электронная
180
16+
Самый человечный цвет

Бесплатный фрагмент - Самый человечный цвет


5
Объем:
490 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-6282-8

Разве ты не любишь прощаться?

— Йонас Бьер

Дело не в кофе.

— Говард Бехар

Моим друзьям, бывшим и настоящим

Этот мир огромен, как Вселенная, и мал, как спичечная коробка. Или, скорее, мир людей похож на звездное небо. Часто кажется, что кто-то находится так близко, как двойная звезда, а оказывается, что этот человек — за сотни световых лет от тебя, и даже не слышит то, что ты говоришь. Но бывает и так, что ты встречаешь кого-то в самом сердце Нигде, в самый разгар Никогда, и понимаешь, что этого человека ты уже ни за что не забудешь, даже если к голове подключат электроды и пустят через мозг разряд в тысячу вольт.

Сейчас, когда я вспоминаю все, что происходило тогда, мне кажется, что это было не со мной — уж слишком сюрреалистично, слишком надумано! Но ни один фантаст не сможет, порой, выдумать такую историю, которая вполне может произойти на соседней улице.

Я никогда не умел хорошо рассказывать, я больше слушатель по натуре, а не рассказчик. Но, разбираясь на чердаке, мы с моей маленькой дочуркой наткнулись на вещь, которая, как ключ, открыла дверь в мою память, и воспоминания хлынули бескрайним глубоким потоком…

Тогда мне было двадцать четыре. Это было душное лето в Берлине, и я, покидав в рюкзак кое-какие шмотки и взяв футляр с инструментом, отправился в путешествие по старушке Европе, совершенно не представляя своего маршрута. Но, по крайней мере, у меня был атлас.

Я ел пиццу в Неаполе и бродил по Колизею в Риме, купался в Эгейском море, а потом хотел было проиграть остатки денег в Монако, но в казино меня так и не пустили. Тогда я проехался автостопом по югу Франции, а через пару дней обнаружил себя на Рамблас в Барселоне, играющим на своем потертом, видавшем виды саксе для веселой толпы туристов и каталонцев. Я познакомился с серферами, и они научили меня держаться на доске, и, кажется, я даже немного влюбился в одного из них, с тонкими чертами лица, прической в битловском стиле и голубыми глазами. Но, конечно, мне так только показалось. Дело было в том, что я без памяти влюбился в саму Барселону. И как можно было не влюбиться в этот восхитительный город? Какой черствой душой надо обладать, чтобы остаться к нему равнодушным?!

А потом я уехал в Мюнхен, чтобы не пропустить летний фестиваль, и именно там и тогда я встретил девушку, которая потом стала моей женой. Я просто сидел на тротуаре и ел сэндвич, а она шла мимо, закинув на плечо гитару, и остановившись напротив, спросила, где я взял сэндвич. Я поделился с ней, а через некоторое время понял, что хочу делить с ней вообще все радости этой жизни, большие и маленькие. Ее звали Дэни, и она приехала из Ливерпуля, и разделяла мои взгляды на глажку постельного белья. Да, она тоже ненавидела его гладить и не понимала, зачем это вообще надо было делать, чем повергала в ужас отца и заставляла дядю улыбаться. Она рассказывала мне о своих удивительных родителях и о своем городе, и обо всем, что происходило с ней в жизни… а я сказал, что ей обязательно надо побывать в Барселоне. Поэтому, когда фестиваль закончился, она взяла свою гитару, рюкзак, поцеловала меня и села в автобус.

— Отправляйся в Калифорнию, Марко! — крикнула она, высовываясь из окна.

И именно эти ее слова изменили течение всей моей жизни. Потому что я решил, что я не зря встретил эту девушку на своем пути, и что, если она что-то говорит мне, это неспроста. И потом, она же уехала в Барселону по моему совету? Так почему бы мне не последовать ее!

Я любил ее безмерно. А она — меня. Мы просто знали это, поэтому так легко расстались. Ни у одного из нас не было ни малейшего сомнения, что мы встретимся вновь.

И через пару дней я, уставший, со ста долларами в кармане, оказался на Аллее Славы, в самом сердце Голливуда. Я не имел ни малейшего представления, куда мне идти и чем заниматься, и где я проведу ночь, пока тоже было неясно, но меня это как-то не слишком заботило.

Был разгар жаркого солнечного летнего дня, мимо меня ходили толпы туристов и зевак, а я, глупо улыбаясь, смотрел, как в неописуемо-синее небо упираются острые пики крыши Китайского театра.

Аллея Славы не так сильно привлекала меня, как другая улица этого сумасшедшего города. Купив простенькую карту в сувенирном магазине, я быстро сориентировался и пошел на бульвар Сансет. О, да! Самая знаменитая рок-улица мира оказалась именно такой, какой я ее себе и представлял — извилистой, еще полусонной в начинающемся вечере, готовящейся к ночной жизни. Одним концом она упиралась в пафосный даунтаун, где к небу тянулись светящиеся небоскребы из стекла, стали и бетона, а другим — в золотой пляж и безбрежный великий океан.

Я решил выпить кофе и забрел в кафе, настолько маленькое, что там не оказалось свободных мест. И именно тогда я заметил ее — эту девушку, которая изменила все течение моей жизни, равно как и течения еще миллиона, а то и миллиарда других жизней.

Она сидела у крохотного столика у окна, положив ноги на стул напротив, пила кофе и читала книгу в потертой обложке. Это был Стейнбек, избранное. На ней была длинная светлая рубашка, даже, наверное, платье-рубашка, узкие синие джинсы и сандалии. Темные прямые волосы были пострижены ассиметрично, спускаясь почти до плеча с одной стороны и резко обрезанны с другой. Глаза прятались за тонкими стеклами круглых синих очков.

Она поймала мой взгляд и приветливо улыбнулась. Я слегка смутился.

— Простите, я просто…

— Присоединяйся, — беззаботно сказала она, убирая со стула ноги.

Я взял кофе, сэндвич и сел напротив нее. Она спокойно продолжала читать, видимо справедливо решив, что события в книге куда интереснее, чем все то, что происходило вокруг нее. Я не решался заговорить с ней, я вообще не понимал, зачем я там сидел?

Вдруг она закрыла книгу и убрала ее в связку. Это было так неожиданно, что она носила с собой такое количество литературы! Кроме книг, у нее была еще сумка через плечо, одна из тех, что снаружи, вроде бы, маленькая, но оказывается совершенно бездонной, когда дело доходит до упаковывания в нее слона или небольшого самолета. Когда я доел, она резко вскинула на меня глаза.

— Хочешь, я покажу тебе мою любимую звезду на бульваре?

Я чуть не поперхнулся кофе от неожиданности. Она встала, выбросила стакан в урну, взяла свои вещи и пошла к двери. На выходе она оглянулась.

— Эй, ну ты идешь или что?

Я схватил рюкзак и выбежал за ней. Мы вместе шли по бульвару, греясь на уже начавшем клониться к закату солнце. Над нами проплывали пушистые кроны высоких пальм, мимо проезжали машины, автобусы, проходили люди. Я покосился на девушку. Она казалась совершенно счастливой. Она смотрела по сторонам, улыбаясь радостной улыбкой, как будто видела все это в первый раз, как будто радовалась каждой секунде своей жизни.

— Меня зовут Марко, — тихо сказал я, — Марко Берг.

Она резко остановилась и протянула мне руку.

— Приятно познакомиться! А я — Джой Колори.

— И мне приятно. Какое удивительное имя!

Мы шли прямо, а потом свернули на Вайн стрит.

— «Колори» — это по-итальянски «цвета».

— И ты, похоже, выбрала синий, — усмехнулся я.

Тем временем мы уже пересекли Голливудский бульвар и шли вверх по улице, прямо к шпилю знаменитой звукозаписывающей компании. Вдруг она резко остановилась и медленно опустилась на колени у одной из звезд. Я посмотрел через ее плечо на тротуар — она выбрала звезду гитариста легендарной ливерпульской четверки. Девушка вынула из сумки упаковку влажных салфеток и стала осторожно и невозмутимо протирать звезду, пока та ни заблестела, как настоящая. Потом она ласково провела кончиками пальцев по имени и заулыбалась еще шире.

Я наблюдал за ней со смесью смущения и восхищения. Мимо ходили люди, туристы смотрели на нее, как на ненормальную, но она все делала так, как будто это был ее ежедневный ритуал, как будто так и должно было быть. Я опустился перед ней на корточки.

— Твоя любимая звезда, да?

— Мой любимый мужчина.

— О…

Она поднялась на ноги и пожала плечами.

— Я влюбилась в него очень-очень давно, так что это по-настоящему. И потом, я не встретила никого, кто показался бы мне достойным того, чтобы занять его место в моем сердце.

— Но ведь он умер…

— И что теперь?

Она вытянула из выреза рубашки медальон на длинной цепочке и раскрыла его. В нем была черно-белая фотография музыканта. Я заулыбался, и она ответила тем же.

— Ты смешная.

Мы молча шли по бульвару. Я с интересом оглядывался по сторонам, рассматривал людей, здания, сверкающие вывески, звезды под ногами… она просто глядела перед собой, и с ее губ не исчезала счастливая улыбка. Кажется, она навсегда приклеилась к ней.

Неподалеку от театра Кодак на тротуаре стоял паренек в узких джинсах и футболке и пел какую-то песню, аккомпанируя себе на гитаре. Мы остановились послушать. Джой вдруг резко повернулась ко мне.

— Ты ведь тоже музыкант, подыграй ему!

Я огляделся.

— Я не знаю эти песни…

Она слегка склонила голову, щурясь за стеклами очков, но потом снова заулыбалась. Она подошла к пареньку поближе и запела вместе с ним. Он удивленно взглянул на нее, но потом одобрительно закивал. Они пели вместе какую-то песню о любви. Ее голос был похож на виолончель, и когда она пела, в нем появлялась приятная хрипотца, его голос — на блюзовую электрогитару. Вместе они звучали просто изумительно!

Люди останавливались, кивали в такт музыке, кидали в раскрытый чехол деньги и конфеты, фотографировали их. Они спели несколько песен, а потом Джой вытащила из своей бездонной сумки огромный «Палароид» и сфотографировалась с парнем. Убрав и камеру, и снимок обратно в сумку, она помахала мальчику рукой и направилась ко мне.

— Это… это было так здорово! — пробормотал я, — вы часто так делаете?

— Что? А, нет, я даже не знаю, как его зовут, первый раз в жизни его вижу…

— Ты серьезно?

Она кивнула.

Мы просто шагали по бульвару, не разговаривая и не глядя друг на друга. Она ступала очень осторожно, стараясь не касаться подошвами плеяд красных звезд с золотыми надписями, а я каждый раз с восхищением упирался взглядом в эти имена, известные всему миру. Все-таки, Голливуд — это совершенно уникальное явление. Да, это не район города, не город, это именно явление, загадочное и блестящее. Как получилось, что столько невероятно талантливых людей в итоге оказались в одном месте? Как вообще получилось, что такое явление, как Голливуд стало возможно? Место, куда стекались самые смелые и чокнутые люди планеты. Конечно, это было неизбежно. Если бы Голливуд не существовал, его обязательно выдумал бы какой-нибудь писатель, сидя за столиком очередного парижского кафе. Нет, правда!

А Джой просто шла вперед, оглядываясь по сторонам. Ее не сильно интересовали звезды на бульваре — она даже под ноги себе не смотрела, чтобы их обходить, она наизусть знала их расположение. Она смотрела на людей вокруг. На туристов, продавцов, на веселых ребят в костюмах Человека-Паука и Дарта Вейдера. Джек Воробей обхватил ее за талию и прижался щекой к ее щеке в ожидании кадра, и Джой, смеясь, вытащила свой огромный фотоаппарат и сфотографировалась с этим ожившим сказочным персонажем.

— Тебе здесь нравится? — спросила она, наконец снова обратив на меня внимание, когда мы дошли до истока бульвара и встали под ротонду по разные стороны от восхитительной Дороти Дэндридж.

Я искоса взглянул на нее. Джой улыбалась, как и все то время, что я был с ней знаком.

— Да.

— Лаконично, — усмехнулась она, переводя на меня взгляд.

Мы пошли дальше и совсем скоро снова оказались на Сансете. И двинулись дальше, чтобы поглядеть на сверкающий огнями бульвар. Было уже глубоко за полночь, но город и не думал замирать или даже хотя бы сбавлять громкость. Нет, сон в этом месте был не предусмотрен программой.

Из клубов по обе стороны широкой улицы летели звуки музыки. Я никогда еще не оказывался в месте, где одновременно, не сговариваясь, включали бы столько отличных песен! Я влюбился в Сансет, мне захотелось прижаться душой к этому невероятному, странному, веселому, полупьяному бульвару и никогда не покидать его.

Джой вдруг схватила меня за руку и, прямо наперерез машинам, бросилась на другую сторону. Под пронзительные гудки и с громким смехом, мы вылетели на противоположный тротуар, и она подвела меня к какому-то невысокому ограждению, за которым был крутой спуск.

— Смотри! — велела она, указывая куда-то вперед, и я увидел.

В темноте нахлынувшей ночи, зажатый между Голливудскими холмами и бескрайним Тихим океаном, горел, словно Олимпийский факел, город Ангелов. Над небоскребами и магистралями висело такое яркое неоновое зарево, что, я был уверен, ни одна ядерная бомба не сможет пробиться сквозь эту броню.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — улыбнулась Джой, — да, это то самое «пуленепробиваемое свечение». Этот город хорошо защищен…

— Я… я, кажется, влюбился…

Она рассмеялась.

— Погоди, пока я не покажу тебе мой город!

— Твой город? — не понял я.

— А я не из Лос-Анджелеса, — хитро сказала она.

Мы шли дальше. Кажется, это была бесконечная, совершенно невероятная прогулка в ночь и в свечение, потому что теперь мы шли в сторону города. Туда, к небоскребам. Я видел, как меняются люди на улицах, как исчезает блеск и веселье, доброжелательность Голливуда, уступая место подозрительным и неприветливым кварталам, но Джой, казалось, это не беспокоило. Ее вообще ничего не беспокоило! Она улыбалась всем встречным, и вот что странно — прохожие улыбались ей в ответ! Они желали нам доброй ночи, и Джой всегда отвечала тем же. Ее улыбка была словно щит для нас. Но свои очки она так и не сняла.

Я не понял, сколько километров (или миль) мы прошли. В какой-то момент я перестал понимать что-либо, полностью утратил ощущение реальности и провалился в какое-то полузабытье — в конце концов, в моем дне было слишком много часов. Так что я даже не удивился, когда в итоге мы снова оказались в Голливуде, и Джой привела меня в какой-то хостел.

— Кажется, у меня не хватит денег…, — пробормотал я, когда мы поднимались по крутой лестнице.

— А это и не важно, — пожала плечами девушка, — я здесь подрабатываю и живу. Через пару часов у меня начнется смена, а ты сможешь поспать в моей комнате. Так что, добро пожаловать в отель «Калифорния»!

Она помахала рукой парню за компьютером и повела меня по коридору, увешенному плакатами и репродукциями каких-то картин. Мы оказались в небольшой комнатке с двухэтажной кроватью и тумбочкой, и Джой бросила на пол свою сумку и стопку книг.

— Ложись, — она кивнула на нижнюю полку кровати.

Я поставил рюкзак и футляр с саксом на условно чистый ковролин и сел на край постели. Подушка манила к себе нестерпимо, спать хотелось так, как мне, наверное, еще ни разу не хотелось спать в жизни! Я аккуратно прилег на мягкий матрас и понял, что только что испытал самое приятное ощущение в жизни. И закрыл глаза. Я только почувствовал, как Джой стащила с меня ботинки и закинула на матрас мои ноги. А потом… рядом со мной оказалось что-то теплое. Я распахнул глаза и увидел, что она лежит рядом и смотрит на меня невероятно, неправдоподобно синими глазами.

— Ты один из немногих, кто видел мои глаза, — прошептала она, — но тебе можно, потому что ты такой же, как я, я это чувствую. Спи.

Я улыбнулся и мгновенно провалился в глубокий сон.

Когда я очнулся, было почти три часа дня. Я встал, порылся в рюкзаке, нашел все необходимое и пошел искать душ. Было невероятно приятно стоять под потоками слегка теплой воды, смывая с себя дорожную грязь и усталость прошлого дня. В голове был приятный вакуум, и я, словно воздушный шарик, парил над городом, с которым я только слегка успел познакомиться, но который уже был мне ближе, чем многие другие места на Земле.

Я вышел в холл, где была стойка регистрации, и увидел Джой. Она читала, а за ее спиной древний магнитофон играл заезженную кассету со старым, настоящим американским роком. Она оторвалась от книги и взглянула на меня.

— Доброе утро!

— Э… да… сейчас ведь день?

— Но у тебя-то утро?

Я улыбнулся. Она заулыбалась в ответ.

— Ну? И что ты встал? Иди! У тебя не так много времени, а тебе надо столько всего увидеть!

— Я тебя… я не совсем понимаю, почему не так много времени?

Откровенно говоря, я вообще не понимал, о чем она. Мне действительно хотелось столько всего посмотреть, так что я бы предпочел отправиться гулять, не теряя ни минуты, но никак не рассчитывал, что мое время будет чем-то ограничено.

— Ну, я же обещала показать тебе свой родной город? Я всегда выполняю свои обещания. Через три дня мы улетаем домой.

Я уставился на Джой, совершенно сбитый с толку.

— Улетаем? Погоди, но… ты же меня едва знаешь, и потом, я же… нет, слушай…

И в этот момент меня вдруг осенило. С того самого момента, как я начал принимать необдуманные решения и плыть по течению, моя жизнь начала только улучшаться. Я увидел прекрасные места, я встретил замечательных людей. Те ребята в Барселоне, моя Дэни, теперь вот Джой, с ее совершенно съехавшим рассудком, но таким добрым, чистым, открытым сердцем. Кого я еще успел бы встретить на своем пути? Меня ждало столько историй…

— А вообще, — я заулыбался, — вообще, да, я тебя понял! Три дня так три дня, я успею. А потом мы поедем — или полетим — в твой город.

— Домой…, — счастливо выдохнула она, и, скажу наперед, я никогда в жизни, ни разу не видел, чтобы кто-то произносил это слово с такой любовью.

Я вернулся в комнату и стал распихивать по карманам всякие нужные вещи. Например, блокнот и ручку. Я совершенно криворукий, когда дело касается фотографий, но мне это и не нужно — я очень люблю рисовать. Да, тоже, наверняка неправильно, но так я могу навсегда сохранить в памяти самые прекрасны места и моменты. Потом я наткнулся на кошелек, в котором было уже изрядно меньше ста долларов. И только тогда я заметил в кармашке кредитку, обернутую бумажкой. Это была записка от мамы: «Ты ведь не думал, что я тебя отпущу без денег?» Я усмехнулся. Эта женщина не переставала удивлять меня. Впрочем, это и не плохо. По крайней мере, в самом крайнем случае я мог воспользоваться этим неприкосновенным запасом.

Днем Голливуд был, пожалуй, самым шумным местом, где мне когда-либо удалось побывать! И настолько разношерстной толпы я не видел давно. Но я бродил по улицам, жадно впитывая в себя все новые и новые впечатления, подтверждая или разрушая мифы и легенды этого удивительного места. Мимо киностудий и музеев, мимо знаменитых клубов и ресторанов, забывая о том, что нужно что-то есть, помимо кофе. Я шатался по Беверли Хиллз, заглядываясь на особняки знаменитостей, прошелся по Родео Драйв, чувствуя все свою несостоятельность, но совершенно по этому поводу не беспокоясь, и, в итоге, обнаружил себя на золотом песке пляжа в Санта-Монике. Кто бы мог подумать, что Сансет в прямом смысле приведет меня к закату!

Я стянул майку, скинул тапки и лег на песок в одних шортах, подставляя уже слегка успевшее покрыться загаром тело ласковому предвечернему солнцу. В моем внутреннем мире наступило поразительное спокойствие! Конечно, я бы отдал глаз за то, чтобы рядом со мной в этот момент оказалась Дэни. Я бы хотел смотреть в ее зеленые, как у матери, глаза, перебирать ее темные мягкие волосы… впрочем, она тогда была где-то в одном из самых веселых городов Земли и, я уверен, счастлива. И, более того, я был уверен, что она тоже думала обо мне.

За три дня я изучил Лос-Анджелес вдоль и поперек. Огромный, размазанный тонким слоем по всему побережью, город оказался городом таких поразительных контрастов, что диву даешься, как люди здесь выживали? И, тем не менее, мне понравился этот неуравновешенный, покрытый глянцем и сажей, город. И не верьте никому, кто скажет вам, что его жители не любят, когда его называют Эл-Эй — вы бы слышали, с каким придыханием они это произносят!

Три дня спустя, Джой разбудила меня рано-рано утром и заставила вылезти из постели.

— Нам надо в аэропорт, мы летим домой!

Я собрал рюкзак и вышел за своей спутницей на залитый утренним солнцем бульвар. Меня немного удивило, что у Джой не было ни рюкзака, ни чемодана, а только ее сумка и связка книг. Конечно, я и сам всегда путешествовал налегке, но это уже слишком.

В аэропорту Джой без предупреждения закрыла мои глаза руками.

— Не смотри, пусть это будет для тебя сюрпризом.

Я повиновался. Поскольку я даже близко себе не мог представить, откуда могла быть эта странная девушка, то не пытался и гадать. Мы остановились, и она убрала руки. Мы стояли возле стойки регистрации, и на табло высветился ближайший рейс — на Сан-Франциско.

— Ты из Фриско! — улыбнулся я.

Она сморщила нос.

— Не называй его так, это неправда! Это не город сумасшедших — это город самых счастливых и гармоничных людей планеты!

Мы купили билеты и, пройдя пару вынужденных формальностей, отправились к воротам.

В самолете с нами летели самые веселые стюарды, с которыми мне довелось полетать за всю жизнь. Когда мы наконец поднялись в воздух, и я бросил прощальный взгляд на раскинувшийся под крыльями город, я взглянул на Джой. Она поправила очки и подмигнула мне сквозь синие стекла. Кажется, настал самый подходящий момент обрушить на нее лавину моих вопросов.

— Расскажи мне о себе?

Она пожала плечами.

— Ну… а что рассказывать-то? Ты же сам все видел?

— Я только понял, что ты любишь Джорджа Харрисона, синий цвет, работаешь в хостеле и, ну да, ты из Сан-Франциско. Вот и все о тебе!

— Уже много, нет?

— Нет!

Мы оба рассмеялись. Она глубоко вздохнула и положила голову мне на плечо.

— Я даже не знаю, кто я. Моя бабушка была итальянкой, а дедушка — поляком. А со стороны мамы бабушка была на половину француженкой, а дедушка — ирландцем. Поэтому я даже не знаю, кто я. Но, на самом деле, я из Сан-Франциско, и это все обо мне! — она помолчала, но я не торопил ее, — мама и папа погибли тогда, одиннадцатого сентября, в Нью-Йорке… первый раз выбрались посмотреть другой город и…

Я сглотнул. Никогда не знал, что говорить в таких случаях, а тогда тем более. Как утешить человека, который потерял самых близких на свете людей? Если эти люди стали частью национальной трагедии?

— Почти всех своих бабушек и дедушек я знаю только по старым фотографиям, только с одной была когда-то знакома лично, но она умерла. Ну и все, пожалуй. Так что, когда встал вопрос о том, что со мной делать, все просто растерялись. И, наверное, поэтому послали меня в тот приют…

Я ждал продолжения, но оно не последовало. Джой смотрела прямо перед собой, не моргая. Ее взгляд был затуманен, кажется, она настолько глубоко ушла в воспоминания, что только сирена воздушной тревоги могла бы вывести ее из этого состояния.

— Мне досталась маленькая холостяцкая квартирка моего отца, — неожиданно продолжила моя соседка, — наш дом был продан с аукциона, но я не жалею! Когда ты увидишь, где я живу, ты поймешь, почему именно я не жалею.

Нас вежливо, но настойчиво попросили пристегнуть ремни. Я перегнулся через Джой и выглянул в окно, в надежде увидеть под крыльями самолета город. Но не увидел ничего — мы летели в густом, мягком, молочно-белом утреннем тумане. Я не был в Лондоне, но уверен, что даже там не бывает таких туманов, как тот, который встретил нас на подлете к Городу у Залива.

Прилет, посадка, бегом через аэропорт, поездка на одном поезде, на другом поезде, а потом…

Потом мы выскочили на поверхность земли на перекрестке мне еще неизвестных улиц, и Джой схватила меня за руку, и мы на ходу вскочили на подножку трамвая, который медленно, но уверенно, позвякивая и дребезжа, полз на один из холмов. Сквозь толпу туристов к нам пробился кондуктор, но, увидев мою спутницу, только расплылся в радостной улыбке и подмигнул нам, не взяв с нас ни цента.

Мы спрыгнули с подножки и побежали куда-то в сторону. Я не понимал, где нахожусь, но мне уже нравилось все, что происходило со мной. Через несколько минут мы уже поднимались по лестнице небольшого пятиэтажного дома. Джой выудила из своей бездонной сумки ключ на цепочке и открыла дверь квартиры. Она не разрешила мне оглядеться, велела только бросить вещи и почти сразу захлопнула за нами дверь.

Мы стояли на вершине холма и смотрели, как медленно и величественно туман отползает в сторону океана, открывая нашим взглядам остров в центре залива, мрачный Алькатрас, а за ним — другой берег, где, все еще в дымке, робко проглядывали домики Окленда.

— Идем, — позвала Джой, и я послушно зашагал вниз по склону, чувствуя, как сильно бьется мое сердце.

Но нет, мы не пошли прямым путем. Мы плутали и терялись, ну, вернее, я терялся. Джой была дома — это было написано у нее на лице. А я мог только восхищаться красками, и людьми, и цветами… да, цветами! Это даже был не город — это был огромный сад, где цветы расли везде, где вообще возможно было воткнуть семечко. И вот, наконец-то, мы оказались на Эмбаркадеро в районе моста Бэй. Гигантское сооружение, протянувшееся через весь залив, темным силуэтом вычерчивалось на фоне залитого солнцем неба. Я хотел взобраться на него, посмотреть туда, на запад, где самое узкое место пролива перехватывает другой мост, в разы короче, но в сотни раз легендарнее; но Джой помотала головой и сказала, что всему свое время.

Мы прошли еще немного, когда она вдруг бросилась к ограде и облокотилась об нее, глядя на меня.

— Что ты скажешь о моем городе? Только кратко, пока ты ничего еще не видел, считай.

— Клумба, — не задумываясь, ответил я, — огромная клумба на холмах.

Она рассмеялась.

— Хорошее определение! Я уже боялась, что ты опять скажешь «Фриско». Прошу, зови его Сан-Фран лучше, правда.

Я кивнул. Они прищурилась и шагнула в сторону. На перилах я неожиданно увидел металлическую табличку с надписью: «Сан-Франциско — 49 квадратных миль, окруженных реальностью». Лучше не придумаешь!

Джой повела меня вдоль набережной, а я только оглядывался, любуясь неровностью небоскребов по левую руку и поражаясь масштабности порта по правую. Солнце щедро обливало нас своим золотым сиянием. Казалось, оно тоже любило этот город чуть больше, чем его соседей. Несмотря на туман, все еще нехотя отползающий в океан, оно светило, грело, растапливало…

Мы зашли в небольшое кафе на шумном причале и поели суп из буханок хлеба. Это было странно, и вкусно, и сытно, и поразительно не дорого. Впрочем, такая мелочь, как деньги меня перестала волновать — я уже чувствовал в воздухе запах приключений. Или так пахло от ее кожи?

Она протащила меня через пол города. Но при этом упорно запрещала мне смотреть в сторону залива, запрещала мне думать о мосте, хотя это все, о чем я мог думать с тех пор, как приземлился наш самолет.

Мы шли через прекрасный, таинственный и такой волшебный парк Золотые ворота, и Джой вытащила свой огромный фотоаппарат и стала снимать все, что было вокруг: стволы деревьев, яркие, как сполохи пламени, георгины, облака на бесконечном голубом небе, наши ноги, меня, себя, нас… она просто кидала эти фотографии в свою сумку, даже не задумываясь о том, вспомнит ли она потом где, когда и при каких обстоятельствах они были сделаны.

Мы дошли до Японского сада. Она подошла к окошку кассы, и кассир неожиданно радостно ей улыбнулся.

— Добрый день, юная леди! Давненько я тебя не видел у нас! Рад, что ты вернулась.

— Я тоже рада, что вернулась! — заулыбалась Джой.

Кассир пропустил нас. Понятно, почему он пропустил ее — все жители Сан-Франциско могли ходить туда в любое время и совершенно бесплатно, но я должен был заплатить за вход. Когда я спросил у Джой, почему так получилось, она неопределенно склонила голову.

— Это давняя история, но этот человек до сих пор считает, что обязан мне чем-то. Он неправ. Но переубедить его невозможно, так что я не пытаюсь. Когда он спросил, что он может сделать для меня, чтобы отплатить мне, я спросила, смогу ли я как-нибудь привести в сад кого-нибудь из друзей. Он пообещал, что для любого, кто войдет со мной, парк будет вторым домом. Так что, добро пожаловать домой!

— А что за история-то?

Мы устроились у пруда под деревом. Вокруг было тихо и спокойно, и даже вездесущие туристы были незаметны. Джой смотрела на мягкие скаты пагоды, довольно прищурившись.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.