Бесплатный фрагмент - Саногенные сказки и истории для детей и подростков

Введение

Когда я начинала собирать эти истории, меня вдохновляло простое наблюдение: дети не слушают наставлений. Они не слышат «так делать нельзя», не запоминают «это важно», не меняются от длинных нотаций. Но они замирают, когда слышат: «Жил-был зайчонок…». И в этой тишине, в этом волшебном «когда-то» случается главное — они начинают чувствовать, переживать, учиться и исцеляться.

Эта книга родилась не в тишине кабинета, а в гуще живой жизни. Каждая сказка, история или притча здесь — это ответ на детский вопрос, решение реальной трудности или мягкая помощь в сложной ситуации. Здесь вы найдете тексты для самых маленьких, которые только знакомятся с миром и своими первыми страхами, и для подростков, которые стоят на пороге взрослой жизни и ищут ответы на экзистенциальные вопросы.

Почему именно сказка? Потому что она говорит с душой на ее родном языке — языке образов, чувств и метафор. Когда мы читаем ребенку про медвежонка, который боялся горшка, он перестает стыдиться своей «аварии». Когда подросток узнает в герое себя, потерявшегося между чужими ожиданиями, он чувствует: он не один. Сказка создает безопасную дистанцию, позволяя прожить трудную эмоцию и найти выход, не травмируя психику.

Эта книга устроена как путеводитель по возрастам. Вы можете читать истории последовательно, а можете искать ту, которая откликается на вызов именно сегодня. В конце вы найдете главу, которая поможет вам самим стать сказочником для своего ребенка. Потому что нет более чуткого терапевта, чем любящий родитель, вооруженный правильным инструментом.

Пусть эти истории станут для вас и ваших детей не просто чтением, а теплым разговором, маяком в трудную минуту и напоминанием о том, что даже самая сложная проблема может быть решена, если подойти к ней с добрым сердцем и мудрой сказкой.

Для детей 2–3 лет (ранний возраст)

Сказка про Мишку и волшебный горшок

В одном лесу, под большой пушистой елью, жил-был медвежонок Миша. У него были мягкие лапки, круглые ушки и маленький хвостик, который смешно шевелился, когда Миша думал.

Миша умел много всего: строить башенки из шишек, топать по лужам (бух-бух-бух!), находить самую сладкую малину и громко-громко чихать, когда солнышко щекотало ему нос.

Но была у Миши одна беда.

Миша боялся горшка.

Да-да, самого обычного горшка, который стоял в углу комнаты. Горшок был синий, с белым мишкой на боку. Очень красивый. Но Мише он казался страшным.

— Мама, он холодный! — говорил Миша, когда мама-медведица предлагала ему сесть на горшок.

— Мама, он скользкий!

— Мама, а вдруг он кусается?

Мама вздыхала, но не ругалась. Она знала: всему своё время.

И вот однажды случилось то, что случается со всеми медвежатами, которые бояться горшка. Миша так увлекся игрой в шишки, что забыл обо всем на свете. А когда вспомнил — было уже поздно.

Штанишки стали мокрыми и холодными. По полу побежал маленький ручеек.

Миша стоял посреди комнаты и ревел. Ему было стыдно. И мокро. И холодно. И очень-очень грустно.

— Мама! — закричал он.

Мама прибежала, обняла его и сказала:

— Ничего страшного, малыш. Это бывает. Сейчас мы всё уберем.

Она переодела Мишу в сухие штанишки, вытерла пол и ушла на кухню — готовить ужин.

А Миша сел в уголок и насупился. Он смотрел на горшок, который стоял на своем месте, и думал: «Вот ты какой! Из-за тебя всё случилось!»

— Ты чего такой грустный? — раздалось вдруг из-под стола.

Миша поднял голову. Это был его друг — зайчонок Прыг. Он забегал в гости каждый вечер, чтобы поиграть.

— Я мокрые штанишки сделал, — прошептал Миша.

— Бывает, — сказал Прыг. — Я тоже раньше делал.

— Раньше? — удивился Миша. — А сейчас?

— А сейчас у меня друг есть, — загадочно ответил зайчонок.

— Какой друг?

— Волшебный, — Прыг подошел к Мишиному горшку и погладил его по боку. — Вот этот самый друг.

Миша вытаращил глаза.

— Это же горшок! Он страшный и холодный!

— А ты потрогай, — предложил Прыг.

Миша подошел и осторожно коснулся горшка лапкой. Горшок был… обычный. Не страшный. Просто пластмассовый и немножко прохладный.

— Он не страшный, — сказал Прыг. — Он волшебный. Хочешь, расскажу секрет?

Миша кивнул.

— Когда ты садишься на горшок, он забирает у тебя все мокрые и грязные дела. А взамен дает сухие штанишки и чистое настроение. Он как друг. Только молчаливый. Но очень верный.

Миша смотрел на горшок с новым интересом.

— А если я опять забуду?

— А ты не забывай, — засмеялся Прыг. — Ты же помнишь, где твой друг стоит? Помнишь. Вот и беги к нему, когда чувствуешь, что пора.

В этот момент Миша почувствовал, что пора. Он посмотрел на Прыга. Потом на горшок. Потом снова на Прыга.

— А вдруг не получится?

— А ты попробуй. Я постою рядом.

И Миша решился. Он подошел к горшку, снял штанишки (немножко запутался в лямках, но справился) и сел.

Сел — и замер.

— Ну как? — спросил Прыг.

— Тепло, — удивился Миша. — Он не холодный!

— Это он тебя греет, — объяснил Прыг. — Друзья всегда греют.

А потом случилось чудо. Самое настоящее. У Миши получилось!

— ПОЛУЧИЛОСЬ! — закричал Миша так громко, что мама прибежала из кухни.

Она увидела Мишу, сидящего на горшке, всплеснула лапами и захлопала в ладоши:

— Миша! Ты молодец! Ты справился!

— Это не я, — сказал Миша, слезая с горшка. — Это мы с другом. С волшебным горшком.

Он погладил горшок по синему боку и прошептал:

— Спасибо, друг.

С тех пор Миша больше никогда не боялся горшка. Иногда он забывал, что пора, — ну и что? Штанишки сушились, пол вытирался, а горшок терпеливо ждал своего маленького хозяина.

А вечером они с Прыгом придумали новую игру: кто быстрее добежит до горшка, когда приходит время. Прыг почти всегда побеждал, потому что у него ножки длинные. Но Миша не обижался. Главное — что теперь у него был настоящий друг.

И не один, а два: зайчонок Прыг и синий волшебный горшок.

Что эта сказка дает ребенку:

После сказки можно поиграть: поставить игрушечный горшок и усаживать на него кукол или мишек, хвалить их, гладить горшок и говорить «спасибо, друг». Это закрепит позитивное отношение без лишних нотаций.

Сказка про Лизу и Великана под кроватью

В одном городе, в самом обычном доме, в самой обычной квартире жила девочка Лиза. Днем она была храбрая-прехрабрая: бегала по лужам, забиралась на самую высокую горку и ни капельки не боялась соседского пса Бобика, хоть он и лаял громко-громко.

Но когда наступал вечер и мама выключала свет, в Лизе просыпался кто-то другой. Маленький, дрожащий, пугливый.

Лиза залезала под одеяло с головой и не дышала. Потому что там, под кроватью, кто-то был.

Она точно знала.

Сначала оттуда доносилось: ш-ш-ш-ш…

Потом: топ-топ-топ…

А иногда даже: У-у-у-у… — тихо, но очень страшно.

— Мама, там кто-то есть, — шептала Лиза.

— Там никого нет, спи, — отвечала мама.

Но Лиза знала: мама просто не слышит. А она — слышит.

Однажды ночью случилось то, что должно было случиться. Лиза лежала с закрытыми глазами и считала до ста, чтобы не думать о страшном. И вдруг услышала совсем рядом:

— Ты не спишь?

Лиза замерла. Сердце ухнуло вниз и забилось где-то в пятках.

— Ты не спишь? — повторил голос. Грубый, низкий, но почему-то… грустный.

Лиза приоткрыла один глаз. В темноте, прямо у кровати, стояло что-то огромное. Лохматое. Светящееся.

— Я — Великан Темноты, — представилось оно. — Я здесь живу. Под кроватью.

Лиза хотела закричать, но крик застрял в горле. Хотела спрятаться под одеяло, но одеяло куда-то сползло. И тогда она сделала единственное, что оставалось, — спросила:

— А чего ты… топаешь?

— Я? — удивился Великан.

— Ну да. Каждую ночь: топ-топ-топ. И шуршишь. И у-у-у-у говоришь.

Великан переступил с ноги на ногу и вдруг засмущался.

— Это я… это я хотел познакомиться, — прошептал он. И от этого шепота у Лизы почему-то пропал страх. Потому что шепот был совсем не страшный, а очень даже робкий.

— Познакомиться? — переспросила Лиза.

— Ну да. Я тут живу уже сто лет. А поговорить не с кем. Вот я и пытался привлечь внимание. То потопаю, то пошуршу. А ты всё боишься и под одеяло прячешься.

Лиза села на кровати.

— А у-у-у зачем?

— Это я стихи читаю, — вздохнул Великан. — Страшные. Думал, так интереснее знакомиться. Но не получается.

Лиза посмотрела на Великана внимательнее. В темноте было плохо видно, но теперь она разглядела, что он вовсе не огромный. Так, чуть выше кошки. И совсем не лохматый — просто у него шерсть торчит в разные стороны, потому что он ее не расчесывает.

— Слушай, — сказала Лиза. — А ты не боишься темноты?

— Я? — удивился Великан. — Я же Великан Темноты! Я сам темнота!

— А чего тогда дрожишь?

Великан замолчал. А потом признался:

— Холодно мне. Под кроватью сквозняк.

Лиза подумала секунду, потом свесилась с кровати и включила маленький ночник, который стоял на полу. Комнату залил теплый желтый свет.

И тут она увидела Великана по-настоящему.

Это был… ну, честно говоря, это был совсем не великан. Это был маленький лохматый зверек с большими глазами, всклокоченной шерстью и съехавшим набок колпачком. Он дрожал, обхватив себя лапами, и смотрел на Лизу с такой надеждой, что у нее сердце сжалось.

— Ты замерз совсем, — сказала Лиза.

— Ага, — кивнул Великан.

— И голодный, наверное?

— Ага, — снова кивнул он. — Я только темноту ем. А она несытная.

Лиза спрыгнула с кровати, подошла к столу, где стояла тарелка с печеньем (мама всегда оставляла на случай, если Лиза ночью захочет есть), взяла одно печенье, самое круглое и шоколадное, и протянула Великану.

— На, ешь.

— Мне? — Великан даже отступил. — Мне никогда не давали… я только пугаю всех, а мне не дают…

— Ешь, — твердо сказала Лиза. — А пугать больше не надо. Будешь со мной дружить.

Великан взял печенье дрожащими лапами, откусил — и вдруг… начал меняться. Шерсть его стала пушистой и мягкой, колпачок превратился в бантик, а сам он стал уменьшаться, уменьшаться, пока не превратился в…

— Котик! — ахнула Лиза.

На полу сидел пушистый серый котенок с большими зелеными глазами. Он доедал печенье и довольно жмурился.

— Мур-р-р, — сказал котенок. — Спасибо. Никто меня никогда печеньем не кормил. Я теперь всегда буду с тобой. Темноту сторожить, чтобы она не страшная была, а просто темная. И теплая.

Лиза взяла котенка на руки, забралась с ним в кровать и укрылась одеялом. Котенок свернулся клубочком у нее под боком и замурчал.

Спать было тепло и совсем не страшно.

Утром Лиза проснулась и первым делом заглянула под кровать. Там было пусто. Только маленький серый котенок сидел на коврике и смотрел на нее зелеными глазами.

— Ты мне приснился? — спросила Лиза.

— Нет, — ответил котенок. — Я правда. Я теперь всегда буду. Если ты не против.

— Не против, — улыбнулась Лиза.

С тех пор у Лизы появился лучший друг. Днем они играли, а ночью котенок сворачивался клубочком у нее в ногах и охранял сон. А если Лиза просыпалась от какого-нибудь шороха, котенок открывал один глаз и говорил:

— Спи, это ветер. Или мышь. Или просто темнота шуршит. Не бойся, я рядом.

И Лиза больше не боялась. Потому что знала: под кроватью теперь не Великан, а друг. И никакая темнота не страшна, когда есть с кем ее встретить.

Что эта сказка дает ребенку:

После сказки можно:

— Нарисовать своего «Великана» — каким ребенок его представляет, а потом превратить его в смешного или милого.

— Положить под кровать «охранника» — любую игрушку, которая будет «сторожить сон».

— Придумать ритуал — перед сном говорить: «Кто там под кроватью? А, это мой хранитель! Спокойной ночи».

— Если страх темноты сильный, можно оставить маленький ночник и объяснить: это чтобы Великан не мерз и видел, куда идти.

Сказка про Сонного Эльфа и Подушку-обидушку

В одном городе, в самом обычном доме, жила девочка Алиса. Днем она была веселая и шумная: бегала, прыгала, смеялась, иногда ссорилась, иногда мирилась. А вечером, когда наступало время спать, в ее комнату приходили… обиды.

Они приходили тихо, садились на край кровати и начинали шептать:

— А помнишь, как Ваня не дал тебе машинку?

— А помнишь, как мама не разрешила мультик?

— А помнишь, как ты упала и коленку ушибла?

Алиса ворочалась, вздыхала, не могла уснуть. Обиды сидели на подушке, топтались по одеялу и никак не хотели уходить.

Мама приходила, гладила по голове, поправляла одеяло, но обиды были невидимые — мама их не видела. Только Алиса их чувствовала.

И вот однажды, когда Алиса снова лежала с открытыми глазами и обиды кружили вокруг, в комнате что-то изменилось.

Стало тихо. Очень тихо. А потом на подоконнике зажегся маленький огонек.

Алиса прищурилась и увидела: на подоконнике сидит кто-то маленький. С крылышками, как у стрекозы, и в смешном колпачке с кисточкой.

— Ты кто? — прошептала Алиса.

— Я Сонный Эльф, — ответил малыш. — Я помогаю детям засыпать. Вижу, у тебя тут обиды разгулялись?

Алиса кивнула. Эльф спрыгнул с подоконника, подлетел к кровати и сел на край, свесив ножки в смешных башмачках.

— Это потому что у тебя нет подушки-обидушки, — сказал он важно.

— Чего? — не поняла Алиса.

— Подушки-обидушки. Специальной подушки, куда можно сложить все обиды, чтобы они не мешали спать.

Эльф покопался в своем рюкзачке (а рюкзачок был размером с наперсток, но в нем помещалось все на свете) и достал… маленькую подушечку. Прямо как настоящая, только крошечная.

— Держи. Это для тебя. Настоящая подушка-обидушка будет побольше, но сначала надо научиться.

Алиса взяла подушечку. Она была мягкая и пахла лавандой.

— И что с ней делать?

— А теперь слушай, — сказал Эльф. — Каждый вечер, когда ложишься спать, ты берешь свою подушку-обидушку и шепчешь ей все, что за день случилось плохого. Все обиды, все огорчения, все, что не понравилось. Она все выслушает, ни за что не осудит.

— А потом?

— А потом есть два способа. Можно сильно-сильно ее обнять — тогда обиды превратятся в сны. А можно… — Эльф хитро прищурился, — можно бросить ее в угол! Со всей силы! Чтобы обиды разбились!

Алиса засмеялась:

— Разбились?

— Ну да. Подушка мягкая, ничего ей не сделается, а обиды — они хрупкие, как стеклянные шарики. Упадут и рассыплются. Попробуем?

Алиса подумала и сказала:

— У меня сегодня Ванечка машинку не дал. И мама мультик не разрешила. И коленка болит.

Она взяла подушечку, прижала к губам и прошептала:

— Ванечка, ты жадина. Мама, ты несправедливая. И коленка, перестань болеть.

Потом посмотрела на Эльфа.

— А теперь?

— А теперь выбирай: обнять или бросить?

— Бросить! — решительно сказала Алиса.

И со всей силы запустила подушечкой в угол.

Подушечка мягко шлепнулась об стену и упала на пол. А Алисе вдруг стало легко-легко. Как будто кто-то снял с нее тяжелый рюкзак.

— Чувствуешь? — улыбнулся Эльф. — Обиды ушли. Они теперь в углу лежат, отдыхают. А завтра утром ты подушечку подберешь, и она снова будет пустая, готовая новые обиды собирать.

— А если я обниму? — спросила Алиса.

— Тогда обиды превратятся во что-то хорошее. Иногда обижаться не на что, просто грустно. Тогда лучше обнять — и обиды станут добрыми снами.

Эльф встал, поправил колпачок и достал из рюкзачка еще одну подушку. Большую, пушистую, чистую.

— А это для сладких снов. Ложись.

Алиса легла, положила голову на новую, чистую подушку. Она пахла небом и чем-то очень спокойным.

— А ты придешь завтра? — спросила она.

— Каждый вечер, — кивнул Эльф. — Я всегда прихожу к тем, кто умеет прощаться с обидами.

Он взмахнул крылышками, погасил огонек на подоконнике и растаял в темноте.

Алиса закрыла глаза. Обиды не приходили. В комнате было тихо и тепло. И сон пришел сам собой — легкий, как облако, и добрый, как улыбка мамы.

Как превратить сказку в ритуал

Что дает этот ритуал

Важно помнить

— Не оценивайте обиды ребенка («это ерунда», «не стоило обижаться»). Для него это серьезно.

— Если ребенок не хочет говорить — не заставляйте. Подушка может послушать молча.

— Со временем ребенок научится сам проводить этот ритуал, без вашей помощи.

— Если обида очень сильная, можно повторить ритуал или добавить рисование обиды.

Сказка про бельчонка и мамину работу

В одном лесу, на самой высокой сосне, жила беличья семья: папа Белка, мама Белка и маленький бельчонок Шустрик.

Шустрик был очень шустрым — как все бельчата. Он прыгал по веткам, собирал шишки, дразнил соседских дятлов и мог за пять минут найти самый вкусный орех во всём лесу.

Но было одно время дня, которое Шустрик не любил.

Утро.

Потому что утром мама куда-то уходила.

Она надевала свой красивый фартук с кармашками, целовала Шустрика в носик и говорила:

— Я на работу, малыш. К вечеру вернусь.

И уходила.

А Шустрик оставался с папой.

— Куда мама уходит? — спрашивал он.

— На работу, — отвечал папа.

— А что такое работа?

— Ну… это где взрослые делают взрослые дела.

— А какие дела?

— Разные, — улыбался папа.

Шустрик не понимал. Какие такие взрослые дела? Почему их нельзя делать дома? И главное — почему мама уходит одна, без него?

Он сидел на ветке, смотрел в ту сторону, куда ушла мама, и думал: «Наверное, она там играет без меня. Наверное, там весело, а меня не берут. Наверное, она меня больше не любит».

К вечеру мама возвращалась. Усталая, с веточками в хвосте, но улыбающаяся. Она обнимала Шустрика, целовала его в макушку и говорила:

— Как я соскучилась, мой хороший!

Но Шустрик всё равно грустил по утрам.

И вот однажды папа сказал:

— Шустрик, хочешь сегодня со мной сходить на одно важное дело?

— Хочу! — закричал бельчонок. — А куда?

— Увидишь. Одевайся теплее.

Они прыгали по веткам долго-долго. Мимо знакомых сосен, мимо ручья, мимо старого дуба, где жила мудрая сова. И наконец вышли к огромной-преогромной сосне. Такой высокой, что верхушка упиралась в облака.

— Это Беличья школа, — сказал папа. — Здесь учатся маленькие бельчата.

Шустрик заглянул в дупло и ахнул.

Там, внутри, сидела… МАМА!

Вокруг неё сидели бельчата — целая куча! Маленькие, как Шустрик, и ещё меньше. Мама показывала им, как считать орешки: «Один орешек, два орешка, три…» А потом брала мышку и лечила её — приматывала листиком, чтобы мышка не болела.

— Это твоя мама работает, — шепнул папа. — Она учит бельчат считать и лечит больных мышат. У неё очень важная работа. Без неё маленькие бельчата не научатся считать, а мышки будут болеть.

Шустрик смотрел во все глаза. Мама была такая красивая, такая важная, такая… НАСТОЯЩАЯ. Она не играла — она правда работала. Помогала другим.

— А она нас видит? — спросил Шустрик.

— Не сейчас, — ответил папа. — Когда работаешь, нельзя отвлекаться. Но вечером она придёт домой, и вы увидитесь.

Они тихонько ушли, чтобы не мешать.

Вечером мама вернулась уставшая. Хвостик опустился, лапки устали. Но когда она увидела Шустрика, глаза её засветились.

— Мой малыш! — она обняла его. — Как прошёл твой день?

— Хорошо! — сказал Шустрик. — А я знаю, где ты была!

— Где?

— Ты маленьких бельчат учила! И мышек лечила!

Мама удивилась:

— А ты откуда знаешь?

— Мы с папой приходили! Я видел! Ты такая… такая важная! Ты работаешь!

Мама улыбнулась и прижала его крепче:

— Самая важная моя работа — быть твоей мамой. Но пока ты немножко подрастаешь, я помогаю другим малышам. А вечером всегда возвращаюсь к тебе.

Они сели пить чай с малиной. Самый вкусный чай на свете. Потому что вместе.

А утром, когда мама снова собралась на работу, Шустрик сказал:

— Мам, иди. Там бельчата ждут. И мышки больные. А вечером приходи — я тебе свой новый орех покажу!

И мама пошла. Спокойно и счастливо. Потому что знала: дома её ждут, любят и понимают.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Сходить на «экскурсию» — если есть возможность, показать ребёнку, где работает мама или папа. Если нет — рассказать подробно, нарисовать.

— Поиграть в «работу» — пусть ребёнок будет «мамой на работе», а игрушки — теми, кому он помогает.

— Создать ритуал прощания — например, секретный знак ладошками или поцелуй в носик, который будет означать: «Я вернусь, я тебя люблю».

— Обсуждать вечером — «А что сегодня делали твои бельчата? А кого ты вылечила?»

— Сделать фото мамы на работе — и показывать утром: «Смотри, мама сейчас там, на своей сосне. А вечером придёт».

Важно помнить

— Не говорите: «Не плачь, мама скоро придёт» — лучше: «Я понимаю, что ты грустишь. Я тоже буду скучать. А вечером мы встретимся и обнимемся».

— Не исчезайте тайком — всегда прощайтесь, даже если ребёнок плачет. Так у него формируется доверие: мама всегда говорит правду.

— Возвращаясь, будьте в моменте — отложите телефон, обнимите, побудьте вместе. Качество важнее количества.

Эта сказка не про то, что расставание не больно. Она про то, что расставание — это часть жизни, за которой всегда следует встреча.

Кто там спрятался?

Щенок Тяф жил в конуре под старой яблоней. У него была миска с голубой каёмочкой, рваный мячик, который он любил больше всех новых, и мама, которая пахла тёплой шерстью и молоком.

Больше ему ничего не было нужно.

Тяф не любил новое. Новое пугало. Новое было неизвестным, а неизвестное могло оказаться чем угодно — например, большим лохматым зверем с острыми зубами. Тяф никогда не видел таких зверей, но точно знал, что они существуют. Где-то там, за калиткой.

Поэтому Тяф сидел в своей конуре, жевал рваный мячик и никуда не высовывался.

— Тяф, пойдём погуляем, — звала мама.

— Нет, — отвечал Тяф. — Там новое.

— Тяф, посмотри, какой красивый жук ползёт, — говорила мама.

— Нет, — отвечал Тяф. — Он новый.

— Тяф, к нам гости пришли, — улыбалась мама.

— НЕТ! — кричал Тяф и забивался в самый дальний угол.

Он был храбрым щенком. Просто новое… новое было слишком новым.

Однажды утром, когда Тяф завтракал кашей из своей любимой миски, за калиткой раздалось:

— Тук-тук.

Тяф замер. Каша застряла в горле.

— Там… там кто-то есть, — прошептал он.

— Тук-тук, — повторилось громче.

Тяф заметался. Надо спрятаться! Но куда? В конуре и так мало места. Он юркнул под одеяло, оставив снаружи только дрожащий хвост.

— Тяф, — раздался тоненький голосок. — Это я, Мяу. Я из соседнего двора. Я принёс тебе сметану.

Сметану? Тяф любил сметану. Но вдруг это обман? Вдруг там прячется тот самый лохматый зверь?

— Не верю, — буркнул Тяф из-под одеяла.

— А ты понюхай, — предложил голос.

Тяф принюхался. И правда — пахло сметаной. Настоящей, свежей, деревенской. И ещё — молоком. И ещё — кем-то пушистым и нестрашным.

Он осторожно высунул нос. Потом глаз. Потом ухо.

За калиткой стоял серый котёнок. В лапах он держал плошку с белой густой сметаной.

— Ну что, откроешь? — спросил котёнок.

Тяф подумал. Очень долго. Целых три секунды. А потом лапой отодвинул щеколду.

Калитка открылась.

И оказалось, что за ней — не лохматый зверь. А друг.

На следующий день история повторилась.

— Тук-тук.

— Кто там? — спросил Тяф уже смелее.

— Это я, Кря. Хочешь в лужах поплескаться?

Тяф выглянул в щёлку. На улице моросил тёплый дождь, и во дворе натекли целые озёра. А посреди самого большого озера стоял жёлтый утёнок в смешных красных сапожках.

— Вода мокрая, — осторожно заметил Тяф.

— Для того и нужна, — ответил утёнок.

Тяф подумал ещё раз. Лужи были новыми. Но утёнок казался весёлым. И сапожки у него были замечательные.

Он открыл калитку.

Они плескались до самого вечера. Намокли, вымокли, перемокли, смеялись, падали и вставали. Тяф поймал себя на том, что улыбается.

Вечером пришла мама, отряхнула его, вытерла пушистым полотенцем и спросила:

— Тяф, а ты же боялся нового?

Тяф посмотрел на неё серьёзными глазами:

— Мама, я понял. Новое — это не то, чего надо бояться. Новое — это тот, кого ещё не знаешь. А когда узнаешь — он уже не новый. Он друг.

Мама улыбнулась и поцеловала его в мокрый нос.

С тех пор Тяф не прятался от стука в калитку. Он бежал открывать — вдруг там очередной друг, с которым можно разделить сметану или намочить лапы в самой глубокой луже.

Что эта сказка даёт малышу:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Поиграть в «Тук-тук» — стучать по очереди друг другу, спрашивать «кто там?», придумывать смешных персонажей.

— Поговорить о страхах — «А чего боишься ты? А что может оказаться за этим страхом?»

— Придумать ритуал для смелости — например, глубокий вдох и слова: «Я смелый, я открою, там друг!»

— Нарисовать Тяфа и его новых друзей — чтобы закрепить позитивные образы.

Важно помнить

— Не заставляйте ребёнка сразу «идти и знакомиться». Страх новому — защитный механизм. Уважайте его темп.

— Хвалите за маленькие шаги: «Ты сегодня посмотрел в глазок — какой ты смелый!»

— Ваш собственный пример — лучшее лекарство. Если вы спокойны и открыты новому, ребёнок постепенно научится так же.

Сказка учит: новое — это не всегда страшное. Иногда новое — это друг, с которым весело играть в лужах.

Капризный дождик

В синем небе, на рыхлой серой туче, жил маленький Дождь. У него была мать — большая Туча, медлительная и мудрая, и целый мир внизу, который можно было поливать по своему усмотрению.

Дождь был своенравен.

— Хочу цветы! — командовал он, и мать покорно плыла к клумбам. Капли срывались вниз, и цветы поднимали мокрые головы, благодарные и счастливые.

— Не хочу цветы! — тут же передумывал Дождь. — Хочу дорогу!

Туча вздыхала, разворачивалась, и дождь хлестал по пыльной просёлочной дороге, взбивая пузыри в лужах.

— Не хочу дорогу! Хочу крышу! Громко! Чтоб ка-а-ак!

Туча останавливалась посреди неба.

— Ты не устал? — спросила она.

— Нет! — крикнул Дождь. — Я хочу капризничать! Это моё любимое дело!

И он разревелся. Громко, навзрыд, со всеми своими каплями сразу. Внизу забарабанило по крышам, зашумело в листве, залило тропинки.

А под одной тропинкой, в норке под старой елью, сидел зайчонок. Он надел новые сапожки ровно пять минут назад. Он собирался выйти и показать их всему лесу. Но дождь лил так, что нос нельзя было высунуть.

Зайчонок посидел, подождал. Подождал ещё. Потом посмотрел на свои новые сапожки и заплакал.

— У-у-у, — плакал он. — Почему всегда дождь? Почему именно сегодня?

Дождь услышал этот плач сквозь собственные рыдания.

— Мама, — удивился он. — Кто это там?

Туча посмотрела вниз.

— Зайчонок.

— А чего он плачет?

— Потому что ты плачешь. Ему гулять хочется, а ты льёшь.

Дождь перестал плакать. Он смотрел вниз, на маленькую норку, из которой доносилось всхлипывание, и ему вдруг стало стыдно. И ещё — жалко. Так жалко, что захотелось сделать что-то хорошее.

— А что я могу для него сделать? — спросил он.

— Видишь вон тот огородик? — показала Туча. — Там морковка растёт. Если её полить, она вырастет большая. Зайчата любят морковку.

Дождь кивнул и тихо, стараясь не капризничать, полил огород. Капли падали ровно, спокойно, с любовью.

А когда он закончил, выглянуло солнце. Зайчонок высунул нос, потом уши, потом всего себя. Посмотрел на мокрую, но уже не страшную землю, на свои новые сапожки, на небо — и улыбнулся.

— Спасибо, Дождик! — крикнул он.

И побежал по лужам, разбрызгивая радость во все стороны.

Дождь смотрел ему вслед и чувствовал что-то, чего раньше не знал. Это было лучше, чем капризы. Это было тепло.

— Мама, — сказал он. — А ведь когда делаешь что-то для других, внутри тоже становится хорошо.

— Да, — ответила Туча. — Это называется «любовь». Она начинается там, где заканчиваются капризы.

С тех пор Дождь иногда всё же капризничал — он же был маленьким. Но теперь он всегда слышал сквозь свои слёзы, не плачет ли кто внизу. И если плакал — останавливался.

Потому что чужие слёзы важнее собственных капризов.

Что эта сказка даёт малышу:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Поговорить о последствиях — «А что бывает, когда ты капризничаешь? Кому от этого грустно?»

— Придумать «доброе дело» вместо каприза — например, если хочется кричать и топать, можно вместо этого полить цветы, помочь маме, нарисовать что-то.

— Играть в «Дождик и зайчонка» — пусть ребёнок побудет то тем, то другим, проживёт обе роли.

— Создать ритуал — перед тем как начать капризничать, вспоминать: «А вдруг там кто-то хочет гулять?»

Важно помнить

— Капризы — это не «плохое поведение», а сигнал, что ребёнок устал, голоден, перевозбуждён или не справляется с эмоциями.

— Не стыдите за капризы. Лучше помочь переключиться, обнять, предложить выбор.

— Ваш пример — лучшее лекарство. Если вы умеете справляться со своими капризами, ребёнок научится у вас.

Эта сказка не про то, что капризничать нельзя. Она про то, что после капризов можно остановиться, подумать о других и сделать что-то хорошее. И от этого станет легче всем.

Ладушки для бабушки

У маленькой Машеньки была бабушка.

Не просто бабушка, а самая лучшая на свете. У неё пахло пирожками и чуть-чуть — мятой, потому что она всегда клала сушёную мяту в шкаф с платками. У неё были мягкие руки и тёплые колени, на которых так хорошо сидеть вечером.

И ещё у бабушки была игра.

— Ладушки-ладушки, — начинала бабушка, беря Машенькины ладошки в свои.

— Где были? — подхватывала Машенька.

— У бабушки!

И они хлопали в ладоши, и смеялись, и Машенька чувствовала себя самым счастливым человеком на земле.

Так было всегда.

Но однажды бабушка пришла не такая.

Она вошла в комнату, села на свой любимый стульчик у окна и замерла. Руки положила на колени, смотрела куда-то в одну точку и молчала.

— Бабушка, — позвала Машенька.

Бабушка не ответила.

— Бабушка, давай в ладушки!

Бабушка повернула голову, посмотрела на внучку и улыбнулась, но как-то грустно-грустно.

— Не сегодня, внученька, — тихо сказала она. — Устала я. Целый день пирожки пекла. Руки болят, спина болит. Посижу немного.

И снова уставилась в окно.

Машенька постояла рядом, посмотрела на бабушку. Потом осторожно забралась к ней на колени — бабушка не возражала, только вздохнула тихонечко.

Машенька взяла бабушкины руки в свои маленькие ладошки. Они были такие тёплые, такие родные. И такие уставшие.

И тогда Машенька начала гладить их. Сначала одну, потом другую. Водила пальчиком по бабушкиным морщинкам, согревала дыханием костяшки.

— Бабушка, — прошептала она. — А давай я тебе сама ладушки сделаю?

Бабушка удивлённо посмотрела на неё.

— Ты?

— Я.

Машенька взяла бабушкины ладони и начала хлопать ими по своим. Не сильно, ласково.

— Ладушки-ладушки, — запела она тоненьким голоском. — Где были? У бабушки! А что ели? Кашку! А что пили? Бражку!

Бабушкины руки слушались, хлопали в такт. Сначала неуверенно, потом веселее.

— Шу-у-у, полетели, на головку сели! — закончила Машенька и прижала бабушкины ладони к своей макушке.

Бабушка молчала.

Машенька подняла глаза — и ахнула. Бабушка улыбалась. Не грустно, не через силу, а по-настоящему — как всегда.

— Ой, внученька, — сказала бабушка и прижала Машеньку к себе. — Ой, ты моя золотая. Усталость-то мою как рукой сняло!

— Правда? — обрадовалась Машенька.

— Правда-правда. Твои маленькие ручки — они волшебные. Они лечить умеют.

Они сидели на стульчике у окна, обнявшись, и за окном садилось солнце. Бабушка больше не смотрела в одну точку. Она смотрела на Машеньку и улыбалась.

— Знаешь, — сказала она. — Я всю жизнь тебя утешала. И кормила, и жалела, и ладушки с тобой играла. А сегодня ты меня утешила. И знаешь что?

— Что?

— Это самое лучшее чувство на свете — когда тот, кого ты любишь, заботится о тебе в ответ.

Машенька ничего не ответила. Она просто положила голову бабушке на плечо и закрыла глаза.

Так хорошо было сидеть. Тепло, тихо, по-настоящему.

А на кухне остывали пирожки, и пахло мятой из бабушкиного шкафа, и мир был наполнен любовью — той самой, которая не требует слов.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Поговорить о чувствах — «А когда тебе бывает грустно? А что тебя утешает? А как ты можешь утешить меня/бабушку/папу?»

— Выучить «утешалки» — придумать свои маленькие ритуалы заботы: обнимашки, поглаживания, специальные слова.

— Поиграть в «Ладушки для уставших» — пусть ребёнок «лечит» руки взрослых после работы.

— Нарисовать бабушку — и рассказать, за что ребёнок её любит.

Эта сказка — про самое главное: про то, что даже маленький человек может быть источником утешения. Что забота — это не только то, что получаешь, но и то, что отдаёшь. И что любовь возвращается к нам через тех, кого мы когда-то согрели.

Шапка-невидимка

Медвежонок Мишутка проснулся утром, потянулся всеми четырьмя лапами и сказал:

— Я САМ!

Мама-медведица, которая как раз ставила на стол горшочек с мёдом, обернулась:

— Что — сам?

— Всё сам! — объявил Мишутка. — Одеваться сам. Умываться сам. Кашу есть сам. Я уже большой!

— Хорошо, — кивнула мама. — Одевайся.

И ушла на кухню — помешивать кашу, чтобы не пригорела.

Мишутка остался один. Перед ним лежали штанишки — мягкие, коричневые, с двумя дырочками для лап.

— Подумаешь, — сказал Мишутка. — Штанишки. Я их сто раз надевал.

Он сунул правую лапу в правую штанину — легко. Потом левую лапу… а левая штанина куда-то делась. Мишутка шарил лапой, шарил — нет штанины. Только какая-то тряпочка сзади болтается.

— Ты где? — спросил Мишутка у штанины.

Штанина молчала.

Мишутка дёрнул раз, дёрнул два, завертелся на месте, запутался совсем и чуть не упал.

— Ой-ой-ой! — закричал он.

— Помочь? — раздалось из кухни.

— НЕТ! Я САМ!

Мишутка глубоко вздохнул, закрыл глаза (чтобы лучше думать) и полез в штанины снова. Он крутился, вертелся, прыгал на одной лапе, пока наконец не почувствовал, что обе лапы в штанинах. Правда, задом наперёд, но это уже мелочи.

— Уф, — выдохнул Мишутка и взялся за шапку.

Шапка была чудесная — красная, с пушистым помпоном, связанная бабушкой. Мишутка её очень любил.

Он натянул шапку на голову. Шапка налезла на одно ухо.

— Не так, — сказал Мишутка и потянул её посильнее.

Шапка налезла на второе ухо.

— Вот так хорошо, — обрадовался Мишутка.

Но шапка думала иначе. Она съехала ещё ниже, закрыла один глаз, потом второй, а потом и весь нос.

Стало темно.

— Ой, — сказал Мишутка. — А где все?

Он пошарил лапой вокруг — никого.

— Мама? — позвал он.

Тишина.

Мишутка сделал шаг. Потом ещё шаг. И со всего размаху налетел на стул.

— Ай! — закричал он.

Отскочил в сторону — и врезался в комод.

— Ой! — ещё громче.

Он заметался по комнате, натыкаясь на всё подряд. Стулья разбегались, комоды вырастали на пути, дверь куда-то исчезла.

— МАМА! — заорал Мишутка в полный голос. — МАМОЧКА! Я НИЧЕГО НЕ ВИЖУ! КУДА ВСЕ ДЕЛОСЬ?!

И тут чьи-то тёплые руки подхватили его, приподняли, и шапка легко съехала наверх — сначала открылся нос, потом глаза, потом уши.

Мишутка заморгал.

Перед ним стояла мама. Живая, настоящая, улыбающаяся.

— Ну что, разбойник, — сказала она. — Нашёлся?

Мишутка обхватил её лапами за шею и прижался изо всех сил.

— Мама, — прошептал он. — Ты волшебница?

— Нет, — засмеялась мама. — Просто я рядом.

— Но как ты меня нашла в темноте?

— Ты кричал очень громко, — сказала мама. — Я по голосу нашла.

— А шапка… она специально так? — спросил Мишутка.

— Шапка? Шапка просто шапка. Она не виновата, что ты её слишком сильно натянул.

Мишутка помолчал, обдумывая.

— Мам, — сказал он наконец. — А я думал, я сам всё могу.

— Ты многое можешь сам, — кивнула мама. — Штанишки вон надел. Почти правильно. А шапку чуть-чуть перестарался.

— А если у меня не получается?

— Тогда можно позвать меня. Я помогу.

Мишутка ещё подумал. Потом посмотрел на маму серьёзными глазами:

— А я тебе потом помогу?

— Обязательно, — улыбнулась мама. — Ты мне кашу поможешь есть? А то у меня одной не получается.

— Получается! — засмеялся Мишутка. — Ты просто хитрая, хочешь мою кашу съесть!

— Хочу, — призналась мама. — У тебя вкуснее.

Они пошли на кухню — вместе. Мишутка держал маму за лапу и больше не натыкался на стулья. А на голове у него сидела красная шапка, съехавшая чуть набекрень — ровно настолько, чтобы было видно дорогу.

С тех пор Мишутка иногда говорил «Я САМ!» — и это было правдой. Но иногда он добавлял: «Мам, поможешь чуть-чуть?» — и это было тоже правдой. И ни того, ни другого он не стеснялся.

Потому что быть большим — это не значит делать всё одному. Это значит знать, когда тебе нужна помощь, и уметь её попросить.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Поиграть в «Я САМ» — пусть ребёнок попробует сделать что-то сложное сам, а вы будете рядом, чтобы подхватить, если понадобится.

— Поговорить о помощи — «А когда тебе бывает трудно? А кого ты можешь позвать? А кому ты сам помогаешь?»

— Придумать «секретный знак помощи» — например, поднять руку или сказать «мне нужна лапа», когда становится трудно.

— Нарисовать Мишутку в шапке-невидимке — и придумать, что ещё он мог бы сделать сам, а в чём попросить помощи.

Эта сказка — про самое важное в кризисе трёх лет: не запрещать самостоятельность, но и не оставлять ребёнка один на один с непосильной задачей. Быть рядом, позволять пробовать, ошибаться и просить о помощи — без стыда и страха.

Где спят игрушки?

Вечер пришёл в комнату на мягких лапах.

Сначала он погасил солнце за окном. Потом зажёг в небе первую звезду. Потом тихонько коснулся щеки маленькой Дашеньки.

Дашенька зевнула. Потом ещё раз. Потом потёрла глазки кулачками.

— Пора спать, — сказала мама из коридора.

Дашенька кивнула, но с места не сдвинулась. Она смотрела на свои игрушки, и в глазах у неё было сомнение.

— Мама, — спросила она. — А игрушки? Они же не спят?

— Игрушки? — мама заглянула в комнату. — Игрушки тоже хотят спать. Только им нужна твоя помощь.

Дашенька огляделась.

Мишка сидел на полу, привалившись к ножке стула, и смотрел куда-то в одну точку. Вид у него был такой, будто он ждёт чего-то уже целую вечность.

Кукла Катя лежала под столом, раскинув руки, и платье у неё сбилось куда-то набок.

Кубики — красные, синие, жёлтые — разбежались по всей комнате, как будто их никто никогда не соберёт.

— Мишка, — сказала Дашенька строго. — Ты почему не в кроватке?

Мишка молчал. Он вообще никогда не разговаривал, но Дашенька почему-то ждала ответа.

— Он устал, — тихонько подсказала мама. — Весь день с тобой играл, ни разу не отдыхал. А сам лечь не может.

Дашенька подошла к Мишке, наклонилась, подхватила его под мягкие пушистые лапы и прижала к себе.

— Пойдём, — сказала она. — Я тебя уложу.

Она отнесла Мишку в его коробку — ту самую, где он жил всегда, где на дне лежал мягкий лоскуток, а по краям были нарисованы цветочки. Усадила его ровно, расправила уши, накрыла платочком.

— Спи, Мишка, — прошептала она. — Баю-бай. Я тебе потом приснюсь.

Мишка закрыл глаза. Или, может быть, они у него всегда были закрыты — но сейчас он определённо выглядел счастливым.

Дашенька полезла под стол.

— Катя, — сказала она, вытаскивая куклу за ногу. — Ты чего разлеглась где попало? Там пыль.

Катя смотрела на неё голубыми глазами и не оправдывалась. Дашенька отряхнула её платье, поправила бант и усадила в маленькую коляску — ту самую, с погнутым колёсиком, которую Катя любила больше всех.

— Катенька, закрывай глазки, — сказала Дашенька и покачала коляску.

Коляска скрипнула, но покачалась послушно.

Остались кубики.

Дашенька встала на четвереньки и начала собирать их в кучку. Красный в кучку, синий в кучку, жёлтый в кучку. Один кубик закатился под кровать — пришлось лезть за ним, чуть не застрять, но достала.

Она ссыпала кубики в полотняный мешочек — тот самый, с вышитым мишкой на боку. Затянула верёвочку, завязала бантик.

— А вы, кубики, — сказала она строго, — стройте во сне красивые домики. Чтобы завтра было из чего строить.

Мешочек послушно замолчал, только чуть-чуть перекатился на бочок.

Дашенька оглядела комнату. Мирно спал Мишка в своей коробке. Дремала Катя в коляске. Кубики молчали в мешочке.

И в комнате стало как-то по-другому. Тише. Уютнее. По-настоящему вечерне.

Дашенька вышла в коридор, где стояла мама.

— Мама, — сказала она. — Я всех уложила. Теперь и я могу спать.

Мама улыбнулась и взяла её за руку.

Они пошли в ванную — чистить зубы и умываться. Потом в комнату, где уже была приготовлена кроватка. Дашенька забралась под одеяло сама, только чуть-чуть запуталась в простыне.

Мама поправила одеяло, подоткнула со всех сторон, поцеловала в лоб.

— Спи, доченька, — сказала она. — Ты сегодня была очень заботливой. Игрушкам будут сниться самые лучшие сны. Про то, как ты их любишь.

— А мне? — спросила Дашенька сонным голосом.

— А тебе будут сниться игрушки. И как они тебя любят.

Дашенька закрыла глазки.

В комнате было темно и тепло. Где-то рядом посапывал Мишка, покачивалась Катя, перекатывались кубики в своём мешочке. Все были на месте. Все были укрыты. Все были любимы.

И сон пришёл — мягкий, как мамины руки, и сладкий, как вечерний поцелуй.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Сделать ритуал «укладывания игрушек» ежевечерним — пусть ребёнок сам решает, кому сегодня нужно спать в коробке, кому в коляске, кому в мешочке.

— Говорить от имени игрушек — «Ой, как я устал!», «Спасибо, что уложила меня», «Мне так хорошо спится в моей коробочке».

— Петь колыбельную игрушкам — вместе с ребёнком.

— После того как игрушки «уснули», обратить внимание ребёнка на то, как в комнате стало уютно и спокойно.

Эта сказка — про то, что порядок — это не скучно. Порядок — это способ сказать «я тебя люблю» своему дому, своим вещам, своей маленькой вселенной. И когда всё на своих местах, можно спать спокойно — потому что мир в порядке.

—

Для детей 3—4 года (кризис трех лет)

Как Тимофей перестал кусаться

В одном уютном доме, на мягком диване, жил котёнок Тимофей.

Он был пушистый, рыжий, с белыми носочками на всех четырёх лапах. Он любил бегать за бантиком на верёвочке, пить молоко из синей мисочки и спать, свернувшись клубочком, на маминых коленях.

Но была у Тимофея одна беда.

Иногда внутри него что-то случалось.

Вот, например, строит он башню из кубиков. Старается, язычок высунул от усердия. А башня — раз! — и падает. Не его вина, просто кубики кривые попались. Но внутри у Тимофея сразу поднимается что-то горячее и колючее.

И тогда он… кусает кубик.

Или вот играют они с другом — щенком Дружком. Дружок забирает мячик, хочет тоже поиграть. Тимофей чувствует это горячее и колючее внутри — и кусает Дружка за ухо.

Дружок взвизгивает, убегает. Тимофей остаётся один. Вроде и мячик теперь у него, а играть не с кем.

Однажды Тимофей так разозлился на плюшевого зайца, который не хотел сидеть ровно, что прокусил ему ухо. Насквозь. С ватой внутри.

Заяц посмотрел на него грустными глазами и ничего не сказал. Но с тех пор, когда Тимофей подходил к игрушкам, они почему-то отворачивались.

— Чего вы? — удивлялся Тимофей.

Игрушки молчали.

Он подошёл к мишке. Мишка отвернулся.

Подошёл к лисе. Лиса спряталась под подушку.

Подошёл к зайцу с прокушенным ухом — заяц закрыл глаза и притворился спящим.

— Мама, — спросил Тимофей. — А почему они со мной не играют?

Мама вздохнула:

— Потому что ты их обижаешь. Игрушкам больно, когда их кусают. Дружку тоже больно.

— Но я же не со зла, — насупился Тимофей. — Я просто когда злюсь…

— Знаю, — сказала мама. — Но от этого другим не легче.

Тимофей сел в угол и надулся. Ему было обидно. Он не хотел никого обижать. Оно само как-то получалось.

В этот вечер к ним в гости залетела старая Сова — она жила на чердаке и иногда спускалась поболтать с мамой.

Сова увидела грустного Тимофея, села рядом на спинку кресла и спросила:

— Что случилось, малыш?

— Меня никто не любит, — буркнул Тимофей. — Игрушки не играют. Дружок убегает. Я плохой.

— Ты не плохой, — сказала Сова. — Ты просто не умеешь справляться со своей злостью.

Тимофей поднял глаза:

— А ты умеешь?

— Я старая, — усмехнулась Сова. — Я много чего умею. Хочешь, научу?

Тимофей кивнул.

— Смотри, — сказала Сова. — Злость приходит не сразу. Сначала внутри появляется маленький горячий шарик. Ты его чувствуешь?

— Чувствую, — удивился Тимофей. — Прямо сейчас, немножко.

— Хорошо. Значит, ты уже учишься. Теперь самое главное: когда шарик становится большим и хочется кого-то укусить — надо сделать три вещи.

Сова подняла крыло и загнула первый палец:

— Первое: сильно-сильно сожми кулачки. Вот так, чтобы косточки побелели.

Тимофей сжал.

— Второе: зажмурься изо всех сил. Вот так, чтобы в глазах звёздочки.

Тимофей зажмурился.

— И третье: топни ножкой. Изо всех сил, чтоб пол задрожал. А потом открой глаза и скажи: «Я злюсь!»

Тимофей топнул. Пол и правда дрогнул.

— Я ЗЛЮСЬ! — крикнул он и открыл глаза.

В комнате всё было по-прежнему. Мама улыбалась. Сова кивала. Никто не убежал, никто не обиделся.

— А где злость? — удивился Тимофей.

— Вышла, — сказала Сова. — Через кулачки, через пятку, через крик. Ты её выпустил, но никого не поранил. Молодец.

Тимофей посмотрел на свои лапки. Они были целы. Посмотрел на игрушки. Они смотрели на него с интересом.

— Можно я попробую ещё раз? — спросил он.

— Можно, — кивнула Сова. — Тренируйся.

На следующий день Тимофей снова строил башню. И башня снова упала.

Внутри сразу появился горячий шарик. Тимофей уже открыл рот, чтобы укусить противный кубик, но вдруг вспомнил.

Он сжал кулачки. Зажмурился. Топнул ножкой.

— Я ЗЛЮСЬ! — крикнул он.

Кубик лежал на полу и не двигался. Тимофей посмотрел на него и вдруг понял: кубик не виноват. Он просто кубик. Из него можно построить новую башню.

И Тимофей построил. Даже лучше прежней.

А вечером пришёл Дружок. Он стоял в дверях и не решался зайти.

— Заходи, — сказал Тимофей. — Я больше не кусаюсь. Я теперь по-другому злюсь.

Дружок зашёл. Они играли до самого вечера, и Тимофей ни разу даже не зарычал. А когда внутри появлялся горячий шарик, он сжимал кулачки, зажмуривался, топал ножкой и говорил: «Я злюсь!» — и шарик уходил.

Игрушки перестали отворачиваться. Зайцу с прокушенным ухом мама починила ухо, и он снова стал играть с Тимофеем.

А Сова иногда залетала на чай и спрашивала:

— Ну как, работает мой способ?

— Работает, — гордо отвечал Тимофей. — Я теперь злюсь, но никого не кусаю.

— Молодец, — кивала Сова. — Настоящий кот, который умеет дружить.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Потренироваться — сесть вместе с ребёнком и несколько раз «позлиться» по методу Совы: сжать кулаки, зажмуриться, топнуть, сказать «Я злюсь!»

— Придумать свой способ — может быть, ребёнок захочет добавить что-то своё: например, подпрыгнуть или хлопнуть в ладоши.

— Нарисовать злость — какой она бывает, какая она у Тимофея, какая у самого ребёнка.

— Обсудить — «А когда ты злишься? А что помогает тебе успокоиться?»

— Использовать в моменте — когда ребёнок начинает злиться, напомнить: «А помнишь, как Тимофей? Давай попробуем?»

Эта сказка — про то, что злость не надо подавлять. Её надо выпускать — но так, чтобы никого не ранить. И тогда друзья останутся с тобой, даже когда внутри бушует горячий шарик.

Как Енот научился делиться

В том лесу, где ручей делает петлю, а земляника поспевает раньше, чем в других местах, жил маленький енот. Звали его Тоша.

Тоша был обычным енотом: любопытным, шустрым, с полосатым хвостом, который вечно попадал в краску, когда Тоша рисовал. Он любил бегать по утрам босиком по росе, дразнить сонных барсуков и искать что-нибудь вкусное.

Вкусное он любил больше всего.

И вот однажды он нашёл кое-что, от чего у него перехватило дыхание.

На поляне, в самой густой траве, лежала ягода. Не просто ягода — огромная, размером с Тошину голову, спелая, сочная, красная, как вечернее солнце. Она пахла так, что у енота подогнулись лапы.

Тоша огляделся. Лес молчал. Никто не видел его находки.

— Моя, — прошептал Тоша и прижал ягоду к груди. — Моя-моя-моя.

Он нёс её домой, спотыкаясь о корни, потому что смотрел только на ягоду. По дороге встретил белку.

— Ого, какая ягода! — крикнула белка. — Дай кусочек?

— Не дам, — буркнул Тоша и прижал ягоду крепче.

Встретил зайца.

— Тоша, угостишь? — спросил заяц.

— Не угощу, — ответил Тоша и пошёл быстрее.

Встретил воробья, но даже не остановился.

Дома он положил ягоду на самое видное место, сел напротив и стал смотреть. Ягода была прекрасна. Ягода была совершенна. Ягода была только его.

Тоша откусил кусочек. Ягода была сочной и сладкой. Он откусил ещё. И ещё. И вдруг заметил, что смотрит на ягоду и… ему скучно.

Он попробовал играть с ягодой — покатать её по полу. Ягода катилась, но это было неинтересно. Он попробовал с ней разговаривать — ягода молчала.

Тоша откусил ещё. Ягода была по-прежнему сладкой, но сладость куда-то уходила. Она была какая-то пустая, безрадостная. Тоша жевал и смотрел в окно.

Там, на улице, бегали белка, заяц и воробей. Они играли в догонялки, смеялись, падали в траву. Тоша смотрел на них и чувствовал, что внутри что-то ноет. Не животик — другое место.

Он оставил ягоду на столе и вышел во двор.

На пеньке сидел тот самый воробей, которого он встретил утром. Сидел, нахохлившись, и чистил пёрышки, но как-то вяло, без охоты.

— Ты чего? — спросил Тоша.

— Есть хочется, — пискнул воробей. — С утра не клевал. Зёрнышек нет, ягод нет.

Тоша посмотрел на воробья. Маленький, серый, с грустными глазами. Потом вспомнил про ягоду, которая лежит дома и совсем не радует.

— Подожди, — сказал он.

Он сбегал домой, отломил половину ягоды (самую красивую половину, хотя было жалко) и принёс воробью.

— На. Ешь.

Воробей посмотрел на ягоду так, будто ему подарили крылья. Он клюнул раз, клюнул два, и вдруг — зачирикал. Громко, заливисто, на весь лес. Запрыгал по пеньку, захлопал крыльями, закрутил головой.

— Вкусная! — закричал он. — Самая вкусная ягода в мире! Ты настоящий друг, Тоша! Спасибо!

И Тоша вдруг почувствовал что-то странное. Внутри, там, где до этого ныло, стало тепло. Не как от горячего чая, а иначе — глубже, радостнее, светлее.

— Давай играть? — спросил воробей.

— Давай, — согласился Тоша.

Они носились по поляне до самого вечера. Тоша забыл про ягоду, забыл про то, что половина осталась дома. Он смеялся, падал, вставал и снова бежал.

А вечером, когда стемнело, он вернулся домой, доел свою половину ягоды. И она была самой вкусной в его жизни. Потому что теперь он знал: воробей тоже ел такую же. И чирикал. И прыгал. И был счастлив.

Тоша лёг в свою кроватку, завернулся в хвост и подумал: «Как же я раньше не знал? Делиться — это не когда у тебя становится меньше. Делиться — это когда у тебя становится больше. Больше радости. Больше друзей. Больше всего».

И с тех пор, когда Тоша находил что-то вкусное, он бежал искать воробья. Или белку. Или зайца. Потому что одному вкусно, а с друзьями — вкуснее в тысячу раз.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Обсудить — «А почему Тоше стало скучно с ягодой? А что изменилось, когда он поделился? А что он почувствовал, когда воробей зачирикал?»

— Понаблюдать за собой — «А бывало у тебя такое, что не хотелось делиться? А когда поделился — что чувствовал?»

— Поиграть в «эхо радости» — обращать внимание ребёнка на то, как радуются другие, когда он с ними делится (вниманием, временем, едой, игрушками).

— Не заставлять делиться насильно — чувство собственности священно, особенно в 3—4 года. Ваша задача — показать радость shared happiness, а не заставить отказаться от своего.

Эта сказка — про самое главное открытие в жизни: счастье умножается, когда им делишься. И это не мораль, не правило, не «так надо». Это просто факт, который однажды каждый открывает сам.

Упрямый ослик и волшебное «Потому что»

В одном лесу, на зелёном холме, жил ослик. Звали его Иа.

Ослик был славный: серенький, с длинными ушами и смешной чёлкой, которая вечно падала на глаза. Он любил жевать одуванчики, бегать наперегонки с ветром и слушать, как поют птицы по утрам.

Но была у ослика одна особенность.

На любой мамин вопрос он отвечал одинаково.

— Иа, пойдём завтракать, — говорила мама.

— Нет, не пойду! — отвечал Иа, хотя живот уже урчал.

— Иа, пора умываться, — говорила мама.

— Нет, не буду! — отвечал Иа, хотя щёки были в земле после прогулки.

— Иа, давай наденем шапку, на улице холодно, — говорила мама.

— Нет, не надену! — отвечал Иа и тут же чихал.

Он и сам не знал, почему говорит «нет». Слово выскакивало само, раньше, чем он успевал подумать. Просто выскакивало — и всё.

— Нет, не хочу!

— Нет, не пойду!

— Нет, не буду!

Мама вздыхала, но спорить не любила. Она ждала, когда Иа сам проголодается, сам замёрзнет, сам поймёт. Но ослик упрямился до последнего, а потом ему становилось стыдно.

Однажды вечером Иа сидел на крылечке и смотрел на закат. День был трудный. Он сказал «нет» маме раз двадцать, поссорился с лучшим другом из-за того, что не дал покататься на своей тележке (просто сказал «нет» — и всё), и теперь чувствовал себя очень одиноко.

— Эх, — вздохнул он. — Надоело. А как перестать — не знаю.

И тут на крыльцо опустилась Фея. Самая настоящая — с крылышками, в блестящем платье и с волшебной палочкой.

— Ты чего вздыхаешь? — спросила она.

— Сам не знаю, — буркнул Иа. — Я всё время говорю «нет», а потом самому плохо. А не говорить — не получается.

— Хочешь, я тебе помогу? — улыбнулась Фея.

— Хочу, — кивнул Иа. И тут же добавил: — Нет, не хочу… Ой, опять!

Фея засмеялась:

— Не переживай. Я подарю тебе волшебные слова. Они помогут твоему «нет» стать не вредным, а полезным.

Она взмахнула палочкой, и в воздухе засверкали золотые искры.

— Слова эти — «Потому что». Теперь каждый раз, когда захочешь сказать «нет», добавляй «потому что» и придумывай причину. Любую, самую лучшую, самую интересную. И твоё «нет» перестанет быть просто вредным. Оно станет важным.

Иа хотел спросить, как это работает, но Фея уже растаяла в вечернем воздухе.

Наутро мама заглянула в комнату:

— Иа, пора убирать игрушки.

Иа открыл рот, чтобы сказать своё привычное «нет», и вдруг вспомнил про волшебные слова.

— Нет, — сказал он медленно. — Я не буду убирать игрушки… ПОТОМУ ЧТО…

Он задумался. Игрушки лежали вокруг него кучей — кубики, машинки, деревянные зверушки. И тут его осенило.

— ПОТОМУ ЧТО я строю из них космический корабль! А если убрать, полет прервётся! Мы уже на полпути к Марсу!

Мама замерла в дверях. Потом улыбнулась:

— Ого! На Марс? Это серьёзно. А долго ещё лететь?

— Ещё полчаса, — важно сказал Иа, который вообще не знал, сколько лететь до Марса, но полчаса показались ему подходящим временем.

— Хорошо, — кивнула мама. — Тогда я подожду. Когда вернётесь, уберёте.

И она ушла на кухню.

Иа посмотрел на свои игрушки. Они лежали как лежали, никуда не летели. Но теперь ему почему-то самому захотелось их убрать — чуть позже, когда полёт закончится.

Через полчаса он подошёл к маме:

— Мам, мы прилетели. Можно теперь убирать.

— Давай вместе, — предложила мама.

Они убрали игрушки за пять минут, и Иа вдруг понял, что это было даже весело.

Днём случилась другая история. Мама позвала обедать, а Иа как раз дорисовывал картину для бабушки.

— Иа, иди есть!

— Нет, — начал Иа и тут же добавил: — ПОТОМУ ЧТО я рисую для бабушки подарок! Если я сейчас уйду, краска высохнет неправильно, и солнце получится грустным.

Мама заглянула в комнату. На рисунке и правда светило жёлтое солнце, и оно было совсем не грустным.

— Хорошо, — сказала мама. — Заканчивай солнце, я пока накрою на стол. Придёшь, когда докрасишь.

Иа докрасил солнце, добавил ему лучиков и пошёл есть. Суп был вкусный, а на душе — спокойно.

К вечеру Иа столько раз сказал «потому что», что даже устал. Но странное дело: мама больше не спорила, не уговаривала, не вздыхала. Она слушала его причины и соглашалась ждать. А он, наслушавшись сам себя, почему-то переставал упрямиться и делал то, что нужно.

Перед сном к нему снова прилетела Фея.

— Ну как, работает?

— Работает! — обрадовался Иа. — Я теперь говорю «нет», но мама не ругается. И я сам не злюсь.

— Видишь, — улыбнулась Фея. — Твоё «нет» перестало быть пустым. Оно наполнилось смыслом. А со смыслом можно договориться.

— А волшебные слова навсегда? — спросил Иа.

— Навсегда, — кивнула Фея. — Только теперь они уже не волшебные, а твои. Пользуйся.

Иа закрыл глаза и улыбнулся. Завтра он снова будет говорить «нет» — но теперь это будет честное «нет», за которым стоит что-то важное. А мама поймёт. Потому что она тоже умеет слушать «потому что».

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Поиграть в «потому что» — просить ребёнка объяснять любые свои отказы. Сначала будет трудно, потом войдёт в привычку.

— Показывать пример — сами говорите «потому что», объясняя свои просьбы и отказы.

— Уважать причину — если ребёнок придумал «потому что», постарайтесь принять это, даже если причина кажется глупой. Для него она важна.

— Не злоупотреблять — если ребёнок устал или перевозбуждён, он может не справиться с придумыванием причин. В такие моменты просто будьте рядом и помогайте.

Эта сказка — про то, что кризис трёх лет — это не война, а обучение. Ребёнок учится быть отдельным, учится отказываться, учится объяснять. И если дать ему инструмент, а не бороться, этот период пройдёт мягко и с пользой для всех.

Как медвежонок научился прощать

В лесу, где земляника растёт на южных склонах, а сосны тянутся к самому небу, жили два друга — медвежонок Топтыжка и лисёнок Рыжик.

Топтыжка был большой, неуклюжий, с тёплыми лапами и вечно взлохмаченной шерстью. Рыжик — маленький, юркий, с пушистым хвостом, который вечно мелькал между кустами.

Они дружили с самой весны. Вместе искали сладкие корешки, вместе пугали сонных дроздов, вместе встречали рассветы на старой сосне, упавшей через ручей.

И всё у них было хорошо.

Пока однажды не случилась беда.

Беда была маленькая, пластмассовая, с тремя колёсами и красной кабинкой. Игрушечная машинка. Самая красивая машинка в лесу.

Её нашёл Топтыжка. Он нёс её домой, сияя от счастья. А навстречу — Рыжик.

— Ой, какая! — закричал Рыжик. — Дай покататься!

— Не дам, — сказал Топтыжка и прижал машинку к груди. — Я сам нашёл.

— Ну дай чуть-чуть! — не унимался Рыжик.

— Не дам!

Рыжик дёрнул машинку. Топтыжка дёрнул обратно. Машинка хрустнула. У неё отвалилось колесо.

— Вот что ты наделал! — заревел Топтыжка.

— Это ты наделал! — заверещал Рыжик.

— Уходи!

— Сам уходи!

Топтыжка повернулся и побрёл в одну сторону. Рыжик махнул хвостом и поскакал в другую.

Топтыжка пришёл домой, забился в самый дальний угол и насупился. Машинка с отвалившимся колесом лежала рядом и напоминала о ссоре.

— Ты чего такой хмурый? — спросила мама-медведица.

— Ничего, — буркнул Топтыжка.

— Играть не с кем?

— Не с кем.

— А Рыжик где?

— Нигде.

Мама вздохнула, села рядом и погладила сына по голове:

— Поссорились?

— Ага.

— Из-за чего?

— Из-за машинки. Она сломалась.

Мама посмотрела на машинку, покачала головой:

— Машинку починить можно. А дружбу?

Топтыжка молчал.

— Знаешь, — сказала мама. — Злиться — это нормально. Все иногда злятся. Даже я на тебя иногда злюсь. Но обида не должна жить вечно. Когда злость пройдёт, нужно подойти и сказать… сказать что-то важное.

— Что сказать? — спросил Топтыжка.

— «Я на тебя не сержусь. Давай играть вместе». Или просто протянуть ягодку. Или улыбнуться. Главное — сделать первый шаг.

Топтыжка задумался.

А в это время Рыжик сидел на пеньке и смотрел в одну точку. Ему было грустно. Очень грустно. Он пытался играть сам с собой, но одному было скучно. Хвост не слушался, уши висели, настроение было хуже некуда.

— И зачем я дёрнул эту машинку? — шептал он. — Ну подумаешь, не дал бы покататься, подождал бы…

Он слез с пенька и побрёл куда глаза глядят. И глаза привели его прямо к дому Топтыжки.

Топтыжка в это время вышел на крыльцо. Они встретились взглядами.

Топтыжка хотел сказать те самые слова, которые учила мама. Он открыл рот, набрал воздуху… и слова застряли. Горло перехватило, язык прилип к нёбу.

Он стоял и молчал. Рыжик стоял и молчал.

И тут Топтыжка вспомнил про ягодку. В кармане у него с утра лежала одна-единственная, самая крупная земляничка, которую он нёс бабушке, но по дороге съел все, кроме этой. Самую красивую оставил.

Он достал ягодку. Красную, сочную, душистую. И протянул Рыжику.

Рыжик посмотрел на ягодку. Потом на Топтыжку. Потом снова на ягодку. И вдруг улыбнулся.

— Это мне? — спросил он.

— Ага, — буркнул Топтыжка, глядя в сторону.

— Спасибо…

Рыжик взял ягодку, откусил половину и протянул обратно:

— Давай пополам.

Они съели ягодку вместе. А потом пошли чинить машинку. Колесо прикрутили травинкой, получилось криво, но машинка поехала. И даже веселее, чем раньше.

Вечером Топтыжка сказал маме:

— Мам, я понял. Самое трудное — подойти первым. А самое вкусное — когда улыбаются в ответ.

— И что вкуснее — ягодка или улыбка? — спросила мама.

— Улыбка, — подумав, ответил Топтыжка. — Ягодка кончается, а улыбка остаётся.

С тех пор, если они ссорились (а они ссорились, конечно, потому что без ссор не бывает дружбы), они всегда знали: нужно просто подойти. Протянуть что-то и улыбнуться. И сказать главное — даже если слова застревают, глаза всё скажут сами.

Потому что дружба — это когда после самой большой ссоры ты всё равно идёшь мириться. И знаешь, что тебя ждут.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Обсудить — «А почему Топтыжке было трудно подойти? А что помогло? А что почувствовал Рыжик, когда увидел ягодку?»

— Выучить «мирилку» — простые стихи-мирилки, которые можно говорить после ссоры: «Мирись-мирись-мирись и больше не дерись!»

— Потренироваться — в игре поссориться и помириться, используя слова из сказки.

— Показать пример — если вы поссорились с ребёнком, обязательно миритесь первыми, показывая, что это нормально.

— Создать ритуал примирения — например, «мирительный обнимальчик» или «секретное рукопожатие».

Эта сказка — про самое важное в дружбе: умение прощать и возвращаться друг к другу. Потому что нет ничего грустнее, чем играть одному. И нет ничего радостнее, чем улыбка того, с кем только что помирился.

Ревущий трактор

В большом железном гараже, где пахло маслом и немного бензином, жил маленький синий трактор. Звали его просто — Трактор. Он был хороший, работящий, с большими колёсами и добрыми фарами, которые вечером светили жёлтым тёплым светом.

Трактор возил песок на стройку, помогал перевозить сено для коров и всегда первым приезжал на помощь, если кто-то застревал в грязи.

Но была у него одна беда.

Когда что-то шло не так, Трактор начинал реветь.

Не просто сигналить, а реветь мотором — громко, страшно, на всю округу.

— Р-Р-Р-Р! — ревел он, если колесо попадало в ямку.

— Р-Р-Р-Р! — ревел он, если бензин заканчивался раньше времени.

— Р-Р-Р-Р! — ревел он, когда на заправке была очередь, а он очень спешил.

От его рева птицы разлетались с ближайших деревьев, маленькие машинки в панике прятались под лопухи, а коровы на лугу пугались и разбегались кто куда.

— Ну что ты ревёшь? — вздыхали старые грузовики.

— Не могу иначе, — отвечал Трактор и снова ревел.

Однажды случилась настоящая беда.

Трактор ехал через поле, чтобы отвезти мешок с зерном на мельницу. А на поле после дождя стояла огромная лужа. Трактор думал, что проедет — он же трактор, ему лужи нипочём.

Но лужа оказалась глубже, чем он думал.

Колёса увязли в жиже, мотор захлебнулся, и Трактор застрял. Намертво.

— Р-Р-Р-Р! — заревел он, как обычно.

Но колёса только сильнее увязали.

— Р-Р-Р-Р! — заревел он громче.

Из лужи полетели брызги, но трактор не сдвинулся ни на сантиметр.

— Р-Р-Р-Р!!! — заревел он изо всех сил, так что фары замигали от напряжения.

И вдруг… мотор чихнул, кашлянул и заглох.

Трактор дёрнулся в последний раз и замер. Тишина наступила такая, что было слышно, как падают капли с неба.

Он попробовал завестись — не получается. Ещё раз — молчит. Фары потускнели, колёса обмякли.

Трактор стоял посреди лужи и не мог даже пикнуть. А позвать на помощь — нечем. Горючее кончилось, мотор молчит, фары не мигают.

Он тихо всхлипнул. Но всхлипа никто не услышал.

Мимо по дороге ехал старый мудрый самосвал. Он вёз гравий и мурлыкал себе под нос старую шофёрскую песню. Вдруг видит — стоит в луже синий трактор, фары погасли, вид потерянный.

— Ты чего стоишь? — спросил самосвал, останавливаясь.

Трактор открыл фары (они у него были вместо глаз), посмотрел на самосвал и тихо-тихо, одними губами, прошептал:

— Застрял…

— Что? — не расслышал самосвал. — Громче!

— Застрял… — ещё тише прошептал Трактор. Говорить громче он не мог — охрип от рёва.

Самосвал внимательно посмотрел на него, потом на лужу, потом снова на Трактора. И всё понял.

Он аккуратно подъехал сзади, упёрся мощным бампером в тракторный зад и толкнул. Колёса заскребли по дну, мотор всхлипнул, но трактор выехал из лужи на сухое место.

— Уф, — выдохнул он. — Спасибо…

— На здоровье, — кивнул самосвал. — А чего ты молчал? Проехал бы мимо — не заметил бы.

— Я не молчал, — виновато сказал Трактор. — Я ревел. А потом охрип и заглох.

— Ревел? — удивился самосвал. — А я думал, это гром гремит. Вон туча большая шла. Я и не понял, что это ты.

Трактор опустил фары.

— Слушай, — сказал самосвал, присаживаясь рядом на обочину (тяжело ему было сидеть, но он присел). — Ты пойми простую вещь. Когда ты ревёшь, никто не знает, что тебе нужно. Все думают: ну, гроза, ну, шум, переждём. А когда ты говоришь словами — «Помогите! Я застрял!» — сразу ясно: человеку помощь нужна.

Трактор задумался. Его фары чуть заметно мигали — это он думал.

— А если я не знаю, что сказать? — спросил он.

— Говори что чувствуешь, — пожал кабиной самосвал. — «Мне страшно». «Я злюсь». «Я застрял». «Мне нужна помощь». Слова простые, а работают лучше любого рёва.

С тех пор Трактор старался не реветь.

Получалось не сразу. Иногда хотелось зарычать — так сильно, что мотор начинал вибрировать. Но Трактор вспоминал, как стоял один в холодной луже, как не мог позвать на помощь, как охрип от бесполезного рёва — и сдерживался.

Он глубоко вздыхал, включал фары помягче и говорил:

— Извините, можно я проеду?

— Помогите, пожалуйста, у меня колесо спустило.

— Я злюсь, потому что устал. Можно я постою пять минут?

И случилось чудо. Ему начали помогать. Все вокруг — грузовики, экскаваторы, даже маленькие легковушки — вдруг стали замечать его просьбы. Потому что теперь они слышали не рёв, а слова.

— Какой воспитанный трактор! — говорили про него.

А Трактор улыбался фарами и думал: «Воспитанный не воспитанный. Просто я теперь знаю, что слова лучше. Словами можно всё объяснить. А рёвом — только напугать».

Вечером, когда Трактор уже спал в своём тёплом гараже, ему приснился странный сон. Будто он снова стоит в той луже, но вместо того, чтобы реветь, он спокойно говорит: «Мне нужна помощь». И сразу приезжает сто самосвалов и вытаскивают его.

Проснулся он и улыбнулся.

— Хороший сон, — сказал он сам себе. — Наверное, это мне напоминание. Чтоб не забывал.

И не забывал. Даже когда очень хотелось зарычать.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Обсудить — «А почему трактор охрип? А почему самосвал не понял, что ему нужна помощь? А что помогло потом?»

— Потренироваться — придумать ситуации, когда хочется кричать, и подобрать слова, которые можно сказать вместо крика.

— Поиграть в «помощь» — один ребёнок изображает проблему (застрял, устал, обиделся), другой спрашивает и помогает.

— Ввести правило — «В нашем доме не кричат, а говорят словами. Потому что слова помогают, а крик — нет».

— Напомнить в момент гнева — «Ты сейчас как тот трактор? Давай попробуем сказать словами, что случилось?»

Эта сказка — про то, что крик — это не сила. Сила — в умении объяснить, что с тобой происходит. И когда ты говоришь словами, мир вокруг становится понятнее и добрее.

Чей сегодня день?

Под большой берёзой, в тёплой норке, устланной сухой травой и пухом, жили два зайчонка — старший Пушок и младшая Пушинка.

Пушок был серьёзный, с длинными ушами, которые он важно расправлял, когда думал о чём-то важном. Пушинка — маленькая, круглая, с хвостиком-одуванчиком и вечно любопытным носом.

У них была мама — добрая, быстрая, с ласковыми лапами и тёплым животом, на котором так хорошо было греться вечерами.

И был у них один утренний секрет.

Каждое утро, едва продрав глаза, зайчата хором спрашивали:

— Мама, чей сегодня день?

И мама отвечала:

— Сегодня день Пушка.

Или:

— Сегодня день Пушинки.

В свой день можно было всё. Выбрать, что будет на завтрак — сладкую морковку или сочный капустный лист. Выбрать, какую игрушку взять на прогулку — деревянную тележку или плюшевого лисёнка. И вечером, перед сном, сказать «спокойной ночи» первым, а второй уже повторял.

Это было справедливо. Так они жили всегда.

Но однажды Пушок услышал то, чего слышать не должен был.

Он уже лёг в свою норку и сделал вид, что спит, а на самом деле прислушивался — взрослые всегда говорят что-то интересное, когда думают, что дети уснули.

И мама сказала папе тихо-тихо:

— Пушинка ещё маленькая, ей нужно побольше внимания.

Пушок замер.

Маленькая. Больше внимания. Ей.

Он лежал и смотрел в темноту, и внутри у него что-то переворачивалось. Значит, её любят больше? Значит, теперь её день будет всегда? А он — старший, большой — он что, уже не нужен?

Он зажмурился и попытался уснуть, но сон не шёл.

Утром всё было как обычно. Солнце светило, птицы пели, мама позвала завтракать. Но Пушок проснулся уже другим.

На улице стояли качели — обычные дощечки на верёвках. Пушинка подбежала первая и села. А Пушок подошёл и сказал:

— Слезай. Моя очередь.

— Но сегодня мой день? — удивилась Пушинка.

— Ничей не день. Слезай.

Пушинка слезла, потому что старшего надо слушаться, но глазки у не стали грустными.

В обед мама дала им по морковке. У Пушинки была красная, сладкая, самая красивая. Пушок взял и поменялся — молча, без спроса. Пушинка посмотрела на свою новую морковку — бледную, мелкую — и вздохнула, но ничего не сказала.

А вечером случилось самое страшное. Пушинкин любимый плюшевый лисёнок, с которым она спала с самого рождения, исчез.

Она искала везде: под травой, в норке, на полянке, в маминой корзинке — лисёнка не было.

Пушинка села посреди норки и заплакала. Громко, горько, навзрыд.

Прибежала мама:

— Что случилось, доченька?

— Ли-ли-лисёнок пропа-а-ал! — рыдала Пушинка.

Мама посмотрела на Пушка. Пушок стоял в углу и смотрел в пол.

— Пушок, — тихо сказала мама. — Пойдём со мной.

Они вышли из норки, сели на траву под берёзой. Мама не ругалась, не кричала. Она просто сидела рядом и ждала.

И Пушок не выдержал:

— Это всё она! — выпалил он. — Она маленькая, ей всё можно! Ей внимания больше! У неё всегда день! А я? Я большой, я уже не нужен?

Он топнул лапкой и отвернулся, чтобы мама не видела, что он тоже сейчас заплачет.

Мама помолчала, а потом взяла его на руки, посадила на колени и обняла.

— Пушок, — сказала она. — Ты мой первый. Ты тот, кто научил меня быть мамой. Когда ты родился, я смотрела на тебя часами и не могла поверить, что ты мой. И твой день был каждый день. Просто тогда ты не спрашивал — ты просто был маленький и беззащитный, и я отдавала тебе всё своё время.

Пушок всхлипнул.

— А теперь вы оба растёте, — продолжала мама. — Пушинка маленькая, ей правда нужно чуть больше заботы — пока. Но это не значит, что я люблю её больше. Любовь — она не делится. Она умножается. У меня две руки, и я могу обнимать вас обоих. У меня одно сердце, и в нём хватает места для каждого.

— А дни? — спросил Пушок. — Мне показалось, что у неё всегда…

— Показалось, — улыбнулась мама. — Давай посчитаем.

Она достала из кармана семь гладких камешков, которые всегда носила с собой, и разложила их на траве.

— Вот этот камешек — понедельник. Чей он?

— Пушинкин, — буркнул Пушок.

Мама положила камешек в одну кучку.

— А вторник?

— Мой.

— А среда?

— Пушинкин.

— Четверг?

— Мой.

— Пятница?

— Пушинкин.

— Суббота?

— Мой.

— Воскресенье?

— Пушинкин, — вздохнул Пушок.

Мама развела руками:

— Смотри. Три камешка у Пушинки, три у тебя. И один воскресный — у неё. Всего у неё четыре, у тебя три. Но ты забыл про вчерашний день — он был твой. И про позавчерашний — тоже твой. Если считать неделю, у вас поровну.

Пушок смотрел на камешки и не верил своим глазам. Ему казалось, что у Пушинки целая гора. А на самом деле — просто он не замечал свои дни, потому что всё время смотрел на её.

— Прости, мама, — прошептал он. — Я дурак.

— Ты не дурак, — сказала мама. — Ты просто ревновал. Это бывает. Но ревность проходит, когда видишь правду.

Пушок спрыгнул с маминых колен и побежал в норку. Пушинка всё ещё сидела и всхлипывала, уткнувшись носом в лапки.

— Пушинка, — позвал он.

Она подняла заплаканную мордочку.

— На, держи.

Из-за спины он достал плюшевого лисёнка — того самого, которого утром спрятал под свою лежанку.

— Ой! — Пушинка прижала лисёнка к груди. — Где ты был?

— Заблудился, — буркнул Пушок. — Но я его нашёл.

Пушинка посмотрела на брата. Уши у него были красные, глаза смотрели в сторону, но она вдруг всё поняла. Потому что сёстры всегда понимают, даже когда им по три года.

— Пушок, — сказала она. — Хочешь, я дам тебе лисёнка подержать? Он мягкий.

Пушок удивился. Вместо того чтобы злиться, она предлагала подержать её любимую игрушку.

— Можно? — спросил он.

— Можно, — кивнула Пушинка.

Он взял лисёнка, потискал его и отдал обратно.

— Спасибо, — сказал он. — А завтра мой день. Я разрешу тебе первой выбрать мультик.

— Правда?

— Честно.

Вечером они сидели у мамы на коленях — вдвоём. Пушок справа, Пушинка слева. Мама гладила их по ушам и улыбалась.

— Мам, — спросил Пушок. — А ты правда нас одинаково любишь?

— Правда, — сказала мама. — Только тебя я люблю как первого, а её — как маленькую. Но любовь одна. На двоих.

— А если ещё кто-то родится? — спросила Пушинка.

— Тогда любовь разделится на троих, — засмеялась мама. — И каждому достанется столько же. Потому что любовь — она не вода. Когда делишь — не убывает.

Пушок закрыл глаза и подумал: «Завтра мой день. Выберу кашу с малиной. А послезавтра — её день. Пусть выбирает. Мы же брат и сестра. А это навсегда».

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Поговорить о чувствах — «А бывает, что ты думаешь, будто кого-то любят больше? А как узнать правду?»

— Ввести ритуал «особого времени» — даже 15 минут в день только с одним ребёнком творят чудеса.

— Использовать «камешки счёта» — если дети спорят о справедливости, можно разложить камешки, как мама, и посмотреть.

— Учить благодарности — замечать вслух хорошее в каждом ребёнке каждый день.

— Не сравнивать — «а вот брат у тебя такой молодец» — это яд для детской души.

Эта сказка — про самое главное в семье с несколькими детьми: любовь не надо делить, её надо просто чувствовать. И когда кажется, что кому-то достаётся больше, это только кажется. Потому что сердце у мамы одно, и места в нём хватает на всех.

Серединка

На зелёном холме, где ручей шумно стекает с горы, жили два козлика. Жили они в разных концах холма, паслись на разных лужайках и вообще старались не встречаться. Потому что оба были… ну, скажем так, с характером.

Одного звали Бодайка. Он был крепкий, рогатый, с чёрной бородкой и привычкой доказывать свою правду лбом. Если Бодайка что-то решил — всё, хоть тресни.

Второго звали Упрямка. Он был чуть поменьше, но упрямства в нём помещалось ровно столько же, сколько в Бодайке, просто в более компактной упаковке.

Весь лес над ними посмеивался.

— Опять эти двое упрямятся, — стрекотали сороки.

— Кто кого переупрямит? — хихикали белки.

— Да они скорее усохнут, чем уступят, — вздыхал старый барсук.

И всё бы ничего, да только дороги у них пересекались. В одном месте. На узком мостике через ручей.

И вот однажды утром так и случилось.

Бодайка шёл с одного конца холма — наелся сочной травы и направлялся к ручью попить. Упрямка шёл с другого конца — тоже наелся и тоже хотел пить. Встретились они ровно посередине мостика.

Мостик был старый, деревянный, шириной ровно в одного козлика. Двоим там было не разминуться.

— Пропусти меня! — забодал рожками Бодайка.

— Нет, ты пропусти! — затопал копытцами Упрямка.

— Я первый пришёл! — настаивал Бодайка.

— А я главнее! — стоял на своём Упрямка.

— Ты не главнее!

— Я первый сказал!

— А я первый зашёл!

Они бодались, топали, пыхтели, но никто не уступал. Солнце поднималось всё выше и выше. Сначала оно было над лесом, потом над холмом, потом прямо над головой. Животы у обоих успели переварить завтрак и снова захотеть есть. А они всё стояли.

Мимо пролетали птицы, удивлялись:

— Чего это они?

— Упрямятся, — отвечали другие.

— Долго ещё?

— Кто ж их знает…

Внизу журчал ручей, приглашая попить. Но до воды было не добраться — мостик занят.

И тут на ближайшую ветку села Сорока-белобока. Она славилась тем, что видела всё и знала всё. А ещё она не умела молчать.

— Чего стоите, глупые? — стрекотнула она.

— Он не уступает! — крикнул Бодайка.

— Он первый начал! — крикнул Упрямка.

— А вы пополам идите, — сказала Сорока и засмеялась.

Козлики перестали бодаться и уставились на неё.

— Как это — пополам? — спросил Бодайка.

— Очень просто, — объяснила Сорока. — Оба шагаете навстречу. Доходите до серединки. И расходитесь — кто куда шёл. Ты, Бодайка, в свою сторону, ты, Упрямка, в свою. Только бочками прижмитесь, чтоб не упасть.

Козлики посмотрели друг на друга. Бодайка — на Упрямку. Упрямка — на Бодайку. Они столько времени потратили на споры, что уже и не помнили, зачем шли.

— Попробуем? — осторожно спросил Бодайка.

— Давай, — кивнул Упрямка.

Бодайка сделал шаг вперёд. Упрямка сделал шаг вперёд. Ещё шаг. Ещё. Они встретились ровно посередине, прижались бочками друг к другу, чуть покосились, но устояли.

— Проходи, — сказал Бодайка.

— Проходи, — ответил Упрямка.

И они разошлись. Бодайка пошёл дальше к ручью, Упрямка — на свою сторону холма.

— Работает! — закричали они хором, обернувшись.

Сорока довольно захлопала крыльями и улетела рассказывать новости всему лесу.

С тех пор, если им случалось встретиться на мостике, они не начинали бодаться, а просто смотрели друг на друга и говорили:

— Ну что, давай в серединку?

— Давай.

И расходились миром. Иногда даже кивали друг другу на прощание.

А однажды, когда они встретились на том же мостике и разошлись в серединке, Бодайка вдруг сказал:

— Слушай, а чего мы вообще тогда бодались?

— Не помню, — признался Упрямка. — Наверное, привычка.

— Может, на той стороне вместе попасёмся? — предложил Бодайка. — Там трава вроде сочная.

— Пошли, — согласился Упрямка.

И они пошли пастись вместе. А вечером вместе пошли к ручью — уже не встречаясь на мостике, а просто бок о бок, как старые приятели.

Сорока, увидев это, чуть с ветки не упала:

— Вы чего? Вы же упрямые!

— Мы упрямые, — согласился Бодайка. — Но не дураки.

— Серединку нашли, — добавил Упрямка. — И теперь нам хорошо.

С тех пор в лесу появилась новая поговорка: «Упрямство упрямством, а серединка — дороже».

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Обсудить — «А почему козлики не могли разойтись? А что им помогло? А что такое „серединка“?»

— Поиграть в «мостик» — сделать из бумаги или верёвки «мостик» и учиться расходиться, прижимаясь бочками.

— Ввести фразу-помощник — «Давай найдём серединку» — в ситуациях, когда дети спорят.

— Показать на примерах — когда вы с ребёнком ищете компромисс, говорите: «Мы сейчас как те козлики, давай искать серединку».

— Рисовать «серединку» — на листе бумаги два персонажа с разных сторон, а посередине место встречи.

Эта сказка — про то, что упрямство может быть забавным, но не всегда полезным. Иногда проще и мудрее не бодаться, а найти место, где встретятся оба. И тогда все останутся сыты, довольны и, может быть, даже подружатся.

Как лисёнок свою злость рисовал

В лесу, где сосны упираются в небо, а ручьи звенят на перекатах, жил маленький лисёнок. Звали его Рыжик.

Рыжик был хороший лисёнок: любопытный, быстрый, с пушистым хвостом и острыми ушками, которые всегда ловили самые интересные звуки. Он любил бегать по полянам, играть с друзьями и находить сладкие корешки.

Но было у Рыжика то, о чём он никому не рассказывал.

У него внутри жила злость.

Обычно она спала. Свернувшись клубочком где-то глубоко, она тихонько посапывала и не мешала жить. Но стоило чему-то пойти не так — злость просыпалась.

И тогда начиналось…

Однажды Рыжик играл с любимой машинкой — красной, с чёрными колёсами, самой лучшей машинкой на свете. Он возил её по полу, строил для неё мосты из веточек и даже разговаривал с ней, когда никто не слышал.

И вдруг колесо отвалилось. Просто так, ни с того ни с сего.

Рыжик замер. Внутри что-то шевельнулось. Злость открыла один глаз.

— Не надо, — шепнул Рыжик сам себе. — Починим сейчас…

Но колесо не хотело приделываться обратно. Рыжик нажимал, крутил, дул — бесполезно.

Злость открыла второй глаз.

— Р-р-р, — заворчала она.

Рыжик стукнул машинку об пол — может, так колесо встанет на место? Машинка стукнулась, подпрыгнула и… развалилась на части.

Рыжик смотрел на обломки и не верил своим глазам. А злость внутри уже рычала вовсю.

Прибежала мама:

— Что случилось?

— Машинка сломалась!

— Кто сломал?

— Она сама!

Мама посмотрела на обломки, вздохнула:

— Рыжик, ты же её стукнул. Сами вещи не ломаются.

— Я не стукал! Я чуть-чуть! — закричал Рыжик и заплакал.

А злость внутри стала ещё больше. Потому что плакать было стыдно, и обидно, и машинки жалко, и вообще всё не так.

В другой раз бельчонок не позвал его играть. Рыжик увидел в окошко, как они с зайцем носятся по поляне, хохочут, падают в траву. А его не позвали.

Злость внутри как подпрыгнет!

Рыжик выскочил на улицу, подбежал к бельчонку и толкнул его прямо в лужу. Бельчонок упал, намочил шубку, заплакал. Заяц испугался и убежал.

Рыжик остался один. Гордый сначала, а потом… один. Очень один.

Весь день он просидел на крыльце, глядя, как играют другие. А злость внутри сидела вместе с ним и была довольна.

Вечером пришёл папа. Рыжик сидел в углу и смотрел в одну точку.

— Ты чего такой хмурый? — спросил папа, садясь рядом.

— Ничего, — буркнул Рыжик.

— Не похоже на «ничего». Рассказывай.

Рыжик помялся, потом выпалил:

— Пап, а у тебя внутри злость живёт?

Папа удивился, потом улыбнулся:

— Живёт. У всех живёт.

— И как ты с ней справляешься?

— А я её рисую.

Рыжик поднял глаза:

— Как это — рисую?

— А вот так, — папа встал, принёс большой лист бумаги, краски и кисточку. — Садись. Злись на меня сколько хочешь. Только не лапами, а кисточкой.

Рыжик посмотрел на папу. На белый лист. На краски.

— Не умею я так, — сказал он.

— А ты не думай, как умеешь. Ты просто злись. И рисуй.

Рыжик взял кисточку, макнул в чёрную краску и… провёл первую линию. Резко, сильно, с нажимом. Линия получилась толстая, кривая, злая.

— Ага, — сказал папа. — Вот она. Злость выходит.

Рыжик макнул снова. Ещё линия. Ещё. Потом красная краска — как вспышка. Потом чёрная — колючие загогулины, острые углы, тёмные пятна.

Он рисовал и рисовал, забыв про всё. Кисточка летала по бумаге, краски смешивались, лист становился страшным, чужим, незнакомым.

И вдруг Рыжик почувствовал, что устал. Рука опустилась, дыхание выровнялось.

Он посмотрел на рисунок.

Страшный. Честно слово, страшный. Какие-то монстры, кляксы, чёрные пятна. Ничего красивого.

— Вот это да, — прошептал Рыжик и вдруг… засмеялся.

— Чего ты? — удивился папа.

— Страшный-то какой! — Рыжик смеялся и не мог остановиться. — Это я так злился?

— Ты, — кивнул папа.

Рыжик посмотрел на свои лапы. Потом на папу. Потом снова на рисунок.

— А где злость? — спросил он. — Внутри пусто.

— Вышла вся, — объяснил папа. — В бумагу ушла. Посмотри, сколько её тут. Теперь можно порвать рисунок или оставить — она уже не вернётся.

Рыжик аккуратно сложил страшный лист и спрятал в стол.

— Зачем? — спросил папа.

— На память, — сказал Рыжик. — Чтоб помнить, какая она бывает. И чтоб не бояться.

Вечером они с папой починили машинку. Колесо приклеили, покрасили место слома, и машинка стала даже лучше, чем была.

А на следующий день Рыжик встретил бельчонка.

— Ты на меня злишься? — спросил он.

— Злюсь, — честно сказал бельчонок.

— Понимаешь, — вздохнул Рыжик. — У меня внутри злость живёт. Она просыпается иногда. Я её теперь рисую. Хочешь, покажу?

— Покажи, — заинтересовался бельчонок.

Они пошли к Рыжику домой, он достал из стола страшный рисунок. Бельчонок долго смотрел, потом сказал:

— Сильно.

— Ага, — согласился Рыжик.

— А меня нарисуешь?

— Давай.

Они рисовали вместе до вечера. Уже не злые, а просто так. Для удовольствия.

А когда стемнело, Рыжик подумал: «Злость — это не страшно. Страшно — когда не знаешь, что с ней делать. А я теперь знаю. Я её рисую».

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Завести «лист злости» — большой лист бумаги, где ребёнок может рисовать всё, что хочет, когда злится.

— Обсудить — «А как ты чувствуешь, когда злость просыпается? Где она в теле?»

— Попробовать другие способы — рвать бумагу, мять пластилин, топать ногами, кричать в подушку.

— Не запрещать злиться — важно, чтобы ребёнок знал: злость — это разрешённое чувство. Просто ей нужен безопасный выход.

— Рисовать вместе — когда вы злитесь, показывайте пример: «Я сейчас тоже злюсь, пойду рисовать».

Эта сказка — про то, что злость не враг. Она просто энергия, которой нужен выход. И если дать ей выход безопасно — через рисунок, через крик, через движение — она уходит, оставляя чистый лист и спокойное сердце.

Тихое местечко

На птичьем дворе, где забор покосился от времени, а старая яблоня роняла яблоки прямо в крапиву, жил цыплёнок. Звали его Цыпа.

Цыпа был жёлтый, пушистый, с тоненькими лапками и вечно удивлёнными глазами. Он очень любил свой двор. Здесь было весело всегда.

Утята плескались в большом корыте, поднимая тучи брызг. Гуси важно вышагивали по дорожке, заложив крылья за спину, как генералы. Индюки надувались и краснели, устраивая смешные турниры. Куры квохтали, петух кричал, воробьи дрались из-за крошек.

Цыпа бегал со всеми, клевал зёрнышки, пищал, радовался и чувствовал себя частью этого большого шумного мира.

Но иногда…

Иногда ему становилось слишком.

Слишком громко. Слишком много. Слишком быстро. Всё сразу — крики, брызги, топот, хлопанье крыльев — наваливалось на него, и внутри становилось тесно и тревожно.

Цыпа не понимал, что это. Он просто чувствовал, что хочет спрятаться. Зажмуриться. Заткнуть ушки. Чтобы всё остановилось.

Хоть на минуточку.

Однажды утята затеяли особенно шумную игру. Они плескались в корыте так, что вода летела во все стороны. Брызги попадали в цыплят, те визжали, утята хохотали, гуси возмущённо гоготали, индюки надулись до размеров маленьких воздушных шаров.

Цыпа стоял в самой гуще и чувствовал, что ещё немного — и он лопнет, как индюк. Только не от важности, а от шума.

— Не могу больше, — прошептал он.

И побежал.

Он не знал куда. Просто прочь от этого гама, от брызг, от толкотни. Лапки несли его сами.

Он пробежал мимо курятника, мимо старой телеги, мимо кустов крапивы, обжёгся, но не остановился. И наконец добежал до плетня — самого дальнего, у самого леса.

В плетне была дырочка. Маленькая, незаметная. Цыпа протиснулся в неё и оказался по ту сторону забора.

Там росла высокая трава, пахло мятой и землёй, и было тихо. Очень тихо. Только стрекоза где-то далеко стрекотала — ровно, спокойно, как маленький моторчик.

Цыпа сел на сухую тёплую траву, сложил крылышки и закрыл глаза.

Солнышко грело спинку. Ветерок шевелил пух. Стрекоза стрекотала свою бесконечную песню.

Цыпа сидел и просто дышал.

Он не думал ни о чём. Не бежал никуда. Не пищал. Не играл. Просто сидел.

И вдруг почувствовал, как внутри, там, где было тесно и тревожно, становится просторно и спокойно. Как будто кто-то раздвинул стены и впустил воздух.

А на птичьем дворе тем временем поднялась тревога.

— Цыпа пропал! — закричали утята.

— Где Цыпа? — загоготали гуси.

— Ау, Цыпа! — закудахтали куры.

Мама-курица металось по двору, заглядывала под каждую травинку, звала, кричала — бесполезно. Цыпа как сквозь землю провалился.

Она уже собиралась бежать в лес, когда у самого плетня увидела дырочку, а в дырочку — жёлтый пушистый комочек.

— Цыпа! — закричала она. — Ты здесь?!

Цыпа открыл глаза, потянулся и не спеша, важно, как маленький гусёнок, вышел из дырочки.

— Я здесь, мама, — сказал он.

— Ты чего тут сидишь? Мы обыскались! — мама-курица всплеснула крыльями.

— Я в тихом местечке был, — сказал Цыпа.

— В каком таком местечке?

— Где никого нет. Где можно посидеть одному и отдохнуть от шума. Там утята не брызгаются, гуси не гогочут, и никто не толкается.

Мама-курица удивлённо посмотрела на сына. Потом на дырочку в плетне. Потом снова на сына.

— И что, помогло? — спросила она.

— Ага, — кивнул Цыпа. — Я теперь снова играть хочу. Но немножко попозже.

— А сейчас?

— А сейчас я с тобой посижу.

Мама-курица расправила крыло:

— Залезай. У меня тоже есть тихое местечко. Под крылышком. Там тепло и спокойно. И никто не мешает.

Цыпа залез под мамино крыло, прижался к тёплому боку и закрыл глазки. Сквозь перья пробивался свет, пахло мамой, и было так хорошо, что даже стрекоза затихла, чтобы им не мешать.

С тех пор у Цыпы появился секрет.

Когда на птичьем дворе становилось слишком шумно, слишком много, слишком быстро, он не терпел до последнего. Он просто уходил в своё тихое местечко — за плетень, в траву. Сидел там, смотрел на облака, слушал тишину.

А потом возвращался. И снова бегал с утятами, клевал зёрнышки и радовался. Потому что после тишины радость чувствовалась особенно остро.

Иногда к нему присоединялись другие. То утёнок приходил посидеть молча. То гусёнок заглядывал. Цыпа никого не прогонял, но и не разговаривал. В тихом местечке разговаривать было не обязательно.

А мама-курица иногда говорила другим мамам:

— Мой-то, знаете, тихое местечко себе нашёл. За плетнём. Сидит там, отдыхает душой.

— А это не стыдно — одному сидеть? — спрашивали другие.

— Нет, — отвечала мама. — Это мудро. Когда душа устала, ей надо отдыхать. Как телу — спать. А душа отдыхает в тишине.

И другие мамы задумывались. И может быть, тоже искали свои тихие местечки. Хотя бы под крылышком.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Найти своё «тихое местечко» — пусть ребёнок выберет уголок в доме или во дворе, где можно уединяться, когда устал.

— Договориться о знаке — например, если ребёнок уходит в своё место, его не трогают, пока он сам не выйдет.

— Обсудить — «А когда тебе бывает слишком громко? А что ты чувствуешь, когда устаёшь от людей?»

— Показать пример — расскажите, где ваше тихое местечко и как вы отдыхаете.

— Не пугаться — если ребёнок хочет побыть один, это не значит, что он вас не любит или с ним что-то не так. Это значит, что он учится заботиться о себе.

Эта сказка — про право на тишину. Про то, что даже в самом весёлом празднике можно устать. И что нет ничего стыдного в том, чтобы уйти, посидеть одному, посмотреть на облака — а потом вернуться и снова радоваться жизни. Потому что так отдыхает душа.

Для детей 4–5 лет (средний дошкольный возраст)

Серебряная ниточка

В лесу, где сосны шепчутся с ветром, а ручьи звенят на камешках, жил маленький ёжик. Звали его Боря.

Боря был колючий снаружи, но мягкий внутри — как все ежи. Он любил бегать по тропинкам, собирать грибы на зиму и слушать по вечерам, как папа рассказывает истории про дальние леса и отважных ежей.

Но больше всего на свете Боря любил свой цветок.

Он рос у самого крыльца, под старой яблоней. Маленький, голубой, с жёлтой серединкой. Боря нашёл его прошлой весной, когда цветок только-только проклюнулся из земли.

— Ты мой, — сказал тогда Боря и полил его из листика.

С тех пор они дружили. Каждое утро Боря просыпался, выбегал на крыльцо и здоровался с цветком. Цветок кивал ему голубой головкой и пах так вкусно, что Боря сразу становился счастливым.

Боря рассказывал цветку всё: про свои приключения, про то, как обидно, когда колючки цепляются за ветки, про мечту когда-нибудь увидеть море. Цветок слушал и кивал. А иногда, когда дул ветерок, он протягивал к Боре свои лепестки, и Боре казалось, что цветок его обнимает.

Однажды утром Боря проснулся и, как всегда, побежал к крыльцу.

Цветок лежал на земле.

Голова его поникла, лепестки пожухли, стебелёк сломался. Он был совсем неживой.

Боря сел рядом и заплакал. Сначала тихонько, потом громче, потом в голос. Он плакал так горько, что даже птицы перестали петь.

Прибежала мама, обняла его, погладила по колючкам:

— Боренька, что случилось?

— Цветочек… — всхлипывал Боря. — Мой цветочек… умер.

Мама вздохнула и села рядом. Она ничего не говорила, просто гладила сына и ждала, когда слёзы утихнут сами.

А они не утихали.

Боря не ел, не играл, не бегал по тропинкам. Он сидел у крыльца и смотрел на то место, где раньше рос цветок. Внутри было пусто и холодно. Как будто что-то важное оторвалось и улетело.

На третий день к нему подошёл папа:

— Боря, пойдём прогуляемся.

— Не хочу.

— Пойдём, я покажу тебе кое-что.

Боря нехотя встал и поплёлся за папой. Они прошли через весь лес, мимо знакомых полян, мимо ручья, мимо кустов, где поспевала ежевика, и вышли к огромному старому Дубу. Он рос здесь, наверное, тысячу лет. Его ветки уходили в небо, а корни — глубоко-глубоко в землю.

— Здравствуй, Дуб, — сказал папа.

— Здравствуй, ёж, — проскрипел Дуб. — А это кто с тобой?

— Это мой сын Боря. У него горе.

Дуб склонил ветку пониже и посмотрел на Борю.

— Что случилось, малыш?

— Мой цветок умер, — прошептал Боря. — Он был мой друг. А теперь его нет.

Дуб помолчал. Потом зашелестел листвой — это он думал.

— Боря, — сказал он наконец. — Ты знаешь про серебряные ниточки?

— Про какие?

— У каждого, кто появляется на свет, есть серебряная ниточка. Она начинается вот здесь, — Дуб коснулся веткой своей могучей груди, — и тянется ко всем, кого ты любишь. К маме, к папе, к друзьям… и к цветочкам тоже.

Боря слушал, затаив дыхание.

— Пока ты любишь, ниточка жива, — продолжал Дуб. — Она тянется от тебя к тому, кого ты любишь, и обратно. Вы всегда связаны.

— А когда… когда кто-то уходит? — спросил Боря.

— Когда кто-то уходит, — тихо сказал Дуб, — ниточка не рвётся. Она просто… сворачивается. Понимаешь, она была натянута между вами. А теперь один конец становится свободным. И он сам сворачивается в маленький серебряный клубочек.

— И куда он девается?

— Он уходит глубоко-глубоко. Туда, откуда всё приходит. В землю, в корни, в семена. Чтобы дать силу новым росткам. Чтобы однажды, когда придёт время, из этого клубочка выросло что-то новое.

Боря смотрел на Дуб и пытался представить серебряную ниточку.

— А моя ниточка? — спросил он. — Та, что ко мне от цветочка тянулась?

— Она осталась с тобой, — сказал Дуб. — Навсегда. Она теперь часть тебя. Твоя любовь к цветочку никуда не делась. Она просто стала твоей. Ты будешь носить её в себе всегда.

Боря прижал лапку к груди. Там, под колючками, билось сердце. И вдруг ему показалось, что внутри и правда стало теплее.

— Значит, он не совсем ушёл?

— Не совсем, — улыбнулся Дуб (насколько может улыбаться дерево). — Его тело ушло. А его любовь — осталась. В тебе. В земле, где он рос. В семенах, которые он оставил. Всё, что мы любим, остаётся с нами.

Боря с папой пошли домой. По дороге Боря молчал и думал.

А вечером, перед сном, он вышел на крыльцо. На том месте, где рос цветок, теперь была просто земля. Боря постоял, посмотрел на неё и вдруг заметил рядом маленький зелёный росточек. Крошечный, только-только из земли.

— Папа! — закричал Боря. — Папа, смотри!

Папа вышел, посмотрел и улыбнулся:

— Это новый цветок. Может быть, из того самого клубочка.

— А вдруг это тот же самый? — спросил Боря.

— Может быть, — сказал папа. — А может, его сын или дочка. Но знаешь что?

— Что?

— Твой цветок теперь всегда с тобой. А этот — просто новый друг. Хочешь с ним дружить?

Боря присел на корточки и прошептал росточку:

— Я Боря. А ты расти. Я тебя поливать буду.

Росточек качнулся — то ли ветер, то ли ответил.

Боря лёг спать и впервые за несколько дней заснул спокойно. Ему приснился цветок. Не увядший, а живой, красивый, голубой. И серебряная ниточка между ними. Только теперь она была не натянута, а мягко светилась внутри, у самого сердца.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Обсудить — «А у тебя есть кто-то, кого ты очень любишь? А как ты думаешь, у вас есть серебряная ниточка?»

— Нарисовать — пусть ребёнок нарисует свою серебряную ниточку и тех, к кому она тянется.

— Не бояться вопросов — если ребёнок спрашивает о смерти, отвечайте честно, но мягко, используя образы из сказки.

— Создать ритуал памяти — если кто-то действительно ушёл, можно зажечь свечу, посадить цветок, сказать добрые слова.

— Успокоить — главное, что должен вынести ребёнок: любовь не умирает. Она остаётся с нами.

Эта сказка — про самое сложное, о чём мы боимся говорить с детьми. Но если говорить через такие образы — бережно, метафорично, с верой в продолжение — ребёнок не испугается, а поймёт: смерть — это не конец. Это превращение. А любовь остаётся навсегда.

Самый честный светлячок

В лесу, где по ночам зажигаются тысячи огоньков, жил маленький светлячок. Звали его Сеня.

Сеня был самым обычным светлячком: зелёные крылышки, любопытные глазки и огонёк в хвостике, который загорался с наступлением темноты. Он любил летать над поляной, рисовать светом в воздухе узоры и искать приключения.

Но было у Сени одно качество, которое отличало его от других.

Он был очень честным.

Ну, почти всегда.

Однажды случилась беда.

Мама попросила Сеню отнести кувшин с мёдом бабушке, которая жила на другом конце леса. Кувшин был тяжёлый, глиняный, с красивым рисунком — цветочками и пчёлками. Сеня взял его в лапки, взлетел и отправился в путь.

Он летел над тропинкой, облетал ветки, радовался солнышку и напевал песенку. И вдруг — споткнулся о травинку? зацепился за что-то? сам не понял — но кувшин выскользнул из лапок, полетел вниз и…

Бамс!

Кувшин разбился. Осколки разлетелись в разные стороны, а мёд — золотистый, густой, душистый — растёкся по земле липкой лужицей.

Сеня замер в воздухе. Сердце ухнуло куда-то вниз, к самой земле.

— Ой-ой-ой, — прошептал он.

Первая мысль была: «Мама будет ругаться!» Вторая: «Что же делать?» Третья: «Надо срочно что-то придумать».

Он спустился вниз, посмотрел на осколки, на мёд, на свои липкие лапки и вдруг увидел, как мимо пролетает ветер. Обычный ветер, который всегда шалил в лесу: то ветки качал, то листья срывал, то шляпы срывал с прохожих.

— Ветер! — крикнул Сеня. — Это ты виноват! Ты подул, и я уронил кувшин!

Ветер удивился, хотел возразить, но Сеня уже мчался домой.

Мама встретила его у входа:

— Сеня, а где кувшин? Где мёд для бабушки?

— Это ветер! — выпалил Сеня, глядя в пол. — Он подул, я не удержал, кувшин разбился. Я не виноват.

Мама посмотрела на него внимательно, но ничего не сказала. Только вздохнула и пошла накрывать на стол.

А Сеня забился в самый дальний угол и затих.

И тут он заметил странное.

Его огонёк, который всегда светил ярко и ровно, начал тускнеть. Сначала чуть-чуть, потом всё сильнее. Сеня посмотрел на хвостик — свет горел еле-еле, как маленькая искорка, которая вот-вот погаснет.

— Что это со мной? — испугался он.

Он попробовал зажечься поярче — бесполезно. Попробовал ещё — огонёк только слабел.

В комнате стало темно. Не просто вечерней темнотой, а какой-то особенной, тяжёлой, липкой. Сене стало страшно. Он никогда не боялся темноты, потому что сам был светом. Но сейчас, когда света не было, темнота казалась враждебной и огромной.

— Мама! — крикнул он.

Но мама не услышала. Или он крикнул слишком тихо? Или голос тоже ослаб вместе с огоньком?

Сеня попытался взлететь и понял, что не может. Его тянуло вниз, к земле, как будто к лапкам привязали грузики. Он шёл пешком, спотыкаясь о травинки, натыкаясь на корни, и плакал.

Плакал и не понимал, что происходит.

Он брёл долго. Может, час, может, два. Огонёк почти погас, только крошечная искорка теплилась на кончике хвоста. Сеня уже не видел, куда идёт, и просто переставлял лапки наугад.

И вдруг он услышал голос:

— Сеня? Ты где?

Это была мама.

— Мама! — закричал Сеня изо всех сил. — Я здесь! Я потерялся!

Мама подбежала, подхватила его на руки, прижала к себе.

— Сеня! Я тебя обыскалась! Почему ты не светишься? Почему ушёл так далеко?

И тут Сеня понял, что больше не может держать это в себе. Ложь лежала внутри тяжёлым камнем, давила, не давала дышать, не давала светить.

— Мама, — прошептал он. — Я соврал.

— О чём ты?

— Про кувшин. Ветер не виноват. Это я сам уронил. Я испугался, что ты будешь ругаться, и сказал про ветер. А теперь мой огонёк погас, и я не могу летать, и мне так тяжело, мама, так тяжело…

Он заплакал — громко, горько, навзрыд.

Мама молчала. Она просто гладила его по спинке и ждала, когда слёзы утихнут.

А потом случилось чудо.

Сенин огонёк, который почти погас, вдруг вспыхнул снова. Сначала слабо, потом ярче, потом — ярче прежнего. Свет залил всё вокруг, разогнал темноту, и Сеня увидел мамино лицо — улыбающееся, доброе, родное.

— Мама! — закричал он. — Я свечусь! Я снова свечусь!

— Конечно, — сказала мама. — Потому что ты сказал правду. Ложь — она тяжёлая, Сеня. Она давит на сердце, и свет гаснет. А правда — лёгкая. Как только ты её сказал, камень упал, и свет вернулся.

— Ты не сердишься? — прошептал Сеня.

— За кувшин? — улыбнулась мама. — Кувшин — это просто кувшин. Его можно склеить или купить новый. А вот если бы ты продолжал врать, твой огонёк мог погаснуть навсегда. Вот этого я боялась бы по-настоящему.

Она обняла его крепко-крепко и добавила:

— Спасибо, что сказал правду. Ты у меня самый смелый.

— Самый смелый? — удивился Сеня. — Я же трус, я сначала соврал.

— Смелый не тот, кто никогда не врёт, — сказала мама. — Смелый тот, кто, даже соврав, находит в себе силы признаться. Это гораздо труднее, чем не врать с самого начала. Ты молодец.

Они полетели домой. Сеня летел рядом с мамой и светил так ярко, что все светлячки в лесу оборачивались и удивлялись:

— Смотрите, какой яркий! Это кто?

— Это Сеня, — отвечала мама. — Самый честный светлячок в лесу.

И с тех пор Сеня всегда помнил: ложь — это груз. Она гасит свет. А правда — даже горькая, даже страшная — делает легче и ярче.

И если вдруг случалось соврать (а с кем не бывает?), он находил в себе силы признаться. Потому что знал: мама поймёт. И огонёк не погаснет.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Обсудить — «А почему огонёк погас? А что помогло ему зажечься снова? А как ты думаешь, что чувствовал Сеня, когда нёс в себе ложь?»

— Ввести метафору — «У тебя тоже есть внутренний огонёк. Когда говоришь правду, он светит ярко. Когда обманываешь — может потускнеть».

— Не наказывать за признание — если ребёнок признался в чём-то, обязательно поблагодарите и не ругайте за проступок. Иначе в следующий раз он не признается.

— Говорить о чувствах — «Когда я обманываю, у меня внутри тяжело. А когда говорю правду — легко». Поделитесь своим опытом.

— Хвалить за смелость — «Ты такой смелый, что сказал правду. Это было трудно, но ты справился».

Эта сказка — про то, что правда всегда лучше, даже если она страшная. Потому что правда — это свет. А ложь — тьма. И каждый из нас может выбирать, чем ему светить.

Девочка, которая шептала

В маленькой норке под корнями старого дуба жила мышка. Звали её Валя.

Валя была серенькая, с розовыми ушками и длинным хвостиком, который она всегда аккуратно закручивала, когда садилась. Она была хорошая мышка — добрая, старательная, с большими глазами, в которых светился любопытный огонёк.

Но была у Вали одна особенность.

Она говорила очень тихо.

Нет, не просто тихо — она шептала. Даже когда хотела крикнуть, получался только шепот. Голос у неё был такой тоненький и слабый, что его заглушало всё на свете: шелест листьев, стрекот кузнечиков, даже собственное дыхание.

В школе мышатам было трудно.

Учительница — старая мудрая полёвка — часто спрашивала:

— Валя, выйди к доске, расскажи стихотворение.

Валя выходила, открывала рот и начинала шептать:

— У лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том…

Класс шумел, кто-то точил зубы о парту, кто-то шелестел бумажками, кто-то просто разговаривал. Никто не слышал Валю. Учительница напрягала слух, но даже она разбирала только отдельные слова.

— Хорошо, Валя, садись, — вздыхала она. — Тройка.

А самое трудное было, когда хотелось в туалет.

Валя поднимала лапку. Учительница кивала. Валя вставала и шептала:

— Можно выйти?

Её не слышали. Она стояла, краснела, переминалась с лапки на лапку, а класс жил своей жизнью. Иногда приходилось терпеть до перемены. Иногда не получалось.

Один раз случилась беда. Валя не успела. Сидела потом в мокрых штанишках и плакала от стыда, пока никто не видел.

Она очень переживала. Ей казалось, что с ней что-то не так. Что она какая-то неправильная, не такая, как все.

— Мама, — спросила она однажды вечером, — почему я говорю тихо?

— Потому что ты такая, — ответила мама. — Ты нежная, как первый снег. Твой голос — как ручеёк, его слышно только в тишине.

— А если всегда шумно?

— Значит, надо искать тишину. Или тех, кто умеет слушать.

Валя не совсем поняла, но запомнила.

Однажды случилось то, что случается с мышатами, которые ходят в лес за орехами.

Валя собирала орехи и увлеклась. Она заходила всё дальше и дальше, переходила с полянки на полянку, пока не поняла, что не знает, где находится.

Вокруг был лес. Высокие деревья, папоротники, мох. Ни одной знакомой тропинки.

— Мама! — позвала Валя.

Вышел только тихий шепот. Никто не отозвался.

— Помогите! — позвала она громче, насколько могла.

Шепот утонул в лесном шуме. Ветки качались, птицы перекликались, где-то далеко стучал дятел. Никто не слышал маленькую серую мышку.

Валя села под куст и заплакала. Тихо, как всегда.

— Ты чего плачешь? — раздалось вдруг рядом.

Валя подняла голову. Перед ней висел маленький огонёк. Светлячок.

— Я потерялась, — прошептала Валя. — И никто меня не слышит. Я говорю тихо, и меня никто не слышит.

— А я слышу, — сказал светлячок.

— Ты?

— Я. Я тоже тихий. Меня днём вообще не видно, а ночью я свечусь, но свет у меня маленький, не такой яркий, как у других. Мы с тобой одной крови, тихони.

Валя улыбнулась сквозь слёзы.

— Тебя как зовут?

— Светик. А тебя?

— Валя.

— Очень приятно, Валя. Так ты домой хочешь?

— Очень.

— Это мы можем. Эй, ребята! — позвал Светик.

И вдруг из темноты начали появляться огоньки. Сначала один, потом два, потом десять, потом сотня. Они окружили Валю, и стало светло, как днём.

— Мы проводим, — сказал Светик. — Ты только иди туда, куда мы светим. А если станет страшно, просто шепни — мы услышим.

Валя пошла по светящейся дорожке. Огоньки летели впереди, освещали путь, отгоняли темноту. Она шла и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Она не одна. Её слышат. Её видят. Её ведут.

Через полчаса она вышла к знакомой тропинке, а там и до дома рукой подать.

— Спасибо вам, — прошептала Валя.

— Обращайся, — улыбнулся Светик. — Мы всегда здесь. В тишине. Нас не слышно, но мы рядом.

Он мигнул на прощание и улетел.

Дома мама уже с ног сбилась.

— Валя! Где ты была?! Я обыскалась!

— Я потерялась в лесу, — сказала Валя. — Но меня нашли светлячки. Они привели меня домой.

— Какие светлячки?

— Тихие. Как я.

Мама обняла её и заплакала от радости.

А Валя долго сидела в тот вечер и думала. Она поняла важную вещь: быть тихой — не стыдно. Просто её голос не для всех. Он для тех, кто умеет слушать.

В школе ничего не изменилось. По-прежнему было шумно, и её по-прежнему не слышали. Но теперь Валя знала: есть другие места и другие существа, которые слышат её шепот. И если станет совсем трудно, она всегда может уйти в тишину, где её ждут.

А ещё она научилась одному трюку. Если надо было что-то важное сказать учительнице, она подходила близко-близко, брала её за лапку и шептала прямо в ухо. И учительница слышала.

Оказывается, для этого и нужны уши — чтобы слышать даже тихих.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Обсудить — «А Валя плохая, потому что говорит тихо? А что ей помогло? А ты когда-нибудь чувствовал, что тебя не слышат?»

— Найти способ — если ребёнок застенчив, придумайте вместе, как ему легче общаться: подходить близко, использовать карточки, знаки, шептать на ухо.

— Не заставлять говорить громко — давление только усилит тревогу. Лучше создать ситуации, где ребёнок чувствует себя безопасно.

— Искать «своих» — тихие дети часто хорошо чувствуют друг друга. Помогите ребёнку найти друга с похожим темпераментом.

— Хвалить за то, какой он есть — «Ты у меня такой нежный, такой чуткий. Я тебя слышу всегда».

Эта сказка — про право быть тихим. В мире, где все кричат, трудно сохранить свой тихий голос. Но тот, кто умеет слушать, услышит даже шепот. И всегда найдутся другие тихие, которые поймут и помогут.

Волшебные башмачки

В доме с розовыми ставнями, где по утрам пахло парным молоком и яблочными пирогами, жил поросёнок. Звали его Хрюша.

Был он розовый, круглый, с пятачком, который вечно пах чем-то вкусным, и с хвостиком-закорючкой, дрожавшим от любопытства. Хрюша любил бегать по лужам, валяться в сене и ждать подарков.

Подарки он любил больше всего.

И вот однажды утром на стуле возле его кровати стояла коробка. Перевязанная бечёвкой, с бантиком на крышке. Хрюша мигом слетел с перины, разорвал верёвку, откинул крышку и замер.

В коробке лежали башмачки.

Настоящие, кожаные, тёмно-коричневые, с медными бляшками по бокам и длинными белыми шнурками. Хрюша долго смотрел на них, боясь дышать. Такие красивые башмачки были только у взрослых кабанов, которые ходили в них на ярмарку.

Он вытащил один, другой, надел сначала на левое копытце, потом на правое. Башмачки сели как влитые — нигде не жали, не болтались, словно их шили специально для него. Хрюша встал, прошёлся по комнате. Пол чувствовался иначе — твёрже, отчётливей, словно башмачки говорили: теперь ты большой.

Он подошёл к зеркалу, покрутился, полюбовался. Всё было замечательно.

Оставалось только завязать шнурки.

Хрюша сел на край кровати, взял один шнурок в левое копытце, другой в правое и начал вспоминать, как учила мама.

— Один шнурок перекрестить с другим, — бормотал он себе под нос. — Потом пропустить под низ, потом затянуть петельку, потом вторую…

Шнурки не слушались. Они выскальзывали, путались, норовили завязаться в дурацкий узел, который только сам себе и рад. Хрюша пробовал снова и снова, но бантик никак не получался — развязывался в последний момент, повисал кривыми концами или превращался в непонятное нечто, похожее на птичье гнездо.

— Ничего, — говорил Хрюша. — Сейчас по-другому.

Он пробовал по-другому. И по-третьему. И по-десятому.

Шнурки издевались.

Хрюша чувствовал, как внутри закипает злость. Та самая, когда всё не так, когда руки не слушаются, когда проклятые верёвки смеются над тобой.

Один шнурок он затянул так сильно, что он впилась в копытце, пережав кожу. Стало больно. Хрюша дёрнул, пытаясь ослабить узел, но узел затянулся только крепче.

— А-а-а! — закричал Хрюша и рванул башмачок изо всех сил.

Башмачок не снимался. Шнурок впился ещё глубже. Хрюша дёрнул снова, потом ещё, потом заплакал от злости и боли, сорвал башмачок вместе с кожей, швырнул его в угол, следом полетел второй.

— Ненавижу! — заорал он. — Никуда не годные башмаки! Не буду их носить! Никогда!

Он схватил башмачки, подбежал к окну, распахнул створку и швырнул их в сад. Башмачки описали дугу и упали в крапиву, густую и злую, росшую у самого забора.

Хрюша захлопнул окно, залез под одеяло и накрылся с головой.

На душе было гадко. И стыдно. И непонятно — на кого злиться, если виноват ты сам.

Ночь пришла в сад бесшумно, как подкрадывается кошка.

Луна поднялась над яблоней, заглянула в крапиву и осветила два башмачка, лежащих рядышком среди жгучих стеблей.

Правый башмачок пошевелился, выпутывая шнурок из крапивных пут.

— Больно?

— Терпимо, — ответил левый. — А у тебя как?

— Царапина. Не страшно.

Они выбрались из зарослей, отряхнулись от листьев и посмотрели на окно Хрюшиной комнаты. Там горел ночник — маленький, тревожный огонёк.

— Плачет, — сказал правый.

— Не плачет, а злится. На себя.

— Это одно и то же.

Они помолчали.

— Что делать будем?

— Пойдём к нему. Объясним.

Левый башмачок вздохнул:

— А если не захочет слушать?

— Захочет. Ему же самому плохо.

Башмачки подошли к стене, примерились и начали карабкаться. Это было трудно — башмаки не приспособлены лазать по стенам, но они очень старались. Цеплялись каблуками за выступы, шнурками за плющ, ползли медленно, упрямо, сантиметр за сантиметром.

Через час, когда луна уже перевалила на другую сторону неба, они добрались до подоконника, толкнули створку — она подалась — и спрыгнули в комнату.

Хрюша спал, свернувшись калачиком. Одеяло сползло на пол, подушка валялась скомканная, лицо было мокрым от слёз.

Башмачки подошли поближе и встали рядом с кроватью.

— Хрюша, — позвали они шёпотом.

Поросёнок вздохнул во сне.

— Хрюшенька, проснись. Это мы.

Хрюша открыл глаза, приподнялся на локте и долго смотрел на башмачки, пытаясь понять, спит он или уже проснулся.

— Вы… — прошептал он. — Вы живые?

— Мы всегда живые, — ответил правый башмачок. — Просто молчим, пока с нами хорошо.

— А я… — Хрюша отвернулся. — Я плохо с вами.

— Ты рассердился. Это бывает.

Хрюша молчал.

— Знаешь, что самое обидное? — спросил левый башмачок.

— Что?

— Что ты в нас не поверил. Мы не волшебные, Хрюша. Мы не умеем завязываться сами. Но мы умеем верить.

— В кого?

— В тебя.

Хрюша поднял глаза.

— Мы знаем, что ты сможешь, — продолжал левый. — Не сразу. Не с первого раза. Может, и не с десятого. Но если пробовать снова и не злиться — обязательно получится.

— А если опять нет?

— А если да?

Хрюша смотрел на них долго-долго. Потом вздохнул, вытер нос копытцем и сказал:

— Ладно. Утро вечера мудренее. Завтра попробуем.

Башмачки кивнули, отошли в угол и замерли, притворяясь обычными.

Утром Хрюша проснулся, умылся холодной водой, чтобы согнать сон, позавтракал кашей и сел на скамеечку. Башмачки стояли рядом — тихие, терпеливые, чуть влажные от росы.

Хрюша взял правый башмачок, надел на копытце. Потом левый. Выдохнул.

— Спокойно, — сказал он вслух. — Давай попробуем ещё раз.

Шнурки легли в копытца послушно, словно ждали этого момента. Хрюша перекрестил их, затянул первый узел, сделал петельку, обернул вторым шнурком, просунул — и потянул.

Бантик получился.

Кривоватый, один конец длиннее другого, но настоящий, живой, завязанный.

— Получилось, — прошептал Хрюша. И закричал: — Мама! Получилось!

Прибежала мама, всплеснула руками:

— Сам? Сам завязал?

— Сам! — Хрюша сиял так, что мог бы осветить комнату без свечи.

Мама обняла его, расцеловала в мокрый пятачок и убежала на кухню — хвастаться папе.

А Хрюша посмотрел на башмачки. Башмачки молчали, но он знал: они улыбаются.

— Спасибо, — шепнул он.

Они чуть заметно кивнули: всегда пожалуйста.

С тех пор, если у Хрюши что-то не получалось, он не злился, не кричал, не швырял вещи в крапиву. Он просто говорил: «Спокойно, давай попробуем ещё раз». И пробовал. Иногда со второго, иногда с десятого, но почти всегда получалось.

А башмачки носил бережно, чистил каждый вечер и никогда больше не бросал. Потому что настоящая ценность не в том, какие вещи красивые, а в том, сколько любви и терпения в них вложено.

Надо только не сдаваться.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить терапевтический эффект

После сказки можно:

— Обсудить — «А почему Хрюша рассердился? А что помогло ему не бросить попытки? А что ты чувствуешь, когда у тебя что-то не получается?»

— Выучить волшебную фразу — «Спокойно, давай ещё разок». Использовать её, когда ребёнок сталкивается с трудностью.

— Не делать за ребёнка — лучше помочь советом, подбодрить, но дать возможность сделать самому.

— Праздновать маленькие победы — даже кривой бантик заслуживает похвалы, если ребёнок завязал его сам.

— Верить в ребёнка — и говорить ему об этом. «Я знаю, ты сможешь». «Я верю в тебя».

Эта сказка — про самое важное в обучении: не сдаваться. Про то, что неудача — это не конец, а просто этап. И что даже когда кажется, что ничего не получается, внутри нас есть силы попробовать ещё раз. Главное — не злиться, а успокоиться и сказать: «Спокойно, давай ещё разок».

Куда уходит солнышко?

В краю, где малина слаще меда, а папоротники выше лисьих хвостов, жил-был маленький лисенок по имени Феня.

У него был самый чуткий нос в округе и самое любопытное сердце. Феня знал, где прячутся самые вкусные грибы, и умел считать звезды, но каждый вечер его накрывала одна и та же тревога.

Когда солнце начинало золотить краешки облаков и медленно опускаться за зубчатую стену леса, Феня садился на пригорок и смотрел.

— Мама, смотри! Оно уходит, — шептал он подошедшей лисе. — Куда? Там же темно и холодно. Ему там одному не страшно?

Мама-лиса тыкалась мягким носом в его ухо и говорила:

— Не бойся, милый. Солнышко просто устало. Оно ложится спать, чтобы набраться сил.

Но Феня никак не мог понять: как можно спать там, где так черно и пусто? Ему всё время казалось, что солнышко падает в глубокую яму и уже никогда-никогда не вылезет обратно.

И вот однажды вечером терпеть стало совсем невмоготу.

Солнце уже наполовину спряталось за горизонт, и Феня, недолго думая, вскочил и бросился со всех лап прямо к нему.

— Постой! Не уходи! Я тебя поймаю!

Лисенок мчался через поляну, распугивая сонных шмелей. Перепрыгнул говорливый ручей. Пролез через колючий овраг, цепляясь животом за коряги. Бежал, бежал, пока лапы не стали ватными, а дыхание — горячим и частым.

Он упал на мягкий мох и поднял голову.

Солнышко скрылось совсем.

Лес вмиг стал чужим, холодным и огромным. Кусты превратились в лохматых чудовищ, а тени — в длинные пальцы, тянущиеся к нему.

Феня зажмурился, сжался в комочек и горько заплакал.

— Почему ты плачешь, маленький?

Голос был тихим, светящимся, как серебряный колокольчик. Феня открыл глаза и ахнул.

Прямо над ним, зацепившись за макушку старой сосны, висела Луна — большая, круглая и добрая. Она разгоняла тьму своим мягким сиянием, и от этого света становилось не страшно, а удивительно.

— Я… я солнышко потерял! — всхлипнул лисенок. — Оно ушло и не вернется! Я же видел, как оно провалилось!

Луна тихо засмеялась, и ее смех рассыпался по небу искорками.

— Ах, глупенький лисенок. Солнышко не теряется и не проваливается. Просто земля наша — большая и круглая, как яблочко. Солнышко уходит отсюда, чтобы обогреть и разбудить тех, кто живет на другом боку этого яблока. У них сейчас утро, представляешь? А нашей земле и зверям, и птицам — всем нужен отдых. Нужна тишина.

— А как же я? — прошептал Феня, вытирая слезы лапкой. — Я без солнышка боюсь. Оно светит, греет, а без него… вдруг я потеряюсь?

— Эх ты, — улыбнулась Луна и спустилась чуть ниже, осветив поляну так, что стало видно каждую травинку. — А я для чего? Пока солнышко путешествует, я буду водить тебя за лапку. Смотри, сколько у меня помощниц!

Феня поднял глаза и увидел, что небо усыпано тысячами звезд. Они мерцали и перемигивались, словно хотели рассказать миллион секретов.

Луна проводила лисенка до самой норки, освещая дорогу. А когда Феня залез в теплое гнездо из маминого хвоста и сухих листьев, звезды начали свой тихий хоровод.

И приснилось Фене, как солнышко на другой стороне земли — яркое, жаркое — подбрасывает в небо свои лучики, играя в догонялки с незнакомыми зверятами. Они были похожи на лисят, только шубки у них были песочного, желтого цвета.

Утром Феня проснулся от щекотки. Кто-то теплый и нежный гладил его по носу, забирался в уши, перебирал шерстку на животике. Он приоткрыл один глаз и ахнул.

Солнышко висело прямо над норкой, цепляясь лучами за куст шиповника.

— Ты вернулось! — закричал Феня, выскакивая наружу.

— Вернулось, — улыбнулось солнышко. — А ты не скучал?

— Ни капельки! — честно признался лисенок, жмурясь от счастья. — Мне Луна светила, звезды сказки рассказывали. И вообще… я теперь знаю, — он важно поднял лапку, — что ты всегда-всегда возвращаешься. Ты просто уходишь к другим.

Солнышко довольно подмигнуло ему и поскакало дальше по небу — мыть росой листья, сушить туман и радовать всех своим теплом.

С тех пор Феня больше никогда не плакал по вечерам. Ведь он точно знал: солнышко обязательно вернется. А пока его нет, у него есть Луна — большущий серебряный фонарик и миллион звездных нянек.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить эффект после сказки:

— Наблюдать за небом — вечером показывать ребёнку луну и звёзды: «Смотри, Луна уже вышла — значит, солнышко у жёлтых лисят, а нас охраняют».

— Придумать ритуал прощания с солнцем — например, махать рукой и говорить: «До завтра, солнышко! Привет жёлтым лисятам!»

— Создать «ночного друга» — игрушку, которая будет «светить» ночью (как луна в сказке).

— Рисовать — попросить ребёнка нарисовать жёлтых лисят на другой стороне земли.

Спокойных снов вам и вашему маленькому лисёнку.

Очки для енота

В том лесу, где по ночам светлячки водят хороводы, а утренняя роса пахнет земляникой, жил-был маленький енот. Звали его Егорка.

У Егорки был пушистый полосатый хвост, ловкие лапки и любопытный нос, который вечно совался во все норки и дупла. Но были у него и одна беда.

Глазки у Егорки видели плохо.

Совсем чуть-чуть, самую малость, но этого хватало, чтобы вечно попадать в истории.

То вместо сладкой малины он потянется к крапиве и нацепляет ожогов на нос. То перепутает тропинку и вместо дома прибредёт к норе старого барсука. А однажды — это был самый страшный случай! — он чуть не свалился прямо в нору к барсуку, потому что не разглядел дыру под кустом.

Барсук, старый и ворчливый, высунул голову и проворчал:

— Ты чего, Егорка, в гости собрался? Так я не звал!

Егорке стало стыдно. Он прибежал домой и уткнулся носом в мамин бок.

— Мама, — всхлипнул он. — Со мной что-то не так. Я всё путаю. Малину с крапивой, тропинки с норами. Может, я… глупый?

Мама-енот лизнула его в макушку и сказала:

— Ты не глупый. Просто глазки твои устают. Надо показать тебя окуню-окулисту.

— Кому? — испугался Егорка.

— Окуню. Он в нашем озере живёт, лечит всех, кто плохо видит. Самый главный глазной доктор в лесу.

Егорка долго не хотел идти. Ему казалось, что, если он плохо видит — значит, он какой-то неправильный. Но однажды он так сильно стукнулся лбом о ветку, что шишка выросла размером с лесной орех, и пришлось идти.

Окунь-окулист был важный, в очках на носу (настоящих, на резиночке, чтобы в воду не упали). Он долго светил Егорке в глаза фонариком, заглядывал то с одного бока, то с другого, а потом важно сказал:

— Так, енот. Видишь плохо. Близорукость. Будешь носить очки.

— Очки? — пискнул Егорка. — Как у вас?

— Как у меня, — кивнул окунь. — Только поменьше. Красные, с дужками. Очень красивые.

Он достал из-под коряги маленькие очки в красной оправе и протянул Егорке. Енот взял их дрожащими лапками.

Они были… прекрасные. Стеклышки блестели, дужки мягко пружинили. Егорка надел их и…

Мир взорвался красками.

Каждый листик, каждая травинка, каждая ягодка стали чёткими, яркими, живыми. Он видел муравья, который тащил соломинку в ста шагах от него. Видел паутинку, дрожащую на ветру. Видел маму, которая улыбалась ему с тропинки.

Но внутри что-то сжалось.

«Я теперь очкастый, — подумал Егорка. — Надо мной будут смеяться. Я один такой».

Он снял очки, спрятал их в рюкзачок и пошёл домой почти вслепую — спотыкаясь, натыкаясь, но не надевая.

— Егорка, а где очки? — спросила мама вечером.

— Не нужны они мне, — буркнул енот. — Я и так вижу.

Но он не видел. И все это знали.

А через неделю в лесу объявили большой праздник — День урожая.

Все звери готовились: белки сушили грибы, зайцы таскали морковку, мышки перебирали зёрнышки. А главное — надо было собрать всё самое лучшее и принести на поляну, чтобы устроить пир горой.

Егорка тоже пошёл в лес. Без очков, конечно.

Он брёл по тропинке, щурился и пытался понять, где малина, а где крапива. Потянулся к красненькому — оказалось, мухомор. Хорошо, что мама вовремя отдёрнула.

— Егорка, ты чего? — крикнул бельчонок, пробегая мимо с полной корзинкой. — Это же поганка!

— А малина где? — растерянно спросил Егорка.

— Да вон же! Целая поляна!

Егорка посмотрел туда, куда показывал бельчонок, и увидел только зелёное пятно. Малина была где-то там, но где именно — он не различал.

Ему стало обидно. И стыдно. И горько.

Он отошёл в сторонку, сел под куст и уткнулся носом в коленки.

— Зря я очки не ношу, — прошептал он. — Из-за гордости своей…

И вдруг рядом кто-то заплакал. Тоненько, жалобно, навзрыд.

Егорка поднял голову. Рядом, прямо на тропинке, сидела маленькая белочка. Она размазывала слёзы по щекам пушистыми лапками и дрожала.

— Ты чего? — подскочил к ней Егорка.

— Ма-ма-му по-те-ря-ла! — завыла белочка. — Мы пошли за орехами, а потом… а потом я обернулась, а её нет! И тут так много всего, и все бегают, а я маленькая и не вижу ни-че-го!

Она зашлась в плаче.

Егорка заметался. Кругом суетились звери, тащили корзинки, смеялись, перекрикивались. Никто не слышал маленькую белочку. Никто не видел её горя.

И тогда Егорка понял.

Он скинул рюкзак, запустил лапу в самый низ и нащупал то, что прятал целую неделю. Очки.

Он надел их.

Мир стал чётким. И в этом чётком мире, высоко-высоко на сосне, он увидел встревоженную белку. Она металась по веткам, вглядывалась в толпу и чуть не плакала.

— Я вижу! — закричал Егорка. — Я вижу твою маму!

Он схватил белочку за лапку, поднял её голову вверх и показал:

— Вон там! На самой верхней ветке! Видишь?

Белочка прищурилась, пригляделась — и взвизгнула от радости:

— Мама! Это мама!

Она рванула к дереву, вскарабкалась по стволу и через минуту уже повисла на маминой шее, обнимая её изо всех сил.

А потом обернулась и крикнула вниз:

— Егорка, спасибо! Какие у тебя очки классные! Ты в них как… как самый главный! Как учёный!

И тут случилось странное.

Все, кто был на поляне, обернулись и посмотрели на Егорку. Бельчата, зайчата, даже важные бурундуки.

— Ой, правда, очки! — сказал кто-то.

— А можно померить? — спросил другой.

— Егорка, а ты в них далеко видишь? А звёзды видно? А сюда посмотри, что это за гриб?

Егорка растерялся. Он ждал насмешек, а получил… любопытство. Восхищение. Даже зависть.

Бельчата обступили его, рассматривали очки, трогали дужки. А он стоял и улыбался.

— Егорка, а пойдём с нами малину собирать? — позвал вдруг тот самый бельчонок, который утром смеялся над ним. — Ты в очках сразу самую спелую найдёшь!

И они пошли. Вместе. А Егорка нёс в очках целый мир — чёткий, яркий, красивый. И впервые не прятал глаза.

Вечером, когда праздник закончился, мама спросила его:

— Ну что, очкастик мой, как прошёл день?

Егорка улыбнулся и прижался к ней.

— Мам, я понял. Очки — это не стыдно. Это… это как фонарик. Который помогает видеть. И другим помогать.

Мама обняла его покрепче.

— Я всегда это знала, — сказала она. — Хорошо, что ты тоже узнал.

С тех пор Егорка носил очки с гордостью. А когда кто-то из зверят начинал стесняться своих очков, зубных скобок или слишком пушистого хвоста, он подходил и говорил:

— Хочешь, расскажу тебе одну историю? Про то, как я думал, что я «не такой», а оказалось — это и есть моя суперсила.

И рассказывал.

Потому что самое главное — не быть как все. Самое главное — быть собой и видеть мир по-своему. Даже если для этого нужны очки.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить эффект после сказки:

— Поговорить — «А у тебя есть что-то, что делает тебя непохожим на других? А может, это твоя суперсила?»

— Нарисовать — пусть ребёнок нарисует себя в образе супергероя, где его особенность — главный супер-инструмент.

— Придумать историю — сочинить вместе, как эта особенность помогла кому-то или спасла ситуацию.

— Играть в очки — даже если у ребёнка нет очков, можно надеть солнечные или игрушечные и представить, что в них видно что-то волшебное.

Дом для облачка

Высоко-высоко, там, где ветер играет в догонялки с птицами, а солнце по утрам расчёсывает свои лучи, жило маленькое Облачко.

Оно было пушистое, лёгкое и очень-очень привязанное к одному месту.

Внизу, под ним, раскинулся луг. Облачко знало здесь каждую травинку, каждый цветок, каждую тропинку. Звало по именам ромашки, здоровалось по утрам с васильками и любило поливать свой луг тёплым, ласковым дождиком.

А после дождика всё вокруг расцветало, тянулось к нему и улыбалось.

— Моё любимое место, — шептало Облачко, глядя вниз. — Самый лучший луг на свете. Я никуда отсюда никогда не уйду.

Но однажды утром случилось то, чего Облачко совсем не ждало.

Подул ветер. Не простой, лёгкий ветерок, а сильный, решительный Ветер-Переменщик. Он гудел, свистел и кружил по небу, поднимая пыль и срывая листья.

— Собирайся, Облачко! — прогудел он, останавливаясь прямо перед ним. — Переезжаем!

Облачко подпрыгнуло от неожиданности.

— Куда? — испугалось оно. — Зачем? Я не хочу! Я тут всё знаю! Здесь мой дом!

— Так надо, — строго, но не зло сказал Ветер. — На другом конце неба, за горами, за лесами, есть луг. Там целый месяц не было дождя. Цветы погибают без воды. Ты им нужен, Облачко.

— Но я… я не хочу! — заплакало Облачко. И из него брызнул мелкий, горький дождик. — Я боюсь! А вдруг там плохо? А вдруг меня там никто не ждёт? А вдруг я не смогу там жить?

Ветер вздохнул. Ему было жаль маленькое Облачко, но выбора не оставалось.

— Крепись, — сказал он и подхватил его своими сильными рукавами.

И они полетели.

Облачко зажмурилось, сжалось в комочек и не открывало глаз. Оно не хотело видеть, как уплывает вдаль его любимый луг. Не хотело смотреть на чужие горы, незнакомые реки, тёмные леса.

Внутри у него всё дрожало от страха.

«Там всё чужое, — думало Облачко. — Там никто меня не знает. Я буду совсем один. Лучше моего луга ничего нет».

— Прилетели! — прогудел Ветер.

Облачко приоткрыло один глаз. Потом второй.

Внизу был луг.

Но какой-то… странный. Совсем не похожий на его родной.

Трава здесь была не зелёная, а жёлтая, сухая, поникшая. Цветы опустили головки так низко, что касались лепестками земли. Листья свернулись в трубочки, стебли поникли, и всё вокруг шелестело тихо-тихо, будто шептало:

— Пить… пить…

— Помоги им, — шепнул Ветер на прощание и улетел.

Облачко осталось одно над чужим, больным лугом.

Оно растерялось. Оно никогда не видело, чтобы цветы так просили о помощи. На его родном лугу все всегда были сыты, напоены и счастливы.

А здесь…

И вдруг внутри у Облачка что-то ёкнуло. Не страх. Не грусть. Что-то другое — тёплое, сильное, важное.

«Они же погибнут, — поняло Облачко. — Если я не помогу, они умрут. Я им нужен. Прямо сейчас. Здесь».

Оно собралось, глубоко вздохнуло и пролилось дождиком.

Капельки падали на сухую землю, и она жадно, со всхлипом впитывала их. Капли стекали по увядшим стеблям, по скрученным листьям, по поникшим бутонам.

И случилось чудо.

Первый цветок — синий, как вечернее небо — медленно поднял головку. За ним второй — оранжевый, как закат. Потом третий — фиолетовый, как сумерки.

Они расправляли лепестки, тянулись к Облачку и улыбались. Настоящими цветочными улыбками.

— Спасибо, — прошелестел синий цветок.

— Спасибо, — подхватил оранжевый.

— Ты спас нас, — прошептал фиолетовый.

Облачко смотрело на них и чувствовало, как внутри разливается тепло. Не такое, как от солнца. Другое. Глубокое, настоящее.

Оно огляделось по-новому.

Луг был совсем не похож на его родной. Здесь росли незнакомые цветы, пахло по-другому, бегали невиданные зверьки. Всё было чужим.

Но…

— Оставайся с нами, — сказал синий цветок. — Пожалуйста. Ты теперь наш дождик. Мы будем тебя любить.

— А можно? — робко спросило Облачко. — Я же не отсюда. Я с другого луга.

— Какая разница? — удивился фиолетовый. — Ты напоил нас. Ты спас нас. Значит, ты теперь наш.

Облачко задумалось. Оно вспомнило свой старый луг — зелёный, весёлый, знакомый до последней травинки. Вспомнило, как утром здоровалось с ромашками, а вечером слушало, как поют сверчки.

Этот луг навсегда останется в его сердце.

Но здесь… здесь его ждали. Здесь в нём нуждались. Здесь без него погибали.

— Я останусь, — улыбнулось Облачко.

И вдруг почувствовало: оно не чужое. Оно — своё.

Потому что дом — это не просто место, где ты родился. Дом — это место, где ты нужен.

С тех пор Облачко живёт над новым лугом. Поливает цветы, играет с ветром, дружит с местными зверьками. Иногда оно вспоминает свой старый дом — и улыбается.

Ведь старый дом никуда не делся. Он просто остался в памяти. А новый — стал настоящим, тёплым, живым.

А Ветер-Переменщик иногда пролетает мимо и спрашивает:

— Ну как ты, Облачко? Не жалеешь?

Облачко качает головой и машет ему вслед:

— Не жалею. Спасибо, что принёс меня сюда. Здесь мой дом.

Потому что иногда, чтобы найти свой настоящий дом, надо улететь далеко-далеко от старого.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить эффект после сказки:

— Поговорить — «А что было бы, если бы Облачко отказалось лететь? А что помогло ему полюбить новый луг?»

— Нарисовать два луга — старый и новый. Сравнить, что в них разного, а что похожего.

— Придумать ритуал прощания со старым — если переезд предстоит, можно «попрощаться» с каждым уголком, посадить прощальное деревце, сделать фотоальбом.

— Создать ритуал встречи с новым — в первый день на новом месте загадать желание, посадить цветок, найти «своё» местечко.

— Использовать метафору — «Мы как облачко: нам грустно уезжать, но на новом месте нас уже ждут».

Где живут сны?

В одном городе, в самом обычном доме, в самой обычной квартире жил мальчик. Звали его Степа.

Днём Степа был храбрый — бегал по лужам, лазал по деревьям, ни капельки не боялся соседской собаки, хоть она и лаяла громко-громко.

Но когда наступал вечер, и мама выключала свет, Степа превращался в другого — маленького, дрожащего, пугливого.

Он лежал в кроватке, смотрел в потолок и боялся закрыть глаза. Потому что стоило закрыть — приходили ОНИ.

Сны.

Степе казалось, что сны — это чудища. Лохматые, зубастые, с огромными глазищами. Они прятались в темноте и только и ждали, когда он уснёт, чтобы напугать.

Иногда они действительно приходили. Снилось что-то страшное — погони, падения, тёмные леса. Степа просыпался в слезах, звал маму и долго не мог уснуть снова.

— Мама, — шептал он в темноту, — я не хочу спать! Там сны страшные!

Мама приходила, гладила по голове, поправляла одеяло. Но страхи не уходили.

И вот однажды вечером случилось то, чего Степа никак не ожидал.

Мама, выключив свет, не ушла на кухню, а села на край кровати, взяла его за руку и сказала:

— Степа, а ты знаешь, где сны живут?

— Где? — удивился Степа. — Они же нигде не живут. Они приходят и пугают.

— Эх ты, — улыбнулась мама. — А давай я тебе покажу?

И тут комната поплыла.

Нет, не по-настоящему, а по-волшебному. Потолок стал высоким-высоким, стены раздвинулись, и Степа вдруг понял, что они с мамой летят. Прямо по комнате, как две пушинки.

— Смотри, — прошептала мама и показала на шкаф.

Они подлетели поближе. Шкаф был не простой — он светился изнутри мягким, тёплым светом. Мама приоткрыла дверцу, и Степа заглянул внутрь.

Там, на полочках, сидели маленькие сны. Они были похожи на цветные капельки, в которых что-то двигалось.

— Это сны-воспоминания, — объяснила мама. — Вот, смотри.

Она взяла одну капельку, и Степа увидел внутри себя — маленького, смеющегося, качающегося на качелях в парке. Солнце светило, мама стояла рядом, и было так хорошо, что захотелось улыбнуться.

— Это мой сон? — удивился Степа. — Про тот день?

— Твой, — кивнула мама. — Все хорошие дни остаются здесь. Чтобы ты мог видеть их ночью и радоваться.

Они полетели дальше. Остановились у книжной полки. Там, между книжками, тоже прятались сны — яркие, переливающиеся, с любопытными мордочками.

— А это сны-мечты, — сказала мама. — Про то, кем ты станешь, когда вырастешь.

Она поманила один сон пальцем, и тот выплыл из-за книг. Внутри него Степа увидел себя — в скафандре, с улыбкой до ушей, парящего среди звёзд.

— Космонавт! — ахнул Степа. — Я буду космонавтом?

— Если захочешь, — улыбнулась мама. — Мечты для того и живут, чтобы сбываться.

Степе стало так тепло и радостно, что он забыл про страх. Но тут они подлетели к самому страшному месту — к кровати.

Точнее, под неё.

Мама заглянула под кровать и поманила Степу:

— Смотри сюда. Тут тоже кто-то живёт.

Степа зажмурился от страха, но любопытство пересилило. Он приоткрыл один глаз и заглянул под кровать.

Там, в самом тёмном углу, сидел маленький серый комочек. Он дрожал, сжимался и пытался стать ещё меньше, чтобы его не заметили.

— Кто это? — прошептал Степа.

— Это сон-страшилка, — тихо сказала мама. — Он очень хочет быть добрым, но не умеет. Его никто никогда не гладил, не звал по имени, не приглашал в кровать. Поэтому он пугает. От одиночества.

Степа смотрел на дрожащий комочек и чувствовал, как страх внутри него тает. Потому что комочек был не страшный. Он был жалкий. Одинокий. Замёрзший.

— А что сделать, чтобы он стал добрым? — спросил Степа.

— Позови его, — сказала мама. — Позови к себе в кровать. Не бойся.

Степа высунул руку и поманил:

— Эй, страшилка… иди сюда. Не бойся. Я не обижу.

Комочек перестал дрожать. Он поднял что-то похожее на голову, посмотрел на Степу — и вдруг несмело поплыл к нему.

Степа посадил его на ладошку. Комочек был холодный и колючий. Но когда Степа погладил его пальцем — колючки исчезли. Комочек стал тёплым, мягким, пушистым.

Он вздрогнул, потянулся — и превратился в маленького доброго медвежонка. С круглыми ушками, смешными глазками и улыбкой, от которой сразу становилось тепло.

— Ой! — ахнул Степа. — А где страшнота?

— Нет больше страшноты, — улыбнулась мама. — Ты её приручил. Теперь это просто сон. Добрый сон.

Медвежонок ткнулся носом в Степину ладонь и довольно зажмурился.

— Можно он останется со мной? — спросил Степа.

— Конечно, — сказала мама. — Теперь он твой. Он будет приходить к тебе, когда захочешь. И вместо страхов приносить что-то доброе.

Они уложили медвежонка в кроватку, рядом со Степой. Комната снова стала обычной — потолок опустился, стены встали на место. Но Степа знал: это только кажется. На самом деле здесь, в шкафу, на полках, под кроватью, живут сны. И все они хотят быть добрыми. Просто не все умеют.

— Мам, — спросил Степа, засыпая. — А если завтра придёт другая страшилка?

— Позови её, — сказала мама. — Погладь и позови. Они только этого и ждут. Чтобы их приручили.

Степа улыбнулся и закрыл глаза.

Ему приснился медвежонок. Они играли в догонялки на облаках, и было совсем не страшно.

А утром Степа проснулся и первым делом заглянул под кровать. Там было пусто. Только маленький серый пыльный комочек лежал в углу.

— Ты теперь добрый, — шепнул Степа. — Я знаю.

И побежал завтракать.

С тех пор Степа больше не боялся засыпать. Ведь он знал секрет: страшилки — это просто сны, которые никто не приручил. А приручить их легко — надо позвать, погладить и уложить в кроватку.

И они станут добрыми.

Обязательно.

Что эта сказка даёт ребёнку:

Как закрепить эффект после сказки:

— Исследовать комнату — вечером «полетать» по комнате и заглянуть в шкаф, на полки, под кровать. Рассказать, какие сны там живут.

— Нарисовать свою страшилку — а потом превратить её в доброго зверька (пририсовать улыбку, бантик, крылышки).

— Придумать ритуал приручения — например, говорить перед сном: «Если придёт страшилка, я поглажу её и позову в кроватку».

— Завести «ночного друга» — игрушку, которая будет «приручать» страхи вместе с ребёнком.

— Вспоминать хорошие сны — утром спрашивать: «А что тебе сегодня показал сон-воспоминание или сон-мечта?»

Самое лучшее «нет»

В одном лесу, где сосны шепчутся с ветром, а тропинки петляют между кустами, жил зайчонок. Звали его Проша.

Проша был очень-очень добрый.

Настолько добрый, что никому не мог отказать. Совсем. Горло перехватывало, язык прилипал к нёбу, и вместо «нет» получалось только тихое «нууу…».

И все этим пользовались.

— Проша, дай морковку! — кричал бельчонок, пробегая мимо.

Проша доставал из сумки последнюю морковку, самую сладкую, которую нёс маме на ужин, и отдавал.

— Спасибо! — кричал бельчонок и уносился в кусты.

А Проша оставался голодный, но довольный? Нет, не довольный. Просто не умел сказать «нет».

— Проша, построй мне домик из веток! — просил бобрёнок. — А то мой развалился.

Проша вздыхал, оставлял свою игру и шёл строить. Ветки царапали лапы, мох сыпался за шиворот, а бобрёнок сидел рядом и командовал:

— Не так криво! Выше! Ниже!

Проша строил, молчал и думал: «Я же хотел сейчас в догонялки играть…»

— Проша, уступи качели! — кричали лисята, подбегая к единственным качелям на поляне.

Проша только-только разогнался, только-только почувствовал ветер в ушах — а уже слезал. Уступал. Садился на скамейку и смотрел, как другие радуются.

— Ты такой добрый, Проша! — говорили лисята.

А Проша молчал. Внутри у него было холодно и пусто.

Однажды в лесу выпал снег. Настоящий, первый, пушистый. Проша надел шапку — тёплую, красную, с помпоном, которую мама связала ему к зиме. Шапка пахла мамой и уютом, грела уши и делала Прошу похожим на весёлого снегиря.

Проша шёл по тропинке, радовался снегу и вдруг столкнулся нос к носу с волчонком.

Волчонок был большой, серый, с холодными глазами. Они с Прошей никогда не дружили — даже не разговаривали. Волчонок всегда бегал со своей стаей, а Проша — сам по себе.

— Эй, заяц, — сказал волчонок, останавливаясь. — Шапка у тебя красивая. Отдай.

Проша замер.

— Чего? — прошептал он.

— Шапку, говорю, отдай. Мне нравится. Я себе такую хочу.

Проша прижал шапку к голове лапами. Она была такая тёплая, такая родная. Мама три вечера вязала, петлю за петлёй, и пела песенку про зайчат.

— Я… я… — начал Проша.

И замолчал. Горло перехватило. Язык прилип. Внутри всё сжалось в маленький колючий комок.

«Скажи „нет“», — кричало что-то внутри.

Но Проша не умел. Совсем не умел.

— Ну? — настаивал волчонок, протягивая лапу. — Давай сюда.

Проша уже начал стягивать шапку с головы. Глаза защипало, вот-вот польются слёзы.

И вдруг из-за куста выскочила сорока Соня. Трескучая, быстрая, с блестящими глазками-бусинками.

— Проша! А пойдём играть! — застрекотала она, подлетая. — Я новую игру придумала!

— Я… не могу, — грустно сказал Проша, теребя шапку. — Я сейчас шапку отдаю.

— Чего? — удивилась Соня. — Зачем? Ты же замёрзнешь!

— Он просит… — Проша кивнул на волчонка.

Соня посмотрела на волчонка, потом на Прошу, потом снова на волчонка. Склонила голову набок:

— А ты сам хочешь отдавать шапку?

Проша честно помотал головой:

— Не хочу. Совсем не хочу. Она моя. Тёплая. Мама связала.

Соня повернулась к волчонку, упёрла крылья в бока и отчеканила:

— Слышал? Он НЕ ХОЧЕТ. Значит, ответ — НЕТ.