особо не вникали над зигзагами своих судеб. Мы жили тем днем, в котором находились и особо не задумывались, кто мы, где наши корни и как сюда попали. В тот же день, по прибытию в этот знатный и роскошный особняк, нашу группу, распределили по отрядам, соответствующим нашей возрастной категории. Влившись в новые коллективы, мы тут же, на следующий день, забыли, кто из нас находился в нашем прибывшем сюда отряде. Нас несло по течению, которым управляли тети и дяди, еще глупых, неадекватно, воспринимающих окружающую обстановку, непривыкших еще, к новым условиям, жизненных устоев. С первых же дней, нас новичков, старожилы обзывали индюками, но нам все это, было как-то до лампульки, и если слышали от кого-то эти слова в свой адрес, в ответ мы корчили им зверские рожи, кривлялись и показывали языки. Да и вообще, в этом возрасте, по статусу, мы находились на положении новоявленных головастиков, попавших в чужое болото, смотрели на все проще, не вникая в круговерть, окружающих нас событий и тем более не вдавались в какие-то умозаключения. В этом, еще не состоявшемся возрасте, кто был оторван от привычных норм своей жизни, и, помня их, жили прошлым временем и тем днем, в котором обретались. Попав в новые коллективы, каждый, кто был старше нас, мог дать нам щелчка по носу, или надвинуть панамку до подбородка, ничем, при этом не рискуя. Мы же, желторотики, относились к таким выходкам легко, набирались от них опыта, и тренировались на таких же колобках, каковыми были сами. Особых забот у нас не было, мы были накормлены, одеты, обуты и находились в вполне сносных условиях. Единственно, о чем мы горевали, на первых порах, так это о своей прошлой жизни, болезненно, ностальгируя, о своих родных и близких. Те, кто недавно, расстался, по той или иной причине, со своей семьей, еще помнившие те потрясения, сменившие их привычный уклад жизни. Для меня, например, эта новизна и смена жизненных декораций, в своей необычности, на первых порах отвлекали от грустных дум, заслоняли прошлое, но все равно, даже в этом густом, шумном и непоседливом сборище ребятни, не мешало мне замыкаться и уходить в прошлое. Все то, дорогое и сердцу милое, что находилось в потаенных «архивных» чуланах моей памяти, всплывало, волновало, не давало покоя. К тому же, сама обстановка, среди которой мы находились, не позволяла нам расслабляться, «уходить» от реальности, и зависать на чем-то своем. Находясь среди толчеи, постоянной непрерывной возни, гомонящих «голопузиков», невозможно было сосредоточиться на своих болевых точках, да и воспитатели, в связи, нашей неуклюжести и начального возраста, неотлучно находились при нас.

Лично меня, зная по опыту, и как случалось уже не раз, если попадал в новое незнакомое чуждое мне место, охватывали грусть и отягощающее чувство одиночества. В такие минуты я начинал вспоминать маму, входил в ступор отчуждения и, замыкаясь в себе, начинал истязать себя, тоскуя, о, когда-то, милом, все более отдаляющимся от меня времени. Это чувство, не покидало меня, до тех пор, пока меня что-то не задевало и я на время, отвлекаясь, забывал о своих горестях. Уже на второй день, после нашего прибытия в этот шикарный особняк, обживаясь в незнакомом, непривычном, для меня месте и вышагивая в одиночестве, по утоптанным дорожкам детдомовских владений, начал изучать его довольно обширное подворье. По всей округе нашей новой обители, куда бы ни бросить взгляд, виднелось много ребятни. Одни сидели на лавочках, беззаботно болтая ногами, другие копошились в траве, ловя кузнечиков, третьи, собравшись в стайки, о чем-то оживленно гомонили. Девчонки, считая и что-то приговаривая, прыгали по начерченным на земле квадратикам. Отовсюду, со всех сторон, доносились голоса неумолкающей, неугомонной детдомовской детворы. Я же чувствовал себя отвергнутым, одиноким и обиженным на всех, как тот сыч. Сейчас, вспоминая то время, а это было семьдесят один год назад, мое мышление, надо сказать, по настоящему, только зарождалось. Я жил и мыслил только тем, что меня окружало, и, конечно же, тем багажом, что осталось от прошлой жизни. Можно представить, каков я был в те дни, если пошел в школу, только через полтора-два года. Большую часть того, что мною там виделось и происходило вокруг меня, мое сознание, как кинокамера фиксировало, запечатлевало и раскладывало в памяти по полочкам. Кружа вокруг детдомовских владений, я наконец-то обратил внимание, что с тыльной его стороны, меньше чем за сто метров начиналось подножье, горы, густо поросшей кустарником и темным хвойным лесом. Глядя на эту притягательную невидаль, у меня появилось искушение подняться наверх в густые кущи, но на первых порах, в одиночку, я так и не решился это сделать.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.