Бесплатный фрагмент - Салтычиха

Салтычиха

Глава 1: Нокаут

2024 год, Краснодар.

— Боксеры, в центр!

Голос арбитра — низкий, прокуренный, с хрипотцой — едва пробился сквозь тягучий гул забитого людьми зала. Настя Салтыкова шагнула вперед. Красные перчатки хищно блеснули под безжалостным светом софитов. Под стопами привычно спружинил канвас — ее личная территория, где мир сужался до квадрата пять на пять метров. Шесть лет в боксе научили её главному: страх — это просто топливо. Если умеешь его жечь, он превращается в ледяную концентрацию.

В противоположном, черном углу замерла Марина Краснова. «Красная». Университетская легенда весом в семьдесят два килограмма чистой, агрессивной ярости. Она была шире в плечах, с тяжелой, почти бычьей шеей и рыжими волосами, которые вопреки правилам каскадом рассыпались по плечам. Красная демонстративно игнорировала условности — ей это всегда прощали за зрелищность.

Арбитр — лысеющий мужчина с усталыми глазами — напомнил про честный бой и стоп-сигналы. Настя его не слышала. Она смотрела в глаза соперницы и видела там отражение собственного голода. Это не был достойный спорт. Это была жажда доминирования.

— К своим углам!

Настя отступила. Алексей Иванович, её тренер, чье лицо напоминало старую, изрезанную шрамами карту дорог, уже ждал с бутылкой воды.

— Не вздумай лезть в клинч, — процедил он, не глядя ей в глаза. — Она тебя раздавит массой. Твой козырь — дистанция. Жми джебами, дергай её. Не давай этой машине разогнаться.

— Знаю, — коротко бросила Настя.

Она выплюнула синюю капу, сделала крошечный глоток, едва смачивая горло. В жилах уже закипал адреналин, превращаясь в звенящую струну. Она посмотрела на свои руки. Эти руки были созданы бить.

Гонг ударил по нервам.

***

Первый раунд был разведкой, какую тактику выберет противник. Краснова перла буром, тяжело вминая стопы в покрытие. Настя порхала, удерживая невидимую черту. Левая рука работала как поршень — хлесткий джеб, короткий, как удар кнута. По перчаткам, в лоб, снова по перчаткам. Красная даже не моргала, она лишь сужала глаза, выцеливая момент.

«Давай, иди на меня», — пульсировало в голове у Насти.

И Красная пошла. Широкий правый хук должен был снести Насте голову, но та ушла нырком, чувствуя, как возмущенный воздух свистнул над самым ухом. Опасно. Слишком близко.

Контратака Насти была безупречной: двойка в голову и резкий, сухой выпад в корпус. Красная фыркнула, как раненый зверь, но не замедлилась. Настя работала как прецизионный механизм. Она видела, как после каждого замаха у соперницы на долю секунды опускается локоть, как открывается печень. Раз. Два. Вспышка.

За десять секунд до гонга Настя поймала её встречным. Прямой в переносицу. Брызги крови веером разлетелись по черной майке Красновой — алые капли на траурном фоне выглядели почти красиво.

Гонг. Первый раунд за ней. 10—9.

***

— Красава. Но не расслабляйся, — Алексей Иванович прижал к её лицу влажное, пахнущее мятой полотенце. — Она увидела свою кровь. Теперь она не будет боксировать. Она будет убивать.

Настя дышала жадно, ртом, ловя рваный воздух. Сердце стучало в ритме тяжелого рока — ровно, мощно, без сбоев. Она глянула в чужой угол. Красной забивали нос ватными тампонами, но из-под нависших бровей Марины сочилась такая первобытная ненависть, что у Насти на секунду похолодели пальцы.

«Злость делает тебя предсказуемой», — убеждала она себя, вставляя капу.

Гонг. Второй раунд.

***

Краснова вылетела из угла, как снаряд. Это был уже не бокс, а смерч. Настя едва успевала блокировать град ударов, отступая к канатам. Один тяжелый прямой все же прошил защиту, угодив в ребра. Боль вспыхнула под кожей горячим углем, выбивая кислород из легких.

— Дыши, Настя! Двигайся! — орал тренер.

Она собрала волю в кулак, огрызнулась серией, заставив Красную на мгновение замереть. Адреналин глушил боль, но реакция начала давать сбои. Настя позволила себе расслабиться на миг, поверив, что перехватила инициативу.

В боксе секунда — это вечность. В боксе секунда — это приговор.

Краснова увидела дыру в защите быстрее, чем Настя успела вернуть руку.

Апперкот. Снизу вверх, со всей мощью семидесяти двух килограммов.

Мир схлопнулся.

***

Звук не был похож на удар. Это был сухой, отчетливый хруст переламываемой ветки. Но ломалась не ветка — ломалось её лицо.

Сначала пришла темнота. Потом — ослепительный белый взрыв боли. Переносицу будто пронзили раскаленным ломом. Левый глаз мгновенно заплыл чернильной пеленой, правый застлали слезы и соленая влага.

«Нос… — отстраненно подумала Настя, пятясь назад. — В хлам».

Дыхание пропало. Носоглотка заполнилась теплой, густой жидкостью. Она пыталась вдохнуть ртом, но горло сковал спазм. Мир поплыл, превращаясь в калейдоскоп из огней софитов и искаженных лиц в толпе.

— К канатам! Уходи! — голос Алексея Ивановича доносился будто из-под слоя воды.

Настя наткнулась спиной на упругие жгуты. Опираться нельзя — дисквалифицируют. Но ноги превратились в вату. Красная, почуяв запах крови, шла на добивание. В её глазах больше не было спорта. Там была жажда растоптать, уничтожить ту, кто посмела пустить ей кровь.

Удар в плечо. Удар в живот. Настя согнулась, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь.

«Сейчас упаду. Всё кончено. Позор. Конец…»

Но где-то в самом темном подвале её души что-то щелкнуло. Страх сменился ледяным, запредельным спокойствием. Это не была спортивная злость. Это было нечто древнее, жестокое и абсолютно беспощадное.

Настя приоткрыла правый глаз. Сквозь мутную пелену она отчетливо увидела цель. Челюсть Красновой. Угол сорок пять градусов. Открытая точка под левым ухом.

«Мой ход», — пронеслось в сознании.

***

Она ударила. Импульс пошел от правой стопы, ввинчиваясь в канвас.

Разворот бедер.

Спина выгнулась, как стальная пружина.

Кулак вылетел по идеальной траектории, неся в себе всю массу её тела и всю ярость её рода.

Глухой, костный звук. Удар как в мешок с мокрым песком.

Краснова замерла. Её глаза на миг встретились с глазами Насти, и в них отразился первобытный ужас. Потом зрачки Марины закатились, и она начала валиться назад — медленно, тяжело, как срубленная вековая сосна.

Голова соперницы дважды подпрыгнула на канвасе.

Тишина в зале стала абсолютной.

Настя стояла, пошатываясь. Кровь из носа заливала губы, капала на грудь, превращая красную майку в багровый саван. Она видела, как рефери машет руками перед лицом лежащей Красной.

— …Восемь! Девять! Десять! Нокаут!

Зал взорвался. Рев был похож на крик голодных зверей в Колизее. Настя этого не слышала. Она слушала, как внутри неё, в самой глубине, кто-то ехидно и торжествующе смеется.

Алексей Иванович подхватил её под локоть.

— Дура… — выдохнул он с болезненной гордостью. — Ты же могла без глаз остаться.

— Я выиграла, — прохрипела она. Слова давались с трудом, рот был полон крови.

Её вели к углу, а она смотрела на свои перчатки. Красное на красном.

Врач приложил лед к лицу. Боль резанула мозг, возвращая в реальность.

— Перелом со смещением, — констатировал парень в халате. — Срочно в больницу. Рентген, возможно, придется собирать по частям.

Настя кивнула. Кивок отозвался вспышкой в черепе.

«Салтычиха…» — пронеслось в толпе. Прозвище, которое раньше казалось просто шуткой над фамилией, теперь обрело вес и плоть.

Она уходила с ринга под овации, опираясь на тренера. Но перед глазами стоял не кубок.

Ей вдруг померещилась темная зала старого поместья. Запах ладана, смешанный со сладковатым запахом свежей крови. Тихий, безумный шепот женщины у окна. Звук ударов розог, сливающийся с ритмом её собственного сердца.

Настя села на лавку в раздевалке. Боль была невыносимой, но страх, который шевельнулся в груди, был сильнее.

— Салтычиха, — повторила она губами, пробуя слово на вкус. Вкус был железным. Вкус крови.

Бой закончился. Но в этот вечер Настя поняла: настоящая битва только начинается. И её противник не носит боксерских перчаток. Он живет внутри.

Глава 2: Доклад

Неделю спустя Настя сидела в душной аудитории исторического факультета Кубанского Государственного Университета. Гипс с носа уже сняли, но зеркало её больше не радовало. Новая, едва заметная горбинка придала лицу хищное, резкое выражение, а фингал под левым глазом, пройдя все стадии цветения от фиолетового до грязно-желтого, всё еще напоминал о цене победы.

Она кожей чувствовала на себе взгляды. Но взгляды эти изменились. Раньше она была просто «той спортивной девчонкой». Теперь в глазах однокурсников читалась гремучая смесь: восхищение силой, жадное любопытство и… опаска. Парни, которые раньше пытались шутить, теперь обходили её парту по широкой дуге.

Лекция Ивана Петровича Семёнова — человека-футляра в роговой оправе очков — тянулась бесконечно. Его голос, монотонный, как осенний дождь, усыплял аудиторию.

— Итак, — Семёнов захлопнул конспект, и этот звук прозвучал как выстрел. — На следующей неделе контрольная. Свободны. Салтыкова, задержитесь.

Когда аудитория опустела, Иван Петрович подошел к Насте. В его глазах не было восторга перед её чемпионским титулом. Только бесконечная усталость старого учителя.

— Вы пропустили три семинара и контрольную, Салтыкова. Ректор за вас просил, называл «гордостью университета», но история — дама ревнивая. Она не терпит урывков.

— Я всё отработаю, Иван Петрович.

— Отработаете, — хмыкнул он. — К пятнице. Двадцать страниц серьезного исследования. Не реферат из интернета, а анализ первоисточников. Иначе к экзамену я вас не допущу.

— Но сегодня среда! — Настя почувствовала, как в висках запульсировала знакомая после боя боль.

— Тогда не пропускайте лекции ради мордобоя, — отрезал Семёнов и отвернулся.

Настя вышла в коридор. Сорок восемь часов. Двадцать страниц. И голова, которая раскалывалась от малейшего напряжения.

***

— Насть! — её догнала Катя. — Ну что, «казнил» он тебя?

— Почти. Нужно написать исследование за два дня. Тема любая, но глубокая.

Катя, поправляя рюкзак, хохотнула:

— Слушай, ну у тебя же фамилия — золото для историка. Напиши про своих… как их… помещиков? Салтыковых же полно было.

Настя замерла. Слово «Салтыковы» вдруг отозвалось внутри странным, холодным эхом.

— И напишу, — проговорила она, будто в трансе. — Про Салтычиху. Кровавую барыню.

Катя осеклась, её улыбка погасла.

— Жутковато. Но… эффектно. Семёнов оценит.

***

Библиотека университета встретила Настю запахом времени — сухой пылью столетий, старой бумагой и мастикой. Здесь царило безмолвие, прерываемое лишь тихим шорохом страниц.

Настя шла между стеллажами, пока её взгляд не зацепился за толстый том в потрескавшемся коричневом переплете. «Злодеяния помещиков Центральной России XVIII века». Золотое тиснение на корешке почти стерлось, но слово «Злодеяния» горело, как клеймо.

Она открыла книгу. Страницы, пожелтевшие и ломкие, сами раскрылись на середине.

«Дарья Николаевна Салтыкова… Кровавая барыня».

Цифры ударили по глазам. 138 доказанных убийств. Семь лет безнаказанного безумия. Шесть лет следствия. Настя вчитывалась в описание внешности и чувствовала, как по спине пробежал ледяной ток.

«Привлекательная блондинка… голубые глаза… холодная отстраненность…»

Она невольно глянула в витрину книжного шкафа. На неё смотрела блондинка. С голубыми глазами. С хищным изломом носа и ледяным блеском в зрачках.

— Совпадение, — прошептала она, но голос сорвался.

Она читала описания пыток. Розги. Холодные подвалы. Каленое железо. И за каждым словом видела не текст, а образы. Короткие вспышки, яркие, как кадры кинохроники. Стоны, запах прелых листьев и сырой земли.

В ту ночь она не спала. Ноутбук обжигал колени, кофе давно остыл, а пальцы летали по клавишам, будто подчиняясь чужой воле. Она не банально писала — она проживала.

***

В пятницу аудитория была забита до отказа. Настя вышла к доске в строгой белой блузке и синей юбке-карандаше, но её деловой вид никого не обманул. Фингал под глазом и резкая горбинка на носу делали её похожей на раненую, но всё еще опасную птицу.

— Тема моего доклада — Дарья Салтыкова. Кровавая барыня.

Настя начала говорить:

«1762: первые жалобы крестьян в Юстиц-коллегию

1763—1765: расследование по указанию Екатерины II

1765: повальный обыск в селе Троицком раскрывает масштабы преступлений

1768: окончательное судебное решение…»

Сначала сухо, о фактах. Но постепенно её голос изменился. Он стал глубже, в нём зазвенела сталь. Она перестала смотреть в листы.

— Представьте, — сказала она. — Вас выдают замуж за человека, который старше вас на пятнадцать лет. Он — капитан гвардии. Участник дворцовых интриг. Жесткий. Холодный. Расчетливый. Вы — девочка. Образованная, начитанная, но… девочка. Первая ночь… это не любовь. Это насилие. Быстрое. Болезненное. Унизительное.

Она остановилась. Сделала глоток воды из бутылки, стоявшей на столе. Рука дрожала едва заметно.

— Потом начинается обычная жизнь. Если это можно назвать жизнью. Он бьет вас каждую неделю по любому поводу. Слишком горячая вода для умывания. Недостаточно горячий чай. Слишком громкий смех. Слишком тихий голос. Взгляд не туда. Взгляд слишком прямо. Любая провинность. Любая. И не только провинность. Просто… потому что может. Потому что вы — его вещь. Как сапоги. Как сабля. Как лошадь. Можно бить. Нужно бить. Чтобы помнила.

Аудитория замерла. Никто не шевелился. Даже те, кто обычно в это время листал ленту в телефоне, смотрели на нее широко раскрыв глаза.

— Вы рожаете детей. Они умирают. Один за другим. Вы остаетесь одна. Муж бьет. Дети умирают. Родные далеко. Друзей нет. Только страх и боль. И ненависть. Но ненависть не к нему. К себе. Потому что вы… ни на что не годитесь. Не можете даже детей выносить. Не можете угодить мужу. Не можете… просто быть.

Настя снова сделала паузу. Дышала ртом. В аудитории было тихо. Так тихо, что слышно было, как за открытым окном каркает ворона. Как где-то далеко сигналит машина.

— Потом он умирает. Болезнь. Долгая, мучительная. Вы ухаживаете за ним. И каждый раз, когда прикасаетесь к его горячей коже, думаете: «Скорее бы. Скорее бы это закончилось». И это заканчивается. Он умирает. И вы… свободны. Нет, не свободны. Вы — богатая вдова. Шестьсот душ крепостных. Три имения. Деньги. Власть над людьми, которые для общества — не люди. Вещи. Как вы были вещью для мужа.

Аудитория по прежнему молчала. Даже Семёнов перестал поправлять очки. Настя описывала быт XVIII века с такой пугающей точностью, будто сама только что вышла из тех покоев.

— Она не была монстром от рождения, — закончила Настя. — Её создало время и чужая жестокость. Понимание — это не оправдание. Это предупреждение. В каждом из нас спит своя Салтычиха. Вопрос лишь в том, кто из нас даст ей волю.

В тишине раздался голос Вити Маликова, местного шутника:

— Салтычиха рассказывает о Салтычихе… Иронично, да?

Раздался робкий смешок, но он тут же завял. Настя медленно повернула голову к Вите. В её взгляде было столько тяжелого, векового холода, что парень невольно вжался в стул.

— Да, — спокойно ответила Настя. — Только я — боксер. Разница в том, как я направляю свою силу.

Семёнов откашлялся.

— Зачет, Салтыкова. Очень… убедительно.

***

Ночью Настя сидела в своей комнате в общежитии. Сны стали явью. Она видела детали, которых не было в учебниках. Свет лучины в железном светце. Ощущение тяжелого серебряного перстня на пальце. Запах воска и крови.

Она закрыла глаза и вдруг ясно почувствовала: она не одна. В комнате стало холодно.

«Кто ты?» — мысленно спросила она пустоту.

«Я — это ты», — отозвался в голове чужой, ледяной голос. — «Просто вспомни…»

Настя вскочила, бросилась к зеркалу. В темноте её лицо казалось чужим.

«Фёкла. Разбитая чашка. 1 апреля 1756 года. Первая доказанная жертва», — всплыло в сознании.

Она схватила блокнот и лихорадочно записала эти слова. Руки дрожали.

Если завтра в архиве она найдет подтверждение этим деталям… значит, она сходит с ума. Или — что еще страшнее — Дарья Салтыкова действительно вернулась.

Она посмотрела на свои руки — руки чемпионки. Те самые руки, что недавно сокрушили Краснову.

— Нет, — прошептала она в темноту. — Я не стану тобой.

«Ты уже стала», — прошелестел голос. — «Ты же помнишь, как приятно было ломать кости той рыжей на ринге? Это была я. Иначе, ты бы проиграла».

Настя медленно опустилась на пол, обхватив голову руками. В висках пульсировала боль, похожая на удары розог по голому телу. Граница между веками стиралась. На ринге XXI века готовилась выйти Кровавая барыня. И нокаут в её исполнении обещал стать смертным приговором.

Глава 3: Дарья

Москва, март 1756 года.

Холод в тот год был зверский — он был осязаемым существом, которое вгрызалось в стены домов и заставляло само время застывать в ледяных кристаллах. Март в Москве выдался свирепым. Снег, похожий на битое стекло, царапал лицо до крови. Ветер выл в печных трубах, как стая голодных псов, пробираясь под самые дорогие соболя.

Дарья Николаевна Салтыкова стояла у окна своей спальни. Её бледные, почти прозрачные пальцы с синеватыми нитями вен вцепились в подоконник. На безымянном пальце тускло мерцало серебряное кольцо с тяжелым черным камнем. Подарок мужа. Клеймо.

Он надел его ей в день венчания.

— Носи, — прорычал он тогда, сжимая её кисть до хруста. — Чтобы знала, чья ты плоть.

Она носила. Шесть лет. И каждый час помнила вкус этого обладания.

За окном двор задыхался под белым саваном. У конюшни чернело уродливое пятно — там вчера издох старый мерин. Конь падал долго, с надрывным хрипом, ломая ноги о мерзлую землю. Кучер пристрелил его. Пуля вошла в череп с мокрым, чавкающим звуком, и Дарья видела, как горячий мозг брызнул на девственно чистый снег. Она смотрела на это застывшее мясо и думала: всё живое рождено лишь для того, чтобы однажды упасть и сгнить.

Глеб умирал в соседней комнате. Уже неделю дом был пропитан запахом его распада. Гниль выходила из него с каждым клокочущим вздохом. Врачи, эти ученые мужи в напудренных париках, были бессильны. Кровопускания превратили его простыни в багровое месиво. Пиявки, раздувшиеся от его черной, густой крови, валились на пол, как перезрелые сливы. Его кашель выплескивал на платки ошметки легких — серо-розовые, зловонные куски плоти.

Дарья не молилась. Она ждала. Ждала конца этих шести лет, превративших её из живой женщины в бесчувственную надломленную сущность.

Вдруг вспомнилась свадьба…

***

1750 год.

В церкви Троицы в Никитниках было не продохнуть. Дарья стояла в тяжелом парчовом сарафане, который казалось весил пуд. Жемчужная повязка на лбу давила так сильно, что в висках пульсировала боль. Она чувствовала себя жертвенным животным, которое ведут на заклание под пение хора.

Глеб, капитан лейб-гвардии Семеновского полка, был на пятнадцать лет старше. Огромный, пахнущий табаком и конским потом. Когда он надевал ей кольцо, его мозолистые пальцы сдавили её ладонь так, что она едва не вскрикнула. Он не умел касаться — он умел только захватывать.

Первая ночь стала для неё инициацией в ад. Глеб не ждал. Он сорвал тонкую льняную сорочку, обнажая её дрожащее тело.

— Ты моя собственность, — сказал он, и голос его был как удар бича. — Мое слово — закон. Твое тело — моя забава. Поняла?

Дарья молчала, вжимаясь в подушки.

— Отвечай! — он наотмашь ударил её по лицу. Голова мотнулась, во рту разлился горячий, соленый вкус крови.

Первая близость была не актом любви, а актом насилия. Он брал её грубо, разрывая плоть, не заботясь о её боли. Дарья смотрела в потолок, в темные углы, и считала удары своего сердца. На белой простыне расплывалось рваное пятно её невинности — её первая кровь, отданная этому деспоту.

***

Шесть лет прошли под страхом кулака. Поводы не требовались.

Слишком горячий чай — удар в зубы.

Слишком тихий голос — подзатыльник, от которого темнело в глазах.

Взгляд, который он считал дерзким — порка.

— Плачь, плач! — орал он, сдирая с неё одежду. — Я хочу видеть твои слезы!

Но Дарья быстро научилась. Она перестала плакать. С каждым ударом внутри неё рос холод. Она запоминала каждое ощущение: как опухает щека, как ноет разбитая губа, как хрустят ребра под тяжелым сапогом. Её тело превращалось в архив боли.

Беременности следовали одна за другой, как проклятия. Тело Дарьи стало полем боя.

Первый сын, Федор, выжил. Николай — тоже. Но остальные…

Девочка в 1753-м — задохнулась от оспы, её маленькое тельце покрылось гнойными язвами, которые Дарья омывала своими слезами, пока хоронила ее.

Мальчик в 1754-м родился мертвым, синюшным, с пуповиной, обмотанной вокруг шеи как удавка. Повитуха просто выбросила его в таз, и звук этого шлепка Дарья слышала во сне каждую ночь.

Глеб пил и бил её за каждого мертвого ребенка.

— Пустая ты утроба! — рычал он, впечатывая её лицом в пол. — Даже родить по-человечески не можешь!

Она лежала на холодном полу, чувствуя, как внутри неё, на самом дне души, кристаллизуется нечто твердое. Лед. Беспощадный лед.

***

Март 1756-го.

Глеб умирал страшно. Гниль сожрала его изнутри. Он захлебывался собственной желчью и кровью. Дарья ухаживала за ним сама. Она меняла его простыни, пропитанные зловонной лимфой, и её пальцы иногда «случайно» задевали его пролежни — черные, глубокие язвы на крестце.

Она видела, как он корчится от боли, и чувствовала… удовлетворение. Глубокое, почти сладкое.

Последний разговор состоялся за три дня до его конца. Глеб открыл глаза, в которых уже плавала муть небытия. На его губах запузырилась розовая пена.

— Подойди… жена, бить не буду, сил нет, — прохрипел он. — Я сдохну… всё твое. Шестьсот душ… земли… золото…

Он зашелся в кашле, выплевывая на одеяло сгусток темной, почти черной крови.

— Но ты… дура. Тебя сожрут. Мужики почуют слабость — и разорвут. Слышишь?

Дарья наклонилась к самому его лицу, вдыхая запах его агонии. Её глаза были сухими и ясными.

— Я справлюсь, Глеб Алексеевич.

Он криво усмехнулся, обнажая гнилые десны.

— Одно запомни… будь жесткой. Жестче, чем я. Бей первой. Ломай их, пока они не сломали тебя. В этом мире… либо ты палач, либо ты жертва.

Он закрыл глаза, и его дыхание стало прерывистым, как у того мерина в конюшне. Через три дня Глеб Салтыков перестал дышать.

Дарья вышла из спальни в коридор. Тишина в доме была оглушительной. Она подняла руки и посмотрела на них. Бледные. Тонкие. Теперь — абсолютно свободные.

«Жестче, чем я…» — эхом отозвалось в её голове.

Она подошла к зеркалу. Её лицо было спокойным, почти мадонноподобным. Но в глубине зрачков зажегся странный огонь. Она больше не была жертвой. Весь мир теперь был её. И она знала, что первый удар она нанесет сама.

Она чувствовала, как внутри неё просыпается Зверь, вскормленный шестью годами побоев. И этот Зверь хотел крови. Не своей — чужой.

— Фёкла… — тихо позвала она, и голос её был холодным, как лезвие сабли. — Принеси-ка мне чаю. Да смотри… чтобы не остыл.

Дарья Салтыкова улыбнулась своему отражению. Кровавая барыня вступила в свои права.

— Жестче, чем я.., — крикнула она, вспоминая слова мужа.

Глава 4 Договор

— Можно быть сильной и без жестокости, — произнесла Настя в пустоту ночной комнаты.

В ответ раздался смех.

Дарья не пряталась. Она была здесь, невидимая, но осязаемая, как сквозняк из склепа.

— Наивная девчонка… Сила без жестокости — это не сила. Это лишь снисхождение. А снисхождение — это первая ступень к слабости. Тебя раздавят, как только ты позволишь себе засомневаться.

— Жестокость рождается от страха, а не от силы, — Настя рывком села на кровати.

За окном в бабушкином саду стрекотали сверчки, но в комнате стоял могильный холод XVIII века. Экзамены были позади, и Настя бежала сюда, в тишину станицы, надеясь спрятаться от своего прошлого. Но Дарья приехала вместе с ней, затаившись в складках её сознания.

— На ринге я уважаю тех, с кем бьюсь, — продолжала Настя. — Даже когда ломаю им ребра. Даже когда выбиваю зубы. Это не страх. Это спорт.

— Спорт… — Дарья выплюнула это слово с бесконечным презрением. — Что это? Игра для пресыщенных бездельников. В моем мире не играли. В моем мире грызли глотки, чтобы не стать чьим-то обедом. Ты не выживала, Настасья. Ты не знаешь, каково это — когда мир сужается до окровавленного кончика плети.

— А если… просто жить? Не воевать с призраками?

Наступила долгая, тяжелая пауза. Настя почти слышала, как шелестит невидимое парчовое платье.

— Жить… — прошептала Дарья, и в этом шепоте было столько тоски, что у Насти заломило зубы. — Я не жила. Я была вещью, которую ломали шесть лет. А потом я стала госпожой, которая ломала других, чтобы не чувствовать собственных страхов. Я не знаю, как это — «жить», но знаю как «выжить».

— Мы можем научиться, — Настя почувствовала странный порыв сострадания к этому деспоту. — Боль не должна быть вечным двигателем. Давай разорвем этот круг. Мы можем быть другими. Вместе.

— Легко рассуждать о милосердии, когда твои кости не хрустели под тяжелым сапогом Глеба! — голос Дарьи сорвался на крик, ставший ультразвуком боли. — Когда ты не захлебывалась собственной кровью, потому что суп был недостаточно горяч! Когда ты не лежала в ледяном подвале, слушая, как в покоях наверху заходится криком твой больной ребенок, а тебе запрещено даже коснуться его горячего лба…

В ту же секунду Настю пронзила чудовищная вспышка. Это не было головной болью. Это была агония, разрывающая плоть. Она вскрикнула, рухнув на пол, и схватилась за грудь.

— Что… что ты делаешь?! — прохрипела она, глотая воздух.

— Хочешь почувствовать? — голос Дарьи теперь дрожал от ярости. — Смотри! Смотри, как это было!

Поток образов хлынул, как прорванная плотина, полная слез. Настя захлебнулась в них.

Она почувствовала вкус железа во рту — это её собственные зубы прокусили губу от удара тяжелого кулака.

Она ощутила липкую, горячую кровь, стекающую по бедрам после очередных мучительных родов, когда её заставляли вставать и идти встречать пьяного мужа.

Она увидела мертвые, остекленевшие глаза своего младенца, чье крошечное тельце уже начало синеть и пахнуть сладковатым тленом смерти.

Она почувствовала, как розги впиваются в спину девки Фёклы, и — самое страшное — как вместе с болью жертвы в её собственное тело вливается извращенное, черное удовлетворение.

Настя содрогалась в конвульсиях на ковре. Слезы жгли глаза. Это были стоны сотен загубленных душ, слившиеся в один бесконечный вопль.

— Довольно… — Настя вцепилась ногтями в половицы. — Хватит! Я… я поняла!

Поток иссяк. Настя лежала, опустошенная, чувствуя во рту отчетливый привкус меди.

— Вот что я ношу в себе, — тихий голос Дарьи теперь звучал надломлено. — Эту боль. И я не знаю, как её заполнить, кроме как чужими криками.

Настя медленно поднялась. Лицо её было мокрым от слез — не её собственных, а тех, что вытекли из самых глубин XVIII века.

— Я жалею тебя, Дарья, — прошептала она. — Ту девочку, которую растоптали прежде, чем она успела вырасти.

В комнате раздался тихий всхлип. Глубокое, по-детски отчаянное рыдание. Словно старая ледяная броня Кровавой барыни наконец дала трещину.

— Я не хотела… — шептала Дарья. — Я боялась их всех. Даже когда они молили о пощаде, я боялась, что они увидят мою слабость и разорвут меня на куски.

— Мы будем бороться вместе, — Настя подошла к зеркалу. — Но не с ними. А с этой тьмой внутри. Попробуем?

Присутствие Дарьи стало иным. Холод не исчез, но он перестал быть враждебным. Словно хищник убрал когти, позволяя себя погладить.

***

Утро встретило Настю запахом парного молока и прогретых солнцем яблок. Бабушка уже суетилась на веранде, выставляя на стол мед и свежий творог.

— Спала-то как? — бабушка внимательно посмотрела на внучку, замечая тени под её глазами.

— Мы… договорились, — ответила Настя, садясь за стол.

Бабушка мудро кивнула, разливая ароматный чай.

— Это только начало, Настенька. Проклятие нашего рода не в фамилии, а в крови, что помнит обиды. Я тоже её слышала. Шепотки, ярость беспричинную… Но вы с ней как будто родственные души. Да не переживай ты так, ты крепче нас всех оказалась. У тебя есть куда эту силу выплеснуть, чтобы не сжечь всё вокруг.

***

Лето пролетело в изнурительных тренировках и долгих беседах с самой собой. Настя училась чувствовать Дарью, а Дарья — познавать мир, где женщине не нужно убивать, чтобы её услышали.

В сентябре Настя вернулась в Краснодар. На первой же тренировке тренер заметил перемену. Настя стояла в спарринге против молодой девчонки-первокурсницы. Та дрожала, ожидая удара знаменитой «Салтычихи». Раньше Настя бы просто размазала её, утверждая свой авторитет. Но сейчас она увидела в глазах соперницы тот самый ужас, который видела в глазах Фёклы.

— Расслабься, — сказала Настя, опуская руки. — Плечи опусти. Я не убью тебя. Мы учимся.

Раунд прошел мягко, технично. Без лишней крови.

— Что с тобой, Салтыкова? — тренер недоуменно почесал затылок. — Жалеешь ее?

— Учу, — бросила Настя.

***

Полуфинал чемпионата края среди студентов. Против Насти вышла Инна «Танк» — девица с тяжелым подбородком и репутацией грязного бойца. Именно она месяц назад сломала палец Кате, подруге Насти, намеренно наступив ей на ногу в клинче.

— Сейчас я тебя подрихтую, Салтычиха, — прошипела Инна, когда они сошлись в центре ринга.

Гонг.

Первый раунд был грязным. Инна била локтями, бодалась головой. В клинче она со всей дури ударила Настю по почкам. Настя скрипнула зубами, чувствуя, как внутри ворочается Дарья.

«Убей её! — рычал Дарьин голос. — Сверни ей челюсть! Пусть захлебнется своими зубами!»

Во втором раунде Инна провела подлый удар ниже пояса. Рефери не заметил, но Настя рухнула на колено от острой, тошнотворной боли. Инна ухмыльнулась, её глаза горели тем самым извращенным торжеством, которое Настя так хорошо знала по своим видениям.

— Видишь?! — кричала Дарья. — Она — мразь! Она такая же, как Глеб! Порви её!

Настя поднялась. В глазах темнело от ярости. Гнев был чистым, как неразбавленный спирт. Она чувствовала, как её кулаки наливаются свинцом.

Третий раунд. Настя работала как машина. Холодно. Смертоносно.

Джеб — нос Инны хрустнул, брызнув кровью на канвас.

Хук — Инна пошатнулась, из её рта вылетела окровавленная капа.

Настя занесла руку для решающего удара в челюсть — удара, который мог отправить соперницу в глубокий нокаут или на больничную койку. Она видела испуганное, залитое кровью лицо Инны.

«ДОБЕЙ!» — вопила Дарья.

Настя замерла в сантиметре от её лица. Она видела ужас в глазах противницы. И в этом ужасе она узнала Фёклу. Узнала всех жертв Кровавой барыни.

Она медленно разжала кулак и просто отошла в нейтральный угол. Она победила по очкам. Без ненужного зверства.

В раздевалке, смывая под душем чужую кровь и собственный пот, Настя закрыла глаза.

— Дарья…

— Что? — голос её был тихим, почти смиренным.

— Я победила. И я не стала тобой.

— Да… — Дарья помолчала. — Но это было чертовски трудно.

Настя открыла глаза и посмотрела на свое отражение в запотевшем зеркале. Синяк под глазом, разбитая губа, но взгляд… взгляд был человеческим.

— Мы справимся, — прошептала Настя.

И в глубине зеркала ей на миг показалось, что бледная женщина в парчовом платье едва заметно кивнула. Путь был долгим, но впервые за два столетия в роду Салтыковых воцарился мир.

Глава 5 Первая любовь

— Слушай, Настя, ты чего такая странная стала? — Катя догнала подругу в коридоре университета и заглянула ей в лицо. — Бормочешь что-то себе под нос постоянно. У тебя всё в порядке?

— Да так… привычка появилась, — Настя отвела взгляд, поправляя лямку сумки. — Мысли вслух. Сама не заметила, как втянулась.

— Странная привычка, — Катя скептически прищурилась, но развивать тему не стала. — Ну да ладно, вам, чемпионам, свои причуды простительны. Кстати, я нас на факультатив по истории искусств записала. Говорят, его сам ученик Васильева ведет. Пошли, а? Хоть на людей посмотрим, не всё же нам грушу колотить.

— Ладно, пошли, — Настя улыбнулась.

***

Он появился в её жизни так же внезапно, как когда-то возникла Дарья в её голове. Максим. Студент-архитектор, сидевший через ряд на лекции по искусству. Высокий, с копной темных волос и вечно испачканными в графите пальцами.

Настя не слушала лектора. Она смотрела, как Максим рисует в блокноте. Это был набросок — кто-то из студентов, изображенный в гротескном, почти средневековом стиле: угловатые линии, преувеличенные жесты, ироничный излом бровей. Смешно и невероятно талантливо.

Она невольно улыбнулась. Максим, почувствовав взгляд, обернулся. Его улыбка была открытой и обезоруживающе теплой. После лекции он подошел к ней прямо в холле.

— Извини, я видел, ты смотрела… Не против познакомиться? — он чуть смущенно перехватил тубус.

— Нет, — выдохнула Настя, чувствуя, как сердце предательски ускоряет ритм.

***

Максим был другим. С ним мир переставал быть рингом. Он видел в ней не «Салтычиху», а Настю.

Они часами гуляли по старому Краснодару. Он с восторгом рассказывал о лепнине на домах, которые помогал реставрировать, бережно касаясь щербатого камня. И, что самое удивительное, он слушал её. Когда она, запинаясь, рассказывала о своем исследовании биографии Дарьи Салтыковой, он не морщился.

— Интересно, — задумчиво произнес он однажды. — Ты говоришь о ней так, будто действительно пытаешься её понять. Не оправдать, а именно прочувствовать мотивы.

— Стараюсь, — ответила Настя.

— Это редкость. Большинство просто вешают ярлык и судят. А ты ищешь человека за чудовищем.

С ним Настя чувствовала себя легкой. Мягкой. Почти нормальной. Дарья внутри затаилась, молчала, но Настя кожей чувствовала её присутствие — настороженное, оценивающее, как у хищника перед прыжком.

***

Перемены в Насте заметили все. Она сменила безразмерные худи на платья — сначала только для свиданий, а потом и просто так, поддаваясь какому-то новому, женственному импульсу.

Даже в зале её стиль изменился. Нет, техника осталась безупречной, но исчезла та пугающая, ледяная ярость. Она перестала «ломать» новичков на спаррингах, начала подсказывать, помогать.

Тренер долго наблюдал за ней, опершись на канаты, а потом не выдержал:

— Насть, ты чего, влюбилась, что ли? Тебя будто подменили.

— Да, — честно ответила она, снимая перчатки.

— Понятно… — тренер почесал затылок. — Дело хорошее. Только бокс не забрасывай. Институт заинтересован в твоих победах.

— Не заброшу.

Но соперницы приняли её доброту за слабость.

***

Первой не выдержала Катя. После очередной тренировки, где Настя явно пожалела партнершу, подруга буквально взорвалась:

— Насть, ты что, совсем размякла? Ты же могла её в первом раунде на канвас уложить! А ты с ней нянчишься, как в детском саду.

— Она только начинает, Кать. Зачем ломать девчонку в самом начале пути?

— Это бокс, а не курсы кройки и шитья! — Катя со злостью бросила полотенце в сумку. — Бокс должен быть честным. Будешь так себя вести, тебя саму сломают. Вот увидишь.

Настя не верила. Но в глубине сознания Дарья заливалась ехидным хохотом: «Увидишь, девочка. Увидишь…»

***

Чемпионат ЮФО. Полуфинал. Напротив Насти — Ольга Ковалева из Ростова. Про таких говорят «грязный боец». От неё тянуло потом, дешевым азартом и злобой.

В раздевалке Ольга нарочно задела Настю плечом:

— Слышала, Салтычиха, ты теперь у нас «нежная»? В любовь играешь? Ну, ничего, сейчас я тебя быстро в чувство приведу.

Настя промолчала, стараясь сохранить спокойствие.

— Или что, твой мальчик тебя так «отлюбил», что кулаки не держат? — Ольга грубо заржала, поддерживаемая своими девчонками.

Внутри Насти что-то опасно натянулось. Раздражение кольнуло виски.

— Увидимся на ринге, — отрезала она.

***

Первый раунд был тяжелым. Ольга работала на грани фола: локти, удары головой, толчки. Настя старалась работать чисто, технично, но её «мягкость» мешала нанести сокрушительный удар.

Во втором раунде Ольга, прикрытая от рефери, нанесла резкий удар ниже пояса. Настю прошила острая боль. Она упала на колено, хватая ртом воздух. Рефери сделал предупреждение, но Ольга лишь ухмыльнулась, проходя мимо:

— Что, Салтычиха? Сдулась?

Настя встала. В глазах поплыло.

Третий раунд стал адом. В клинче Ольга внезапно, с животной яростью, впилась зубами в ухо Насти.

— Что, только лизаться со своим архитектором умеешь? — прошипела она в самое ухо.

И в этот момент плотина рухнула.

«Видишь?!» — голос Дарьи взорвался в голове торжествующим криком. — «Я же говорила! Они принимают твою мягкость за слабость! Твой честный бой — за страх! Твою любовь — за уязвимость! Уничтожь её!»

Настя отпрянула к канатам. Мир окрасился в багровые тона.

— Вот так всё и кончится, Салтычиха, — Ольга наступала, чувствуя близость победы. — Твоя нежность, твоя любовь… всё под откос.

И Настя ответила. Это была не техника. Это была казнь.

Серия ударов обрушилась на Ольгу с силой отбойного молотка.

Первый — хлесткий джеб в нос. Хруст кости. Кровь брызнула на белую майку.

Второй — тяжелый хук в корпус. Ольга согнулась, издав глухой, хриплый звук.

Третий — апперкот в челюсть. Голова Ковалевой мотнулась назад.

Она отлетела к канатам, но Настя уже не могла остановиться. Она видела не соперницу — она видела врага, который замахнулся на самое святое.

Четвертый — в печень.

Пятый — в солнечное сплетение.

Шестой — снова в голову. Удары сыпались один за другим.

Гонг? Настя его не слышала.

Рефери? Он был где-то в другой реальности.

«Да! Да! Вот так! Покажи им! Покажи всем! Иначе не поймут! Иначе будут топтать!» — бесновалась Дарья.

Ольга уже висела на канатах, её глаза закатились, но Настя продолжала бить, пока рефери буквально не отволок её в сторону.

— Стоп! Бой окончен! — орал он ей в лицо.

Настя стояла посередине ринга, тяжело дыша. Кровь на её перчатках была чужой. И в эту секунду наступило страшное озарение: это не бокс. Это срыв.

***

В раздевалке стояла гробовая тишина. Тренер долго молчал, глядя в стену.

— Что это было, Насть? — наконец спросил он, не оборачиваясь.

— Я… я не знаю.

— Это был не спорт. Это было избиение. Ты её убить хотела?

— Она провоцировала… — голос Насти дрогнул.

— Она провоцировала, — тренер резко повернулся. — Но ты перешла грань. Ты профессионал, а вела себя как мясник. Тебя могут дисквалифицировать. И, честно говоря, должны.

Когда он ушел, Настя осталась одна. Руки в бинтах мелко дрожали.

— Дарья… — прошептала она.

«Что? Довольна? Убедилась?» — отозвалась она.

— Это ты… ты это сделала?

«Я? Нет, девочка. Это ты. Твоя ярость. Твоя правда. Мир понимает только силу. Твоя мягкость — это корм для таких, как Ольга. Ты защитила себя. Ты выжила».

— Я стала как ты…

«Ты стала собой! Жесткой! Безжалостной! Потому что иначе в этом мире нельзя!»

— Но Максим… он не такой…

«Максим? Подожди. Подожди, пока он увидит твою слабость. И он ударит. Обязательно ударит».

Настя закрыла лицо руками и зарыдала. Это были слезы бессилия перед той бездной, что открылась внутри неё.

***

Максим ждал её у выхода. Одного взгляда на его бледное лицо хватило, чтобы понять — он всё видел.

— Насть… — он сделал шаг навстречу, но не решился коснуться её.

— Ты видел?

— Да.

— И что скажешь?

Он долго молчал, а потом произнес:

— Мне было страшно. За ту… которую я увидел на ринге. Она была чужой. Безжалостной.

— Это я, Максим. Настоящая я, — она намеренно сделала голос жестким, выстраивая стену.

— Нет… ты не такая…

— Я такая! Всегда была! Просто пряталась за платьями и улыбками! А теперь я показала правду! Мир жесток, Максим! Любовь — это слабость!

Он смотрел на неё, и в его глазах Настя увидела то, чего боялась больше всего. Страх. Настоящий, ледяной страх перед ней.

— Ты… ты не та, о ком я мечтал, — он отступил на шаг. — Мне нужно подумать.

— Думай! — крикнула она ему вслед.

Он ушел, не оглядываясь. А Дарья внутри торжествующе смеялась.

***

Её дисквалифицировали на месяц. Ольга Ковалева оказалась в больнице с тяжелым сотрясением. Настя пыталась прийти к ней, но тренер Ольги преградил путь:

— Убирайся. Ты не боец. Ты животное.

В университете начался ад. Шепотки за спиной стали громче. «Салтычиха показала лицо». «Настоящая психопатка».

Даже Катя смотрела на неё теперь с опаской:

— Насть… я говорила, что нельзя быть мягкой. Но так сорваться…

— А как иначе? — Настя вызывающе вскинула подбородок. — Зато теперь никто не посмеет пикнуть.

***

Ночью Настя не могла уснуть. Пустота внутри разрасталась, поглощая всё.

— Дарья.

«Да?»

— Я приняла твою правду. Мир жесток.

«Наконец-то. Учись быть сильной. Чтобы боялись. Чтобы уважали. Чтобы не смели поднять руку».

— А Максим?

«Забудь. Он слабый. Ищи того, кто не испугается твоей тьмы. Или будь одна».

Настя закрыла глаза. Боль в висках стала почти привычной. Она засыпала, и ей приснился сон.

«Она идет по темной улице. Навстречу — пьяный мужчина. Проходя мимо, он по-хозяйски хлопает её ниже спины. Настя разворачивается. Вспышка ярости. Удар с разворота в висок. Мужик падает мешком. Глухой стук головы об асфальт. Суд. Решетка. Тюрьма…

— НЕТ! — Настя проснулась с криком, обливаясь холодным потом. — Нет! Ты не права! Я не буду тобой!

***

Вечером она пришла в зал. Не для тренировки.

— Тренер, я хочу уйти из бокса. Мне здесь не место.

Тренер медленно снял очки, вытирая их краем футболки.

— Уйти? И куда ты денешь свою агрессию, Настя? На близких? На будущую семью?

— У меня не будет никакой агрессии… я не такая…

— А какая? — он подошел вплотную. — Кто, по-твоему, идет в бокс? Святые? Сюда идут те, кому нужно приручить своего зверя. Ищи баланс, Настя. Это тяжелая работа, тяжелее, чем любой бой. Тебе нельзя без бокса. Зверь внутри тебя должен иметь клетку и время для охоты. Иначе он съест тебя живьем.

— Я пойду к психологу, — упрямо шепнула она.

— Ходи, кто мешает. Боксу это не помеха. Сейчас сессия, отдохни, остынь. Подумай хорошенько. Решение должно быть трезвым, а не от страха перед самой собой.

Настя кивнула и вышла в сумерки. Ей предстоял самый долгий бой в жизни — бой за право остаться человеком, имея внутри зверя.

Глава 6 Помощь

Кабинет Ирины Владимировны напоминал островок спокойствия в бушующем океане Настиных страстей. Стены цвета теплого дерева и едва уловимый аромат кофе. На полках теснились корешки книг по спортивной психологии, поблескивали медали, с черно-белых фотографий смотрели сосредоточенные лица чемпионов.

Сама хозяйка кабинета — женщина лет пятидесяти с аккуратной седой стрижкой и внимательными, словно сканирующими душу серыми глазами — смотрела на Настю без тени осуждения. Только ожидание.

— Рассказывайте, Настя. Я слушаю.

Настя начала осторожно, подбирая слова, словно ступая по тонкому льду. О боксе. О той роковой травме. О снах, липких и душных. И, наконец, о… голосе.

— Чей это голос? — спросила Ирина Владимировна. Ручка в ее пальцах замерла над блокнотом.

Настя сглотнула комок в горле.

— Дарьи Салтыковой. Кровавой барыни.

Психолог даже не моргнула. Ни удивления, ни насмешки.

— И что она говорит?

— Что мир — это бойня. Что выжить может только жестокий. Что любая мягкость — это смертельная слабость.

— А вы? Что об этом думаете вы?

Настя опустила голову, разглядывая свои руки. Костяшки пальцев были сбиты.

— Я… не знаю. Иногда мне кажется, что она права. После того боя с Ковалевой… Я ведь победила только благодаря злости.

— Я читала о том бое. — Ирина Владимировна отложила ручку и откинулась в кресле. — Настя, скажите честно: вы боитесь, что я вам не поверю? Что сочту сумасшедшей?

Настя кивнула, чувствуя, как к глазам подступают предательские слезы.

— Вы верите мне? Что я слышу ее по-настоящему?

— Я работаю со спортсменами четверть века. Я видела, как ломаются чемпионы и как восстают из пепла аутсайдеры. Психика бойца, особенно в контактных видах спорта, — сложнейший механизм, работающий на пределе. А когда к этому добавляется травма головы… и, возможно, генетическая память…

— Вы верите в генетическую память? — Настя подняла на нее мокрые глаза.

— Я верю в то, что непрожитая боль предков никуда не исчезает. Она может передаваться не через гены, но через семейное бессознательное. Через невысказанный страх, через истории, которые мы впитываем с молоком матери. Травма ищет выход.

— И что мне делать? — прошептала Настя.

— Работать. Не бороться с голосом — борьба лишь усилит сопротивление. Нужно работать с ним. Понять, о чем он кричит на самом деле. Какая нечеловеческая боль прячется за этой жестокостью.

— А если… если я начинаю ей верить? Если ее философия кажется мне… логичной? Спасительной?

— Тогда ваша задача — найти свою собственную философию. Ту, которая будет сильной, но не жестокой. Твердой, но не бесчеловечной.

— Разве это возможно?

— Сложно. Невероятно сложно. Но возможно. Если у вас хватит смелости не просто бить, а понимать.

***

Разговора с психологом Насте показалось мало. Тревога не отпускала, скреблась внутри, как загнанная мышь. Вечером она набрала номер бабушки.

— Ба, я была у врача. Она верит мне.

— Это хорошо, внученька. — Голос бабушки звучал одобрительно. — И что советует?

— Не бороться. Понять.

— Умная женщина… — повисла пауза. — Но, Настенька, может, попробуем еще кое-что?

— Что именно?

— Сходи в церковь. На исповедь. Причастись. Душе покой нужен.

— Бабушка, ты же знаешь, я не особо верующая.

— Не важно. Просто попробуй. Вдруг поможет?

— А ты сама ходила? Тебе помогло? — вырвалось у Насти.

— В наше время церковь была под запретом, Настенька… Мы спасались как умели.

Настя согласилась. Больше от безысходности, чем от надежды.

Но стоило ей положить трубку, как в голове взорвался смех. Заливистый, истерический, от которого холодело внутри.

«В церковь! На исповедь! Как трогательно!»

— Дарья, прекрати…

«Я тоже была верующей! Каждое воскресенье лоб крестила! Посты соблюдала! Молилась до кровавых мозолей на коленях! И что?! Бог меня защитил? Нет! Муж бил — Бог молчал! Дети умирали один за другим — Бог молчал! Я выла от боли — а небеса были пусты!»

— Может… может, ты не так молилась? — робко подумала Настя.

«Как надо?! На коленях в грязи?! Я валялась! Я слезами пол мыла! Кричала: „Господи, помоги! Спаси!“ И что в ответ? Ничего! Только тишина и новая боль! Только унижение!»

— Но ты же потом… ты стала убивать…

«Потому что поняла — Бога нет! Или он есть, но он жесток! Ему плевать на наши муки, он смотрит на нас, как на муравьев, и смеется!»

— Не все так думают.

«Потому что не знают! Не прошли через тот ад, через который проползла я! А я знаю: нет ни Бога, ни справедливости. Есть только сила. И страх. Только страх заставляет их уважать тебя!»

Настя молчала, сжав виски руками. Дарья продолжала смеяться — горько, надрывно.

«Иди! Иди в свою церковь! Молись пустоте! Проси! Посмотрим, поможет ли тебе твой Бог, когда тебя будут бить! Посмотрим!»

***

Храм на окраине Краснодара был небольшим, старым и намоленным. Здесь пахло ладаном и воском.

Настя стояла у иконы Богородицы. Лик Девы Марии был мягким, бесконечно печальным. Казалось, она видит Настю насквозь.

— Помоги… — одними губами прошептала Настя. — Если можешь… Помоги не сойти с ума.

«Она не может,» — голос в голове стал тихим, язвительным, как змеиное шипение. — «Она тоже страдала. Ее сына убили у нее на глазах. И она не смогла защитить его. Как я не смогла защитить своих…»

— Молчи. Пожалуйста, молчи.

«Я говорю правду. Матери страдают. Теряют детей. И Бог… Бог просто смотрит.»

Настя подошла к священнику. Молодой батюшка, лет тридцати, с усталыми добрыми глазами, поздоровался с ней.

— Можно исповедоваться?

— Конечно, раба божья.

Она говорила сбивчиво, глотая окончания слов. О боксе. О жестокости, которая просыпается внутри. О голосе.

— Я слышу… женщину. Она была страшным человеком. Убийцей. И она говорит, что Бог не помогает. Что Он молчит.

Священник слушал внимательно, не перебивая.

— А ты сама как чувствуешь?

— Не знаю. Иногда… иногда мне кажется, что в ее словах есть правда. Слишком много боли вокруг.

— Бог помогает не так, как мы ждем, — сказал он. — Не чудесным избавлением от проблем. Иногда помощь — это сила пережить. Сила не сломаться перед лицом зла.

— А если человек сломался? Как она?

— Тогда… нужно просить прощения. И, что самое трудное, — прощать себя.

— А если не можешь?

— Тогда нужно искать путь к свету любым способом. Бог дает разные дороги. Иногда — через врачей, иногда — через слово. Главное — не пускать тьму в сердце.

Настя вышла из храма. Легче не стало. Но и тяжелее — тоже. Внутри была звенящая, холодная пустота.

***

Ночь. Комната погружена в темноту, лишь синеватый свет экрана ноутбука выхватывает из мрака лицо Насти.

Поисковая строка: «как избавиться от голоса предков».

Результаты пестрели заголовками:

«Родовая карма: очищение за 3 сеанса»

«Проклятие рода: признаки и способы снятия»

«Шаманы Краснодара: работа с духами»

Она кликнула на ссылку про злых духов.

«Если вы слышите голоса предков, совершавших злодеяния, это может быть признаком одержимости. Необходим ритуал очищения.»

Список «специалистов» был длинным. Эзотерики, маги, потомственные ведуньи. Среди них выделялось одно объявление: «Шаман Сергей. Работа с родовыми проклятиями. Опыт 15 лет. Помощь в сложных случаях.»

Адрес на окраине города. Частный сектор. Цена кусалась, но была подъемной.

Настя замерла, глядя на цифры телефона. Сомнения грызли ее.

«Что? К шаману собралась?» — голос Дарьи сочился презрением. — «Дура! Они все шарлатаны! Деньги сдирают с таких, как ты. Наивных, слабых овечек!»

— А что мне делать?! — мысленно закричала Настя. — Церковь не помогла. Психолог говорит «работать», но как, я не умею! Я схожу с ума!

«Прими! Прими меня! Прими правду жизни! И живи с ней! Перестань бегать, перестань унижаться!»

— Я не хочу быть жестокой! Я не хочу быть тобой!

«А какой ты хочешь быть? Мягкой тряпкой? Чтобы об тебя ноги вытирали? Чтобы били?»

— Хочу быть… собой. Настоящей. Сильной, но не зверем.

«Такой не бывает! Или ты волк, или ты овца! Третьего не дано!»

Настя с грохотом захлопнула ноутбук. Легла, уставившись в темный потолок. Слезы катились по вискам в подушку.

Утром она набрала номер шамана.

***

Дом на окраине выглядел странно даже для этого района. Старый, обшарпанный, он словно прятался в зарослях дикого винограда. Во дворе стояли грубо вырезанные деревянные идолы, на ветках деревьев висели разноцветные тряпки и маленькие колокольчики, тихо звеневшие на ветру.

Сергей оказался мужчиной лет пятидесяти, крепким, с длинными седыми волосами, собранными в хвост. На нем была простая льняная рубаха с вышивкой. Но глаза… глаза у него были пронзительные, темные, как омуты.

— Входи, — сказал он. Голос звучал низко, вибрировал где-то в груди.

Они сели в полумраке комнаты, заставленной курильницами, пучками сухих трав и странными предметами. Запах полыни и можжевельника был таким густым, что кружилась голова.

— Рассказывай

И Настя рассказала. Всё. От первого удара на ринге до последнего шепота в голове.

Шаман слушал, прикрыв глаза, долго молчал. Тишина в комнате стала вязкой, тяжелой, давила на уши. Сергей глубоко вдохнул, втягивая ноздрями дым тлеющих трав, и медленно выдохнул.

— Я чувствую её, — наконец произнес он. Голос стал глуше, словно он говорил через толщу воды. — Она стоит за твоим левым плечом. Огромная. Темная. Она… привязана к тебе. Кровью.

Настя невольно дернула плечом, оглядываясь. Никого. Только пляшущие тени от свечей.

— Можно… можно от неё избавиться? — спросила она, и собственный голос показался ей жалким писком.

— Изгнать? — Шаман покачал головой. — Можно попробовать. Но… она не хочет уходить. Она вросла в тебя. И самое страшное, девочка, — она считает, что защищает тебя.

— Защищает?! — Настя сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Она учит меня жестокости! Она хочет, чтобы я причиняла боль!

— Потому что она знает: этот мир жесток. И она хочет, чтобы ты выжила. — Сергей подался вперед, его темные глаза, казалось, заглядывали в самую суть черепной коробки. — Она не смогла выжить в своем времени… не сломавшись.

— Что значит «не смогла»? Она была монстром!

— Она сломалась под тяжестью мира. Под предательством, под болью потерь. И чтобы не чувствовать этой боли, она отрастила панцирь из жестокости. Стала бить первой, чтобы не ударили её. Теперь она видит твою слабость, твои сомнения… и боится за тебя. Она хочет сделать тебя твердой.

— А как стать сильной без жестокости? — прошептала Настя. Слеза скатилась по щеке. — Я не хочу быть твердой. Я живая.

Шаман снова прикрыл глаза.

— Это сложно. Почти невозможно для того, в ком течет её кровь. Потому что для неё жестокость — это и есть сила. Просто искалеченная. Извращенная.

— И что делать? Вы же сказали, что поможете.

— Помогу.

— Как это возможно?

— Ритуал. — Сергей взял в руки бубен — плоский, обтянутый грубой кожей. — Мы пойдем в нижний мир. Туда, где живут корни твоего рода. Но… это опасно. Она может не захотеть идти туда. Она может попытаться забрать тебя целиком.

Настя колебалась секунду. Вспомнила пустой взгляд Ирины Владимировны, беспомощный голос бабушки, холодный лик Богородицы. Ей некуда бежать.

— Я готова

Шаман ударил в бубен. Глухой, низкий звук ударил в грудь, заставив сердце сбиться с ритма.

— Закрой глаза. Дыши дымом. Слушай ритм.

Бум. Бум. Бум.

Звук заполнял комнату, вытесняя мысли. Настя чувствовала, как тело становится тяжелым, словно свинцовым. Запах полыни стал невыносимо резким, горьким.

«Я пойду…» — голос Дарьи в голове прозвучал неожиданно спокойно. Без истерики. Без смеха. С холодной, пугающей серьезностью. — «Ты хочешь понять силу? Хочешь узнать, почему я стала такой?»

— Я хочу, чтобы ты ушла, — мысленно ответила Настя, проваливаясь в транс под удары бубна.

«Глупая. Ты ничего не знаешь о боли. Ты судишь меня, сидя в тепле и сытости.»

Шаман запел — горловое, вибрирующее пение, слов было не разобрать, но от них по коже бежали мурашки. Реальность начала расплываться. Темнота под веками стала цветной, пульсирующей.

— Она здесь? — голос шамана доносился словно с другого берега реки. — Спроси её согласия. Без её воли мы не пройдем.

Настя собрала остатки воли в кулак.

— Дарья… Ты согласна?

Тишина. Только бешеный ритм бубна, похожий на стук копыт. А потом — шепот, от которого внутри всё обледенело:

«Я согласна. Я покажу тебе. Смотри сама. Живи сама. Попробуй… не сломаться.»

— Она дает согласие, — прошептала Настя, чувствуя, как язык немеет.

Ритм ускорился. Бум-бум-бум-бум. Мир закружился. Настю подхватило что-то огромное, темное, как торнадо. Её вырвало из тела, потащило куда-то вниз, в холодную, липкую темноту.

Она слышала свой крик, но он тонул в гуле голосов. Тысячи голосов. Плач, молитвы, проклятия.

— Держись за мой голос! — кричал где-то далеко Сергей. — Не отпускай нить!

Но нити не было. Была только черная воронка.

Запахи изменились. Исчезла горькая полынь. Пахнуло чем-то сладковатым, тошнотворным. Ладан? Гнилые яблоки? Застарелый пот?

Холод. Пронизывающий до костей холод.

Удары бубна стихли, сменившись звоном… колоколов? Нет, это звенела тишина в ушах.

Настя попыталась открыть глаза. Веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом. Голова раскалывалась, но не так, как после нокаута. Это была тупая, пульсирующая боль в висках.

Она сделала вдох. Воздух был сырым, затхлым. Воняло сыростью, воском и… страхом. Откуда она знает запах страха?

— Барыня… — тихий, дрожащий голос где-то рядом. — Барыня, очнитесь…

Настя с трудом разлепила глаза. Муть перед взором медленно рассеивалась. Это была не комната шамана.

Высокий потолок, теряющийся в полумраке. Стены, обитые узорчатым гобеленом. Мерцание свечей в тяжелых бронзовых подсвечниках.

Она лежала не на кушетке, а в огромной кровати под тяжелым, душным одеялом.

Настя попыталась приподняться. Тело казалось чужим. Тяжелым, неповоротливым, но полным какой-то дикой, скрытой энергии.

Она посмотрела на свои руки.

Это были не её руки. Не было сбитых костяшек. Не было коротко стриженных ухоженных ногтей спортсменки.