электронная
216
печатная A5
319
12+
Рыночное общество как игра с нулевой суммой

Бесплатный фрагмент - Рыночное общество как игра с нулевой суммой

Объем:
108 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-4474-5383-1
электронная
от 216
печатная A5
от 319

Предисловие

Первое издание этой книги увидело свет (под другим названием) более двадцати лет тому назад, — в 1995 году. Книга была выпущена тогда огромным, по нынешним меркам, тиражом в 10 тыс. экземпляров. И хотя большая часть тиража разошлась, книга не вызвала того резонанса, которого ожидал автор. Нельзя сказать, чтобы ее совсем не заметили — автору доводилось встречать ссылки на нее в диссертациях по экономике. Но дело и ограничилось только этими ссылками, тогда как автор ожидал и возникновения научной дискуссии, ибо предлагаемый им метод анализа экономических явлений радикально отличается от всего того, что практикуется сегодня в экономической науке и, — что самое главное, — приводит к совершенно иным выводам и объяснениям многих явлений и процессов современной экономической жизни. Однако никакой дискуссии не возникло. Более того, практически никто из упоминавших об этой книге и излагаемой в ней теории, вообще не решился высказать в ее адрес никакой оценки — ни положительной, ни отрицательной.

Чем же объяснить этот факт?

С одной стороны, видимо, сыграло свою роль и само время выхода книги в свет. Страна тогда с энтузиазмом строила рыночное общество, и все внимание теоретиков было поглощено практическими проблемами этого строительства, а общие рассуждения о рынке вообще были большинству ученых и практиков того времени не интересны. Проще говоря, книга вышла не ко времени.

Вторая причина, видимо, состояла в том, что предлагаемая теория носит, так сказать, «доморощенный» характер. Если бы она пришла к нам откуда-нибудь с Запада, то реакция на нее была бы совсем другой. А в своем отечестве, как известно, пророков не водится.

Наконец, третья, и, видимо, главная причина состояла в том, что автору не удалось должным образом преподнести свой подход, — объяснить и показать читателю, в чем именно состоит его необходимость, его научная новизна и как этот подход соотносится с теми же западными, господствующими ныне теориями и методами анализа.

Поэтому в настоящем, втором издании автор решил исправить именно это упущение, переписав Предисловие к книге и добавив в нее специальное Историко-теоретическое введение, в котором и рассматриваются указанные вопросы. Весь же основной текст, следующий за Введением, просто воспроизводится по первому изданию (с небольшими исправлениями и дополнениями). Кроме того, автор решил дать своей книжке и другое, менее сухое название.

30 января 2016

Историко-теоретическое введение

Итак, в чем же новизна и суть развиваемого здесь подхода?

Чтобы объяснить и показать это, необходимо обратиться к самому развитию экономической мысли, а именно, — рассмотреть кратко и в самых общих чертах, как развивалась экономическая мысль и какие основные этапы она прошла в своем развитии. Что мы и сделаем.

1. Рождение экономической мысли: Меркантилизм

Известно, что экономическая мысль в Европе впервые зародилась примерно в XIV веке в форме так называемого меркантилизма, бывшего одновременно и экономической теорией, призванной объяснять факты, и политико-экономической доктриной, призванной служить руководством к действию (прежде всего — для правительств европейских стран того времени).

Исходной и центральной идеей (принципом) меркантилизма была идея необходимости для любой страны иметь положительный торговый баланс в ее товарно-денежных обменах с другими странами. Иначе говоря, — чтобы страна больше или дороже продавала и меньше или дешевле покупала на внешних рынках. Ведь если бы деньги (а тогда ими были только золото и серебро) постоянно в больших количествах утекали бы из страны, чем притекали в нее, то в конце концов любая страна оказалась бы полностью «обескровленной» (лишенной денег) и всякая экономическая жизнь в ней, если и не прекратилась бы полностью, то деградировала бы до самого первобытного уровня. Это было всем очевидно.

Поэтому основное внимание в сочинениях меркантилистов уделялось именно деньгам и торговле, и прежде всего — международной. Показательно, в этой связи, например, само название одного из самых знаменитых экономических трактатов того времени, написанного англичанином Т. Маном (1571—1641): «Богатство Англии — во внешней торговле, или баланс нашей внешней торговли как регулятор нашего богатства».

Поскольку меркантилисты считали «настоящим богатством» только деньги, то и все экономические обмены между странами они рассматривали как игру на деньги, причем — как игру с нулевой суммой, то есть как такую игру, в которой (денежный) выигрыш одних является одновременно проигрышем для других и возникает (получается) именно из потерь последних. В начале игры все ее участники делают денежные ставки (закупают те или иные товары), затем они обмениваются этими товарами с учетом тех или иных цен на них, формирующихся независимо от самих игроков (по воле рынка), а в конце игры они подсчитывают барыши — кто из них выиграл, а кто проиграл. После чего вся игра возобновляется.

Поскольку в такой игре все постоянно находятся в состоянии риска прогрыша, то и все практические рекомендации ученых того времени сводились в основном к тому, как удержать золото и серебро в стране или как обеспечить населению их «изобилие». Основными мерами, предохранявшими страну от утечки из нее золота и серебра, были тогда различные протекционистские барьеры, — заградительные тарифы и пошлины, различные ограничения свободы и конкуренции товаров и продавцов и т. д. и т. п. Кроме того, меркантилисты подталкивали правительства своих стран к поиску и завоеванию новых рынков сбыта и месторождений денежных металлов.

Историки науки, пишущие о меркантилизме, чаще всего обращают внимание именно на эту — практическую — сторону их учения. Тогда как, с научной точки зрения, важнее всего лежащая в основе меркантилизма мысль о необходимости поддерживать положительный (или, как минимум, неотрицательный) торговый баланс. Вообще, нет и не может быть никакой полноценной теории там, где отсутствует установление какой-нибудь необходимости (невозможности) в ее предмете. В противном случае теоретической мысли просто не из чего исходить для построения своих рассуждений и выводов. Там, где все возможно, не может быть никакой логики, и никакого расчета, а может быть только предположение и гадание.

Поскольку меркантилизм имел в своей основе такую необходимость (мысль о ней), то именно поэтому он и является первой настоящей теорией и настоящей наукой (в чем ему часто отказывается), в то время как многие современные «экономические теории» таковыми, строго говоря, не являются.

2. От меркантилистов до Адама Смита

Меркантилизм господствовал в экономической науке на протяжении почти 400 лет — с XIV по XVIII век включительно. И только во второй половине XVIII века появилась впервые новая научная школа, новая экономическая теория, которой удалось внести принципиальные изменения в сами основы экономического мышления. Это была школа (французских) «физиократов», которые сами себя впервые стали называть «экономистами». И эта новая школа впервые предложила и стала пропагандировать среди европейских народов и правительств также и новую («еретическую») политико-экономическую доктрину, резко противопоставив ее старой — меркантилистской. Поэтому физиократов современники называли также и экономической «сектой».

Меркантилисты еще не были людьми чистой науки, — подавляющее большинство из них были практикующими купцами, торговцами, причем торговцами, занятыми крупной оптовой и международной торговлей, а не мелкими лавочниками. Поэтому и главное внимание в своих книгах они уделяли именно торговле, а не производству, именно деньгам, а не товарам, именно правительственной регламентации, а не стихийной экономической жизни. Наконец, они были в основном итальянцами и британцами, поскольку именно эти две нации в ту эпоху доминировали в сфере международной торговли. Тогда как континентальные страны — Франция, Германия (за исключением приморских городов, входивших в так называемую Ганзу), Австрия, Россия и т. д. — были сосредоточнены в основном на сельском хозяйстве.

Поэтому не случайно, что теоретический и доктринальный бунт (революция) против меркантилистской системы созрели и возникли впервые именно во Франции, а не в Италии или Британии, превосходивших и опережавших Францию по своему экономическому развитию. Физиократы восстали против меркантилизма и стали противоречить ему абсолютно по всем пунктам его теории и доктрины, чем резко перегнули палку в другую (противоположную) сторону. Они выдвинули на первое место товары вместо денег, производство — вместо торговли, производителей — вместо купцов и лавочников, внутренние обмены в стране — вместо международных, свободу экономической деятельности — вместо правительственной регламентации и конкуренцию — вместо искусственных торговых монополий того времени (их знаменитая доктрина — Laissez faire et laissez passer). И сам глава этой школы — Франсуа Кенэ — был не купцом, а врачом (личным лекарем Людовика XV).

Что же касается основной и центральной идеи физиократической системы (ее принципа), то на эту роль была выдвинута идея об уникальности земли как источника и «производителя» богатства народов и, следовательно, — идея уникальности сельского хозяйства как отрасли национального производства. Всем была очевидна необходимость сельского хозяйства как отрасли, производящей необходимое для жизни — продукты питания для всего населения страны. При этом физиократы обратили внимание на то, что только в сельском хозяйстве мы имеем зримое (очевидное) преумножение продукции, за счет которого только и может существовать вся нация — от урожая до урожая. Отдайте некоторое количество гороха повару, говорил Кенэ, и тот вернет вам его в виде каши, ничего к нему не прибавив, но отдайте тот же самый горох земледельцу, и он вернет его вам с прибытком.

Отсюда физиократами делался вывод об уникальной производительности сил природы и «бесплодии» человеческого труда, занятого во всех остальных отраслях и сферах, кроме сельского хозяйства. Посеяв весной в землю, например, 1 мешок зерна, земледелец получает осенью от земли от 5 до 15 (а сегодня даже и более) мешков зерна, что с излишком возмещает все его затраты (в том числе и на собственное его пропитание и кормление его рабочего скота). В результате у земледельцев остается осенью огромный излишек — «чистый продукт», — на который можно теперь содержать весь год и неработающих землевладельцев (лендлордов), и короля с его двором, армией и чиновниками, и всех ремесленников и торговцев, которые не способны производить такого излишка и потому вынуждены только перерабатывать и перемещать то, что они получают в виде сырья и полуфабрикатов от земледельцев. Купцы же, по убеждению Кенэ, и вообще ничего не производят. «Торговцы, — писал он, — пользуются богатствами нации, но нации не пользуются богатствами торговцев». Более того, купец, по его словам, «является иностранцем в своем отечестве, ведя торговлю со своими согражданами так же, как и с иностранцами».

Таким образом, физиократы впервые открыли другой род необходимости, обнаружив его не в сфере торговли товарами, а в сфере самого их производства. И хотя та форма, в которой они выделили и выразили эту необходимость, и была во многом неудовлетворительной, но им удалось впервые переключить внимание экономической мысли со сферы обращения на сферу производства. Более того, в своей знаменитой «Экономической таблице» Кенэ впервые изобразил принципиальную макроэкономическую схему (систему) кругообращения товаров и денег в рамках замкнутой системы национального хозяйства, движущей силой которой является ежегодное воспроизводство валового и «чистого» продукта в сельском хозяйстве и его последующее распределения между всеми основными классами общества того времени. Тем самым физиократы подняли экономическую мысль на совершенно новый и более высокий уровень.

Но их система, вместе с тем, была и полным отрицанием предшествующей, меркантилисткой системы, которая тоже была истинной. Поэтому, согласно (гегелевской) диалектической логике, за системой физиократов должна была последовать новая и более богатая система, которая произвела бы акт отрицания отрицания и, тем самым, вернула бы экономическую теорию к ее исходному принципу, удержав при этом и то ценное, что содержалось в его физиократическом отрицании. Иначе говоря, нужна была новая теория, которая объединила бы («синтезировала») обе эти, противоречащие друг другу предшествующие системы в рамках единой и более богатой системы. И такой новой и синтетической системой и явилась как раз знаменитая экономическая теория британца (шотландца) Адама Смита.

Адам Смит, с одной стороны, просто воспринял и продолжил развитие физиократического (натуралистического) анализа, направив свою теорию и доктрину также против меркантилизма, но, с другой стороны, поскольку сам он был все-таки британцем, а не французом, то он никак не мог согласиться с принижением (и даже третированием) «купцов, ремесленников и мануфактуристов», объявленных физиократами «бесплодным классом». И поэтому Смит вынужден был искать какое-то оправдание (как теоретическое, так и доктринальное) их деятельности. В частности, он поставил своей целью доказать, что «чистый продукт» (или некий его аналог) производится не только в сельском хозяйстве, но также и в промышленности, и в торговле.

Однако никакой ясной и отчетливой теории на этот счет ему так и не удалось создать. Точнее, выдвинул на этот счет одновременно множество различных теорий (идей), ни одну из которых он не сумел развить до конца. Иначе говоря, Адам Смит взял читателей не столько логикой своей мысли, сколько числом различных мыслей, заимствованных им у других и объединенных в его книге во многом эклектически.

Последнее, видимо, следует списать на общий традиционный недостаток (или специфическую особенность) британского мышления вообще, которое принципиально эмпирично, практично и стремится избегать парадоксов. Но всякое последовательное развитие любой мысли неизбежно приводит к парадоксам. Поэтому британский ум обычно, дойдя до этого пункта, предпочитает свернуть с дороги и возвратиться к своему знаменитому здравому смыслу (то есть, попросту — к фактам опыта и практическим соображениям). Поэтому в знаменитой книге Адама Смита, строго говоря, вообще нет никакой оригинальной экономической теории, но есть компендиум всех известных ему на тот момент теорий (меркантилистских и натуралистических), соединенных под одной обложкой лишь желанием ее автора примирить их с британским здравым смыслом и интересами самой Великобритании, в первую очередь. Такова уж природная особенность британского ума, — когда он сталкивается с какой-нибудь непосильной для него теоретической проблемой, он просто подгоняет ее решение так, чтобы оно не противоречило существующей практике и его собственным интересам. Так действуют обычно все троечники в школе. И так же действуют в науке британцы.

Поэтому не случайно, что и следующие за Смитом двое выдающихся «синтезаторов» экономической мысли своего времени — Дж. Ст. Милль и А. Маршалл — были тоже британцами.

3. От Адама Смита до Джона Стюарта Милля

В числе прочего Смит, как известно, объявил в своей книге, что «богатство наций» производится не землей, а трудом («годичным трудом нации»), который он называет то единственным, то только главным источником всех богатств, и на этой основе он и пытается в основном доказать, что труд является «производительным» не только в сельском хозяйстве, но также и в торговле, в ремеслах и мануфактурах. При этом все же некоторые виды труда Смит тоже отнес к «непроизводительным». Но даже и этой своей, крайне путаной, точки зрения Смит не смог выдержать до конца, и параллельно объявлял источниками богатства также и землю, и капитал, и все это вместе.

Поэтому у Смита каждый читатель мог найти и выделить самые разные теории и идеи, и развивать затем те из них, которые ему самому по какой-либо причине больше нравились или казались ему более истинными.

Так, Дэвид Рикардо и Карл Маркс, в частности, последовательно развили его трудовую теорию стоимости. А французский позитивист Сэй (в противоположность им) развил теорию «факторов производства» (земли, капитала и труда), к которым от себя добавил еще и четвертый фактор — предпринимательский талант.

С другой стороны, Томас Мальтус, недовольный тем, что Сэй и Рикардо сосредоточили все свое внимание на одной только производственной стороне экономической жизни и не уделяют почти никакого внимания стороне потребительской, противопоставил их системам свою собственную, в основе которой лежит необходимая связь между производством продуктов питания (и потребительских товаров вообще) и ростом потребляющего их народонаселения. И с аналогичными упреками к Сэю и Рикардо обращался и швейцарский ученый Симон де Сисмонди, видевший, что процессам потребления (как естественной цели всякого производства) в их системах уделяется мало внимания, и в пику им создавший свою систему, в которой призывал к возврату к политике государственного вмешательства в стихийно-рыночные экономические процессы ради защиты трудящегося населения.

Таким образом, к середине XIX века в экономической мысли, опиравшейся на эклектическое учение Адама Смита, сформировались и обострились новые противоречия, дававшие основания для развития сразу нескольких противоположных друг другу теорий и доктрин. Если физиократы резко противопоставили друг другу производство богатства и обмен им, то ученики и последователи Адама Смита к этой антитезе добавили еще, с одной стороны, противоположность между производством богатства и его распределением (Рикардо и Маркс), а, с другой, — противоположность между производством богатства и его потреблением (Мальтус и Сисмонди).

И задачу разрешения (синтеза и примирения) всех этих противоречащих друг другу подходов взял на себя другой систематизирующий британский ум — Дж. Ст. Милль, чей учебник по политической экономии заменил (и затмил) книгу Смита, став на долгие годы новой Библией экономистов. Даже само строение миллевского учебника отражало состояние экономической мысли того времени. Его книга — «Основы политической экономии с некоторыми приложениями их к социальной философии» (1848 г.) — была разделена на пять частей, в трех первых из которых «последовательно» рассматривались Производство, Распределение и Обмен, а в двух оставшихся — вопросы «Экономического прогресса» и «Правительственного влияния».

Таким образом, Милль нашел место всем и всех «примирил» под одной обложкой своей знаменитой книги. Но и это его примирение было во многом столь же внешним и эклектическим, как и у его предшественника Адама Смита.

4. От Джона Стюарта Милля до Альфреда Маршалла

Следующим фундаментальным противоречием экономической мысли, расколовшим всех экономистов конца XIX — начала XX века на два противостоящих друг другу лагеря, стало противоречие, вскрытое ими в основном экономическом понятии, впервые введенном еще тем же Адамом Смитом, — в понятии стоимости.

Представители «классической» экономической мысли — от Смита до Милля — были склонны трактовать это понятие исключительно в затратном («трудовом») духе. Стоимость любой вещи для них — это то, чего нам стоит добыть (произвести) эту вещь. И им никогда не приходило в голову, что стоимость (ценность) вещи можно рассматривать и измерять не только со стороны ее производителей, но также и со стороны потребителей данной вещи. Во всяком случае, у них нигде не заметно даже и попыток мыслить в этом направлении.

Поэтому, когда в конце XIX века сразу трое ученых — англичанин Стенли Джевонс (1835—1882), австриец Карл Менгер (1840—1921) и швейцарец Леон Вальрас (1834—1910) — выступили почти одновременно с изложением такой новой теории, это произвело настоящий переворот в самих основах экономической мысли.

Вскоре однако выяснилось, что еще за двадцать лет до публикации их работ ту же самую теорию детально развил и опубликовал немецкий ученый Герман Госсен (1810—1858), но тогда его работа не привлекла ничьего внимания. Теперь же, наряду с «классической» стала бурно развиваться и новая, «неклассическая» экономическая теория, которая впоследствии получила название маржиналистской (от английского слова marginal — крайний, предельный). Другое ее название — теория предельной полезности.

Однако это название, как это часто и бывает, было дано ей не по ее существенному, а по чисто формальному признаку, который состоял в том, что если классики оперировали в своих вычислениях больше всего средними (усред­нен­­ными) оценками, то маржиналисты стали оперировать в основном крайними, предельными. Но принципиальное различие между двумя этими противоположными направлениями экономической мысли состоит вовсе не в их математических приемах, а в том, что классики исходили из трудовой (затратной) теории оценки экономических благ, а маржиналисты стали исходить из их потребительной (потребительской) оценки.

Но последние, конечно, предложили также и оригинальный метод измерения потребительной ценности (у них — «полезности») экономических благ. Этот метод основан на психологическом (физиологическом) факте насыщаемости любой потребности человека (или животного). Любая вещь кажется человеку (или животному) очень ценной, пока его потребность в ней не удовлетворена, но эта ее ценность для него начинает стремительно снижаться в его глазах по мере удовлетворения потребности в ней. И за пределами насыщения потребности ценность вещи переходит уже и в свою противоположность — возникает отвращение к дальнейшему ее потреблению. Аналогично, и потребительная ценность любой вещи уменьшается по мере увеличения обеспеченности потребителей этой вещью, то есть — по мере увеличения натурального количества этой вещи по отношению к потребности в ней. Это положение и было названо «Первым законом Госсена».

При этом очевидно, что именно так и оценивает на самом деле ценность всех благ в экономике реальный рынок, который, словно барометр, показывает нам относительно каждой вещи — больше или меньше потребного в ней представлено в каждый данный момент к продаже. Рынок ведет себя точно так же, как ведут себя наши потребности. Он выступает по отношению предложению вещей как представитель совокупной потребности всего (рыночного) общества. Только эта потребность на рынке всегда опосредована деньгами и потому выступает там не в своей натуральной форме, а в форме совокупного платежеспособного спроса. Индикаторами же избытка или недостатка различных вещей на рынке по отношению к этому спросу являются их (денежные) цены. Теория предельной полезности, таким образом, предлагает ясную и простую математическую модель, описывающую поведение реального рынка. Она хорошо объясняет, почему и как на рынке изменяются цены.

Но она не может все же объяснить нам, как и почему они там устанавливаются. И она ничего не может сказать относительно пределов изменяемости цен. Ведь ясно же, что цены не могут быть ни сколь угодно высокими, ни сколь угодно низкими — существуют естественные пределы того и другого. И вот для объяснения этих естественных пределов теория предельной полезности как раз ничего предложить и не может.

Поэтому представители классической экономической теории поначалу оценили эту новую теорию резко отрицательно. Она казалась им субъективистской, основанной на психологических понятиях и оценках, несовместимых с объективным научным подходом. Но потом они, в общем, примирились с ней и включили ее в арсенал своих методов исследования рынка. В настоящее время существует уже даже и некий перекос в использовании этих подходов.

И задачу полного теоретического примирения этих двух противоположных подходов взял на себя опять-таки выдающийся британский ум, каковым явился на сей раз англичанин Альфред Маршалл. Его новый учебник — «Экономикс», — написанный им в конце XIX века (в 1890 г.) стал уже новой (новейшей) Библией для экономистов ХХ века.

5. Альфред Маршалл и «неоклассики»

Так же, как и Адам Смит, и Дж. Ст. Милль, Альфред Маршалл сам не предложил ни одной новой идеи, но он синтезировал в некоторое единство разные и противоположные концепции, развитые до него, и изложил их в пухлом учебнике, освещавшем практически все основные вопросы экономической науки и практики того времени. И в частности, ему удалось объединить классический, трудовой подход к объяснению процессов ценообразования, представленный впервые в работах Рикардо, с потребительным подходом, разработанным представителями теории предельной полезности. При этом, с помощью рикардианского («затратного») подхода Маршалл объяснял предложение товаров на рынке, а с помощью «полезностно­го» подхода он объяснял поведение рыночного спроса.

Таким образом, основными понятиями в его теории стали понятия Спроса и Предложения (рассматриваемые, впрочем, в самой середине его учебника, который по традиции, начинает с вопросов производства и потребления богатства). И поэтому теория Маршалла, стала первой систематической теорией уже полностью рыночного общества, каковым и действительно стало к тому времени западноевропейское общество в целом и британское общество, в особенности.

Однако в основе теории Маршалла лежит одно очень трудно замечаемое, но очень важное недоразумение, постоянно ускользающее от внимания как ее многочисленных апологетов, так и ее немногочисленных критиков. Это недоразумение состоит в подмене понятий спроса и объема продаж.

Впервые такая подмена была совершена математиками, в частности, французом А. Курно (1801—1877), первым построившим ныне знаменитую кривую спроса. Он изложил свой подход в работе «Математи­ческие основы теории богатства» (1838), поначалу не вызвавшей никакого интереса. Там он и принял впервые, как само собой разумеющееся, положение о том, что спрос на товары увеличивается или уменьшается в зависимости от цены на них. При росте цен на те или иные товары спрос на них сокращается, а при снижении — возрастает. Таким образом, спрос у Курно (и в его «кривой спроса») находится в обратно пропорциональной зависимости от цены и является ее функцией.

На самом же деле функцией цены является не спрос, а всего лишь объем продаж тех или иных товаров. Но Курно не был профессиональным экономистом, а был всего лишь хорошим математиком, и ему такая подмена понятий простительна. Математики любят и умеют считать, но не все из них умеют еще и понимать то, что они подсчитывают. Поэтому специалисты-экономисты должны были поправить Курно.

Но они этого не сделали.

Более того, они ухватились двумя руками за его красивую кривую и сегодня мы имеем уже удовольствие любоваться ею практически на каждой странице их учебников, из-за чего их уже почти невозможно читать (и понимать). Таким образом, указанная подмена понятий была не только не замечена экономистами, но и была положена ими в основу всей современной экономической теории. И сделано это было именно благодаря знаменитому учебнику Альфреда Маршалла.

Однако Маршалл не удовлетворился одной только кривой Курно. Подражая последнему, он построил и свою собственную, зеркальную первой кривую предложения, которая, при наложении графиков, красиво пересеклась у него с кривой Курно. В результате этой операции мы и получили знаменитый «крест Маршалла» — красивый график, на котором кривая «спроса» изящно пересекается с кривой предложения в точке, которая показывает нам наглядно и математически некую равновесную цену (то есть цену, при которой объем предложения якобы равен объему «спроса»).

Все это творчество однако не заслуживает того восхищения, которое оно вызывает у современных экономистов. Может быть, оно выглядит и красиво, с математической точки зрения, но с экономической точки зрения оно совершенно ошибочно. Более того, истина состоит как раз в противоположном тому, что утверждает знаменитый «крест Маршалла».

В самом деле.

Очевидное положение, которое может быть названо аксиомой рынка, как известно, гласит, что цены (Ц) на ранке являются функцией спроса (С) и предложения (П). Именно цены являются функцией, а не наоборот.

При этом величина цен — прямо пропорциональна величине спроса и обратно пропорциональна величине предложения. Если, например, спрос начинает повышаться при неизменном предложении, то цены растут. Если же, наоборот, предложение повышается при неизменном спросе, то цены падают. Математически эту аксиому можно выразить с помощью следующей простой формулы.


Ц = С / П


Но у Маршалла, наоборот, сами спрос и предложение оказываются функциями цены. При этом, спрос у него находится в обратной зависимости от величины цен, а предложение — в прямой. Иначе говоря, он исходит из следующей, «перевернутой» как по горизонтали, так и по вертикали неверной (сомнительной) формулы.


П / С = Ц


Как же произошел у него в голове такой переворот?

Влияют ли на самом деле цены на предложение товаров?

Конечно, иногда влияют, — если для этого есть объективная возможность. В случае сильного неурожая зерна, например, в Англии, цены на него там сильно поднимутся, что однако не вызовет никакого роста предложения, если не будет возможности завезти на этот остров зерно откуда-то из других мест (то есть, если неурожай случится одновременно у всех его мировых производителей). Точно так же и при вздорожании каких-нибудь промышленных изделий никакого роста их предложения не произойдет, если для этого в экономике нет необходимых свободных ресурсов.

То есть, иногда и при определенных условиях рост цен, действительно, вызывает рост предложения. Но Маршалл принимает эту закономерность без всяких оговорок — в качестве аксиомы (или постулата) рынка, что является ошибкой.

Но, далее, влияют ли цены и на спрос?

Ответ — нет.

Спрос — абсолютно независимая сущность и величина, которая сама определяет на рынке все, не определяясь ничем.

Цены влияют лишь на объем продаж. Если опустить цены на какие-нибудь товары, то этих товаров будет продано больше при том же самом спросе на них. Если же, наоборот, поднять цены на эти товары, то объем их продаж сократится при том же самом спросе.

Иначе говоря, ценами можно регулировать только объем продаж, но не величину самого спроса.

В отождествлении (подмене) этих фундаментальных понятий и заключается самая большая и принципиальная ошибка теории Маршалла. И эта ошибка делает почти всю ее совершенно негодной.

Но, если, как мы утверждаем, спрос и объем продаж — это совершенно разные вещи, то что же такое спрос?

Спрос — это то количество денег, которое потребители могут и хотят потратить на покупку того или иного товара.

Это количество денег совершенно не зависит от цены товаров, устанавливаемой продавцами. Сначала мы хотим или не хотим сам товар и решаемся потратить на него то или иное количество денег, а уже потом мы интересуемся его ценой, которая может оказаться нам и не по карману. Поэтому от цен зависит только объем продаж, который возможен при данном спросе. Если эти цены вдруг поднимутся при данном спросе, то потребители либо купят меньшее количество этого товара, либо вообще не смогут его купить (то есть, сократится объем продаж). Если же цены упадут, то либо те же самые потребители купят больше этих товаров, либо его смогут теперь купить еще и другие, менее состоятельные потребители (то есть, возрастет объем продаж).

И никакой «точки равновесия» здесь нет. Сумма денег, которая готова обменяться на те или иные товары, в каждый данный момент задана независимо от цен, и никакая манипуляция ценами не способна ни увеличить, ни уменьшить величину этой суммы (величину спроса), потому что потребители хотят или не хотят покупать те или иные товары вовсе не из-за их цен, а из-за их привлекательности или полезности. Колебание цен увеличивает или уменьшает возможности покупателей, но не влияет на само их желание, которое не порождается и не уничтожается возможностью или невозможностью покупать. Человек может, например, хотеть купить дом, даже и не имея возможности это сделать, но он может и иметь такую возможность, и при этом не покупать, так как не имеет желания. Желать и мочь — это совершенно разные и независимые вещи.

В то же время при заданной величине спроса цена может быть подобрана продавцами так, что она позволит им «вычерпать» весь спрос (почти весь), и, естественно, — это будет некоторая минимальная цена. И наоборот, цена может быть «задрана» продавцами настолько, что либо только один из всего множества потенциальных покупателей сможет ее «потянуть» (это будет максимальной ценой), либо же вообще никто из них не сможет осилить покупку даже и единицы данного товара (такую цену можно назвать запредельной).

И, если уж говорить в рамках данной модели о равенстве спроса и предложения, то такое равенство достигается в ней всегда при некоторой минимальной цене, при которой на рынке удовлетворяется («вычерпывает­ся») весь спрос. Цена равновесия, с этой точки зрения, — это не средняя, а именно самая минимальная цена.

Самую первую рыночную теорию спроса и предложения, из которой уже исходил Альфред Маршалл, создал еще в начале XIX века остроумный, но часто легкомысленный, как и подобает французам, Ж.-Б. Сэй (1767—1832), впервые переложивший туманные и путаные воззрения Адама Смита на ясный французский язык. При этом Сэй оказался случайно и автором так называемого «Закона Сэя», над которым он даже не задумывался. Суть этого «закона» состояла (и состоит) в том, что рынок, по представлениям Сэя, — это такая саморегулирующаяся «машина» (организм), в которой никогда не может произойти никаких остановок в ее работе. Самое неприятное, что может случиться с рынком — это некоторые временные перекосы в предложении того или иного продукта (то­вара). Но эти перекосы тут же автоматически устраняются самим рынком за счет колебания цен. На избыточную продукцию цены автоматически снижаются, а на дефицитную — повышаются. На это изменение цен сразу же реагируют потребители и производители, и равновесие снова восстанавливается. Таким образом, рыночная экономика якобы просто не может выйти из равновесия на длительный срок и всегда достаточно быстро к нему возвращается.

Но этот «закон» Сэя был, скорее, его подспудной идеей, априорной предпосылкой, из которой Сэй в своих писаниях всегда исходил, но которую он никогда явно не осознавал. Поэтому и самой первой формулировкой этого закона у Сэя была случайно оброненная им красивая фраза о том, что на рынке «все продукты покупаются на продукты».

Этим он хотел сказать, что любое предложение само порождает свой спрос. Поскольку любой спрос образуется из денег, получаемых всеми участниками производства за выпускаемую ими продукцию, то и любой рост этой продукции происходит при параллельном и автоматическом росте денежных выплат за нее и, следовательно, — при синхронном росте доходов. Чем больше объем производства, тем больше объем доходов, тем выше спрос. И никакого перепроизводства товаров в принципе произойти не может. Просто невозможно, чтобы было произведено что-то без того, чтобы одновременно не была создана и адекватная возможность его купить.

Однако возможность купить и действительные покупки — разные вещи.

В своих неоднократных и весьма туманных разъяснениях своей идеи (а Сэй вынужден был потом неоднократно возвращаться к ней, так как на него обрушились критики) он в конце концов стал осторожно допускать, что «частичное» перепроизводство все-таки «временно» возможно. К этому его вынуждала уже и сама действительность, а именно то, что кризисы перепроизводства стали возникать в европейской экономике начала XIX века с заметной регулярностью — в 1810, 1814, 1818 и 1825 годах. Сэй умер в 1832 году и кризисов 1836, 1847 и 1857 годов он уже не увидел. Но Маршалл мог уже задуматься над причинами этого феномена, как это сделал, например, Маркс, и мог бы вразумительно высказаться по этому вопросу. Однако он предпочел обойти его молчанием.

Между тем, кризисы перепроизводства во второй половине XIX века стали происходить уже регулярно с периодичностью примерно в 7—10 лет, и при этом они становились все более глубокими и все более разрушительными, пока, наконец, в конце 1920-х годов во всех западных странах одновременно не разразилась самая настоящая экономическая катастрофа, получившая название «Великой депрессии».

Этот кризис, начавшийся в 1929 году (а, возможно, и годом ранее) в США, продолжался, фактически, в течение целых 10 лет и «прекратился» только в результате еще более страшного бедствия — Второй мировой войны, которая вынудила правительства воюющих стран перейти от свободного рынка к директивной экономике. При этом в европейских странах мировой кризис разразился еще раньше, чем в США, но там его связывали с последствиями Первой мировой войны, не до конца преодоленными европейскими странами и к концу 1920-х годов.

США же, не пострадавшие, а даже выигравшие от той войны, не могли списать Великую депрессию на ее счет, и были вынуждены искать причины этого небывалого кризиса внутри собственной экономики.

Поскольку господствовавшая в тот период «неоклассическая» экономическая теория, исходившая из закона Сэя и учебника Маршалла, считала столь глубокий и длительный экономический кризис невозможным, то все происходившее тогда в США казалось каким-то фантастическим бредом.

Вот как описывал это один из современников: «Если бы за Америкой следил житель с другой планеты, то в сентябре 1929 года он видел бы деятельную страну, где рабочие стоят у станка, а фермеры убирают богатый урожай. Но вот проходит несколько месяцев, и тот же наблюдатель не может поверить своим глазам. Ему кажется, что американцы сошли с ума. Миллионы людей бросили работу, покинули заводы и поля и бродят по улицам, ничего не делая. Урожай, собранный с таким трудом, гниет на складах, масса товаров выкидывается в море или сжигается, фабрики и заводы закрываются, шахты заполняются водой, суда остаются на приколе. Люди тысячами выселяются из домов, огромные армии бездомных и безработных шатаются по стране. Длинные очереди людей плетутся медленно и уныло к зданиям с вывесками „Суповые кухни“. Неудивительно, что наблюдатель с другой планеты пришел бы к выводу: американцы сошли с ума. Ведь не было никаких видимых причин для этих бедствий. Не было неурожая, засухи или ураганов, не было вторжения туземных завоевателей. Фабрики, фермы, транспорт, энергетические центры по-прежнему готовы производить так же много продукции, как и раньше, а население по-прежнему нуждается в средствах потребления. Рынок полон товаров, а покупать их некому».

К 1933 году промышленное производство сократилось в США, по сравнению с 1929 годом, на 46%, валовой продукт сократился на 34%, производство стали упало на 76% (в четыре раза), из 280 доменных печей работало всего 44 (15%), производство автомобилей снизилось на 81% (в пять раз), сбор пшеницы снизился на 36%, кукурузы — на 45%. Обанкротились 135 тысяч фирм, один миллион фермерских хозяйств (15% их общего числа). По уровню экономического развития страна была отброшена на 20 лет назад — к уровню 1911 года. При этом, инвестиции в производство в США к 1933 году, по сравнению с 1929 годом, упали в 50 раз.

Производители, отчаявшись сбыть свой товар по приемлемым ценам, стали уничтожать продукцию, особенно — фермеры. Зерно сжигали в паровозных топках, перерабатывали на спирт, заливали мазутом. А в этот момент многие миллионы безработных искали куска хлеба.

Огромному опустошению подверглась и кредитно-финансовая сфера. Обанкротилось шесть тысяч банков (почти четверть их общего количества). Банковская система рухнула в 47 из 48 штатов США. Банки не только прекратили выплату процентов по вкладам, но и брали за хранение денег плату в размере 0,5—1% годовых. Ставки по коммерческим кредитам не превышали 3% годовых, но мало кто решался их брать, поскольку эффективность промышленного производства стала отрицательной. В глубокой депрессии находился и фондовый рынок. От резкого падения курса акций пострадало от 15 до 25 миллионов американцев.

Реальная и номинальная заработная плата рабочих сократилась на 30—35% — в среднем до 20—22 долларов в неделю. Но хуже всего была разразившаяся в связи с закрытием производства безработица. В пик кризиса без работы был каждый четвертый трудоспособный американец (около 13 миллионов человек), при этом, в число трудоспособных тогда не включались домашние хозяйки. Около трех миллионов городских жителей переселилось к своим сельским родственникам. Многие американцы лишились своих домов, купленных в кредит. Образовались целые поселки, состоящие из картонных шалашей и ведущие натуральное хозяйство. Резко возросла преступность, особенно в городских трущобах, контролируемых мафией. Участились самоубийства.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 216
печатная A5
от 319