Бесплатный фрагмент - Русь Великая

Господин Великий Новгород: Путешествие сквозь века

Вступление. Портал во времени

Наш двухдневный тур начинается необычно. Мы не просто выходим из автобуса на парковке у гостиницы «Волхов». Мы выходим на берег реки, которая была главной улицей страны задолго до того, как Москву назвали Москвой.

— Смотрите под ноги, — говорю я своей группе. — Здесь каждый камень — страница учебника.

Перед нами — древний Волхов, могучий и спокойный. Слева возвышаются стены Новгородского кремля, или, как говорят здесь старожилы, Детинца. Справа — Ярославово дворище, где кипела торговая жизнь. Мы стоим на мосту, который делит город пополам. Но на самом деле этот мост делит пополам всю русскую историю.

Остановка первая. IX век: Рождение Руси

Мы закрываем глаза. Когда мы их открываем, вокруг нас уже не XXI век. Исчез асфальт, исчезли машины. Мы стоим на высоком холме среди густого леса. Внизу сверкает гладь озера Ильмень.

— Именно сюда, согласно «Повести временных лет», пришли славянские племена, — начинаю я рассказ. — Словене, кривичи, меря… Они жили, «володели каждый своим родом», но не было между ними порядка. И тогда в 862 году случилось событие, которое мы называем «Призвание варягов».

Перед нашим мысленным взором проплывают ладьи с полосатыми парусами. На берег выходят суровые воины в рогатых шлемах (хотя на самом деле рогатых шлемов они не носили, но легенда есть легенда). Князь Рюрик с дружиной.

— Здесь, на истоке Волхова, Рюрик заложил первый камень будущей империи. Но сам город тогда назывался просто — Городище, или Рюриково городище. Отсюда пошла земля Русская.

Мы идем вдоль берега. Еще нет ни соборов, ни каменных палат. Только деревянные срубы и запах смолы.

Остановка вторая. XI век: Золотой век Софии

Переносимся на 200 лет вперед. Лес расступился. Перед нами уже не маленькое поселение, а огромный город. Над деревянными стенами взмывают в небо купола.

Мы входим в Детинец. Перед нами — чудо.

— Перед вами Собор Святой Софии, — объявляю я. — Заложен князем Ярославом Мудрым в 1045 году. Представляете? До Крещения Руси еще и ста лет не прошло, а здесь уже стоит каменный гигант.

Мы подходим ближе. Стены из белого камня и плинфы (плоского кирпича) помнят руки древних зодчих. Я рассказываю легенду:

— Говорят, когда строили собор, мастера расписывали купол фреской с изображением Христа Вседержителя. Наутро приходят — а рука у Христа сжата в кулак. Переписали. Наутро — опять кулак. Взяли и оставили. А потом случилось чудо. Услышал новгородец голос: «В руке моей держу Великий Новгород. Когда рука разожмется — городу конец».

Мы входим внутрь. Полумрак, мерцание свечей, древние лики святых смотрят на нас со стен. Воздух здесь тяжелый от времени.

— Обратите внимание на Магдебургские врата, — показываю я на западный вход. — Их привезли из Европы как военный трофей. Видите фигурки? Это библейские сцены, но кузнецы в шутку изобразили себя. Смотрите, вон тот человечек с молотом — автопортрет средневекового мастера.

Остановка третья. XII век: Расцвет республики

Мы выходим из собора, и время снова меняется. Теперь мы не просто в Киевской Руси. Мы в Новгородской республике. На площади шумно. Люди собрались на вече.

— Здесь нет князя-самодержца, — объясняю я туристам. — Князя приглашают. Если князь не нравится, ему указывают на дверь: «Поклонись и уходи, дорогой». Власть у бояр, у купцов, у самого простого смерда, если у него есть голос на вече.

Звенит колокол. Здоровенный мужик в кожухе кричит, перекрывая шум:

— Почто князя зовем? Дань велику просит! Али своих мало? Гнать его!

Мы пробираемся сквозь толпу к Ярославову дворищу. Рядом — Торг. Здесь пахнет рыбой, воском, медом и заморскими пряностями.

— Перед вами Готский двор, — показываю я на массивные здания. — Немецкие купцы из Ганзы. Они живут здесь закрытой колонией. Свои церкви, свои склады, свои законы. Новгород тогда — главное окно в Европу. Пушнину везете? Воск? Мед? Сюда! А отсюда — серебро, сукно, вина.

Остановка четвертая. XIII век: Александр Невский

Шум торга стихает. Небо темнеет. В воздухе пахнет грозой. Над Русью нависла страшная угроза: с востока идут монгольские орды, с запада — немецкие псы-рыцари.

Мы видим всадника на коне. Молодой, но с твердым взглядом. Это князь Александр Ярославич.

— Новгородцы! — кричит он. — Не вздумайте кланяться Орде! Здесь, на северо-западе, мы держим щит. Немцы рвутся к нашим землям, шведы хотят отрезать нас от моря. Но мы выстоим!

1240 год. Невская битва. 1242 год. Ледовое побоище.

Мы не видим самих сражений, но чувствуем, как дрожит земля. Новгород выстоял. Он не был сожжен Батыем, как Рязань или Киев. Он откупился данью, сохранив свою культуру и храмы.

— Благодаря этому, — говорю я, останавливаясь у памятника Тысячелетию России (который мы увидим позже, уже в наше время), — здесь сохранились уникальные фрески, книги, берестяные грамоты. То, что погибло на юге, уцелело здесь.

Остановка пятая. XV век: Закат вольности

Время бежит быстро. Мы видим, как растут стены, как строятся новые монастыри: Юрьев, Антониев, Варлаамо-Хутынский. Но тучи сгущаются.

Москва набирает силу. Иван III, государь всея Руси, больше не хочет терпеть новгородскую вольницу.

1471 год. Битва на реке Шелони. Москва разбивает новгородское ополчение.

1478 год. Финальный аккорд.

Мы стоим на той же вечевой площади. Но колокол молчит. Его снимают с башни, чтобы увезти в Москву.

— Вечевой колокол снимают! — шепотом говорят в толпе.

— Конец, братцы, конец вольности.

Я подвожу группу к стене Детинца.

— Слышите? Вроде бы тихо. Но старожилы говорят, что в безветренную погоду, если приложить ухо к камню, можно услышать звон того самого колокола. Он не умер. Он спит. И ждет своего часа.

Финал. Возвращение в XXI век

Яркая вспышка — и мы снова на мосту через Волхов. Перед нами тот же пейзаж: Кремль, собор, купола. Рядом проезжают машины, туристы щелкают фотоаппаратами.

— Вот мы и прошли сквозь тысячу лет, — подвожу итог. — Мы видели рождение государства, расцвет торговли, звон вечевого колокола и его молчание. Что осталось?

Мы идем к памятнику «Тысячелетие России», который стоит прямо в центре Кремля. Огромный шар-держава, отлитый из бронзы, окружают фигуры правителей, полководцев, просветителей.

— Этот монумент поставили в 1862 году. На нем — Рюрик и Петр Первый, Пушкин и Суворов. Но знаете, что самое главное? — Я обвожу рукой горизонт. — Самое главное, что мы с вами сейчас здесь стоим. Город живет. Церкви действуют. В университете учатся студенты. А в земле до сих пор находят берестяные грамоты — письма простых людей, которые жили, любили, торговали и сражались так же, как и мы.

Великий Новгород — это не просто музей под открытым небом. Это живое сердце нашей истории. Спасибо за внимание, дорогие экскурсанты. Наша экскурсия окончена, но история продолжается.

— — Послесловие для читателя

Конечно, в одну экскурсию невозможно вместить всё: тут и Ярослав Мудрый, учреждавший первые школы, и трагедия опричнины Ивана Грозного, и оккупация во время Второй мировой войны, когда город был практически стерт с лица земли, а потом восстал из руин, как птица Феникс.

Но главное, что увозит с собой каждый, кто побывал в этом путешествии — это чувство причастности к чему-то очень древнему и очень настоящему.

Княгиня Ольга!

Мудрость, омытая огнем

Осенний ветер гнал по Днепру седые волны, когда ладьи древлян причалили к подножию киевских гор. Послы были одеты в богатые меха, но в глазах их светилась не просьба, а горделивое превосходство. Они пришли сватать за своего князя Мала — вдову князя Игоря, убитого ими же в древлянских лесах.

Ольга приняла их в гриднице. На ней был темный, почти монашеский плат, скрывающий волосы, но осанка ее была прямее княжеского стяга. Ей было чуть больше тридцати, но в неподвижном лице и пристальном взоре читалась та тяжелая мудрость, что приходит после потерь.

Выслушав речь послов о том, что её князь «акы волк восхищая и грабя», а их князь Мал «добр и кроток», Ольга не всплеснула руками, не закричала. Она лишь склонила голову, словно соглашаясь.

— Люба мне речь ваша, — тихо произнесла она, и послы переглянулись, довольно заулыбавшись. — Муж мой не воскреснет из мертвых. Хочу воздать вам честь завтра перед людьми своими. Ступайте в свои ладьи. Завтра пошлю за вами.

Ночью Ольга не сомкнула глаз. Она стояла у высокого окна терема, вглядываясь в темноту, туда, где на другом берегу стоял Искоростень. Перед её внутренним взором стоял Игорь — не великий князь, а просто уставший муж, которого она провожала в тот последний поход. Она помнила, как он поцеловал её на прощание, как пахло от него полынью и дымом походных костров.

Наутро она отдала приказ.

Когда древляне, гордые и важные, сидели в своих ладьях, ожидая почетного шествия, киевляне подхватили эти ладьи на руки. Но понесли их не к княжескому дворцу, а к заранее вырытой на дворе терема огромной яме. Послы сначала засмеялись, думая, что это такая игра или диковинный обряд. Но смех оборвался, когда ладьи грузно опустились на дно ямы, и сверху глянуло на них суровое лицо Ольги.

— Добра ли вам честь? — спросила она. Голос её звенел от сдерживаемой ярости. — Вы говорили, что я достойна вашего князя. Так знайте же: в этой яме вам лучше, чем моему князю в его могиле.

И по её знаку яму засыпали живьём.

Но это была только первая месть.

Ольга знала: язычники чтят силу и хитрость. Если она просто пойдет войной, это будет обычная резня. Она же хотела, чтобы древляне поняли: они убили не просто князя, они убили порядок, закон, саму душу Русской земли.

Она отправила в Искоростень новых гонцов: «Если вы вправду меня просите, пришлите за мной лучших мужей, чтобы прийти мне с честью. А я приду и сотворю тризну по мужу своему».

Древляне, ослепленные гордостью, попались и во второй раз. Прибывших «лучших» мужей Ольга приказала истопить в бане. «Омыть их перед встречей», — велела она. И когда баня вспыхнула жаром, захлопнулись двери, сжигая врагов заживо. Огонь очистил землю от скверны.

И вот, наконец, она пришла к стенам Искоростеня. Пришла не с мечом, а с горстью земли. На могиле Игоря она лила слезы, но глаза её оставались сухими и холодными. Когда холм насыпали, она велела варить мед и пировать. Ошеломленные древляне, видя, что княгиня поминает мужа по их же обычаю, сели с ней за стол. Они пили и ели, не замечая, что их собственные дружинники, приставленные Ольгой к ним для услужения, почтительно стоят за спиной, не притрагиваясь к чашам.

А когда захмелевшие древляне повалились на траву, Ольга дала знак своим воинам.

— Помяните князя, — тихо сказала она.

И началась сеча. Пять тысяч древлян полегло той ночью.

Но Ольга не была бы Ольгой, если бы остановилась на этом. Искоростень, его стены, его люди — оставались живы. Город заперся и готов был умереть, но не сдаться.

Целое лето простояла Ольга под стенами, понимая, что штурмом город не взять — увязнет в крови. И тогда она снова пошла на хитрость.

— Чего вы сидите? — передала она горожанам. — Все ваши города уже покорились мне и сидят в тишине. А вы хотите умереть с голоду? Дайте мне дань. Мне немного надо. Всего по три голубя и по три воробья со двора.

Древляне, измученные осадой, обрадовались такой дешевой дани. Они собрали птиц и с поклоном отправили к Ольге.

А Ольга велела своим воинам привязать к каждой птице сухой трут с серой, зажечь его и отпустить. Голуби полетели в свои гнезда под крышами, воробьи — под стрехи сараев. И в один миг Искоростень вспыхнул ярче свечи. Горело всё, и бежать из пылающего города было некуда — всюду стояла княжеская дружина.

Город пал.

Шли годы. Седые пряди тронули виски княгини, но взгляд её стал не мягче, а глубже. Киев при ней богател и ширился. Она установила погосты — места сбора дани, чтобы больше никогда не ездили князья за полюдьем, как волки, а чтобы дань была уроком, законом.

Но чем больше она укрепляла землю, тем сильнее ощущала пустоту в душе. Языческие боги — Перун и Велес — смотрели на неё каменными глазами и молчали. Они требовали крови, жертв, а она устала от крови. Она искала ответа на вопрос: как править без злобы? как простить? как жить дальше?

Ответ она нашла не в Киеве. Она отправилась в далекий Царьград. Тамошний император, пораженный её умом и красотой, предлагал ей руку и сердце. Но Ольга, принявшая там крещение от патриарха, ответила ему с той же мудрой хитростью, что и древлянам:

— Я сама язычница и княгиня, если хочешь крестить меня, то крести сам — иначе не крещусь.

Император, ставший её крестным отцом, не мог уже потом жениться на ней — церковь запрещала браки между кумовьями. Она перехитрила его, сохранив свою власть и независимость.

Вернулась она в Киев с крестом в руках. Она построила первый христианский храм — во имя Святой Софии. Она молилась за сына своего Святослава, который не желал слушать её проповедей и говорил, что дружина засмеет его, если он станет христианином.

— Воля твоя, — сказала ему Ольга. — Если Бог мой хочет помиловать род мой и землю Русскую, вложит им в сердце то же обращение к Богу, что и мне даровал.

Она не дожила до того дня, когда её внук, Владимир, крестил Русь. Но когда он, стоя на берегу Днепра, сокрушал языческих идолов, он вспоминал её — свою бабку, которая первой увидела Свет в глубине языческой ночи. Ту, что прошла путь от жестокой мести до всепрощающей мудрости. Ту, что стала для Руси не просто княгиней, а провозвестницей новой эры.

Церковь назовет её Святой, а народ — Мудрой.

Вещий Олег!

Змеиное жало

Осень в тот год стояла долгая и сухая. Киев встречал своего князя Олега колокольным звоном и хлебом-солью. Дружина, утомленная долгим походом на греков, шумно вливалась в Подол, кони фыркали, чуя близкий отдых, а щиты, прибитые к мачтам ладей, всё ещё алели в память о Царьграде.

Олег ехал на своем любимом коне — серебристо-белом, с умными, внимательными глазами. Конь был не просто конём, а боевым товарищем, вынесшим князя не из одной сечи.

— Ну вот мы и дома, Буря, — потрепал князь коня по холке, спешиваясь у ворот детинца. — Помнишь, как под Царьградом? Греческого огня не испугался, шёл прямо на него. Славный ты конь.

Буря всхрапнул и ткнулся мягкими губами в княжеское плечо.

На пиру, устроенном в честь победителя, гуляла вся знать. Текло рекой заморское вино, жарились целые туши, скоморохи кувыркались под одобрительный гул. И среди всеобщего веселья к княжескому столу, шаркая старческими ногами, подошёл волхв. Кудесник, любимец Перуна.

Старик был сед, как лунь, в руке его подрагивал посох, увитый сухими травами, а глаза, выцветшие от времени, смотрели не на Олега, а сквозь него — туда, где клубился туман грядущего.

— Славный пир, княже, — прошамкал он. — А слава твоя и того славнее. Переяславец ты, и хазарам ты щитом бока обломал, и Царьград данью умудрил. Нет тебя сильнее.

Олег отставил кубок, нахмурился. Не любил он этих разговоров.

— За славу спасибо, старче. А силу свою я не мерял. Она при мне.

— Сила-то при тебе, — волхв вдруг хищно сощурился, и его выцветшие глаза блеснули. — Да только не от меча тебе, князь, смерть принять.

В гриднице стало тихо. Слышно было только, как потрескивает лучина да где-то за стеной всхрапнул конь.

— А от чего же? — усмехнулся Олег. — От кубка с отравой? Или от старости в перинах?

— Нет, — голос кудесника был ровен и страшен. — Смерть примешь ты от коня своего любимого. От Бури.

Дружина ахнула. Кто-то поперхнулся вином. Воеводы переглянулись. А Олег сидел бледный, пальцы его мертвой хваткой сжимали рукоять меча. В голове не укладывалось: Буря? Тот, кто столько раз прикрывал его спину? Тот, кто фыркал от радости, когда князь подходил к конюшне?

— Вон, старик, — глухо сказал Олег. — Плетёшь небылицы. Зла тебе не желаю, но чтобы глаз моих ты больше не смел мозолить.

Волхв поклонился и ушел, растворившись в сумерках за дверями.

Долго не спал в ту ночь князь. Ворочался на медвежьей шкуре, слушая, как за окном воет ветер. А наутро позвал конюхов.

— Уведите Буря в дальние луга, за реку. Пусть пасется там, ест сочную траву. Холите его, лелейте, ягодами кормите, водой ключевой поите. Но чтобы на глаза мне больше не попадался.

Конюхи опешили, но перечить не посмели. Увели любимца князя. Буря упирался, косил огромным глазом на ворота, откуда должен был выйти хозяин, но его уводили всё дальше и дальше. А Олег стоял на стене и смотрел вслед, пока белая точка не растаяла в дымке осеннего поля.

Годы шли чередой. Олег княжил мудро, ходил в новые походы, принимал послов, рядил с соседями. Время залечивало раны, и предсказание волхва стало казаться дурным сном. Князь женился, у него родились дети, киевские холмы звенели от детского смеха и звона кузнечных молотов.

Но о коне он помнил. Иногда, среди ночи, ему казалось, что он слышит знакомый всхрап. Он вскакивал, но вокруг была лишь тишина.

Прошло четыре года. Как-то на охоте, в разговоре с молодыми боярами, кто-то вспомнил старого княжеского коня.

— А жив ли Буря? — спросил Олег, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Давно уж нет, княже, — ответил старый конюх. — Третий год пошел, как преставился. Славно жил, в тепле и холе. Мы его на взгорье схоронили, у дубравы.

У Олега отлегло от сердца. Он рассмеялся, впервые за многие годы смехом свободным и легким.

— Выходит, врал старый хрыч! — воскликнул князь. — Конь мёртв, а я жив и здоров. Смерть от коня? Ха! Пойдемте, покажу вам место, где его кости лежат. Посмеёмся над глупым пророчеством.

Он велел седлать лошадей, и небольшая дружина выехала за ворота. День был ясный, солнечный, но ветреный. Сухие листья кружили в воздухе, шуршали под копытами.

На взгорье, где покоился Буря, было тихо. Только ветер гулял в голых ветвях дуба. Олег спешился и подошел к холмику, поросшему уже травой.

— Вот здесь лежит мой боевой друг, — сказал он глухо. — Царство ему небесное. А мы всё боимся смерти, а она, вон она где — земля и кости.

Он отошел в сторону и, задумавшись, наступил сапогом на череп лошади, белеющий у корней дуба. Кости коня растащили звери, и череп лежал отдельно.

— Спи спокойно, Буря, — прошептал князь.

В тот же миг из глазницы черепа, как черная молния, метнулось что-то тонкое и стремительное. Олег не успел даже вскрикнуть. Гадина, жирная и черная гадюка, греющаяся в сухом черепе, вонзила свои зубы ему в ногу, чуть выше щиколотки.

Дружинники подбежали не сразу. Они увидели, как князь покачнулся, охнул и, схватившись за ногу, начал оседать на землю.

— Княже!

Олега подхватили на руки, понесли к коням. Но яд был страшен, а князь был уже не молод. Четыре года, прожитых без коня, не шли в счёт пророчеству. Оно настигло его здесь, у костей того, кого он любил и кого боялся.

Вечером того же дня Вещий Олег скончался на руках у своих воинов.

И плакала по нему вся земля Русская, плакала дружина, плакала княгиня. А старый волхв, говорят, в тот самый вечер стоял на высоком берегу Днепра, смотрел на багровый закат и шептал что-то неведомым богам. Не со зла он предсказал князю смерть, а потому что видел нить судьбы, которую не в силах порвать ни один меч.

Ярослав Мудрый!

Книга и меч

В тот год Русь впервые узнала, что такое настоящая усобица. Смерть Владимира Красное Солнышко, крестителя земли Русской, раздернула страну на лоскуты, как старую холстину. Святополк, прозванный в народе Окаянным, сидел в Киеве, а братья его — кто в тени хоронился, кто зубы точил.

Ярослав тогда княжил в Новгороде. Город вольный, богатый, но далекий от золотого киевского стола. Весть о том, что Святополк убил Бориса и Глеба, пришла в Новгород глухой ночью, когда Ярослав работал при свече — правил греческие книги на славянский лад.

Гонец, весь в пыли и кровавых подтеках, рухнул на пол гридницы и выдохнул:

— Княже… Братьев твоих… Бориса копьями… А Глеба… ножом, по приказу Святополка…

Ярослав замер. Рука, державшая гусиное перо, дрогнула, и чернила залили половину пергамента. Борис… любимец отца, кроткий, светлый. Глеб, совсем мальчик. Он помнил, как они в детстве играли в одном тереме, как Борис учил его читать Псалтирь.

— Ступай, — тихо сказал Ярослав гонцу. — Отдохни.

Когда за гонцом закрылась дверь, князь отшвырнул перо и ударил кулаком по дубовому столу так, что подпрыгнули тяжелые подсвечники.

— Убийца! — прошипел он в пустоту. — Зверь!

Новгородцы, узнав о злодействе, зароптали. Но Ярослав не спешил. Он созвал вече, вышел к народу — не в доспехах, а в простом плаще, бледный, с темными кругами под глазами.

— Мужи новгородские, — начал он, и голос его дрогнул, но тут же окреп. — Брата моего, Бориса, убили. Глеба убили. А завтра, если Святополк сядет на всей Руси, он и до вас доберется. Пойдете со мной на Киев?

Толща зашумела. Новгородцы любили Ярослава — за ум, за справедливость, за то, что он не драл с них три шкуры, как другие князья.

— Пойдем! — заревела толпа. — На Окаянного!

Но впереди была не только битва, а и великая измена.

В ту же ночь к Ярославу прибежал ключник.

— Княже, варяги! Наемники твои, что ты для подмоги нанял, бесчинствуют! Женок новгородских обижают, мужиков задирают. Рознь пошла!

Ярослав стиснул зубы. Варягов он нанял для силы, а они ссорят его с новгородцами, без которых он — никто.

Наутро он велел собрать варяжских старшин якобы на пир. Те явились, лоснящиеся от жира, уверенные в своей безнаказанности. Ярослав встретил их в малой гриднице, один, без охраны.

— Спасибо, что пришли, — сказал он тихо. — Служба вала мне нужна. Да только не такою ценой.

Варяги засмеялись, переглянулись. Один, здоровенный, с рыжей бородищей, шагнул вперед:

— Мы воины, князь. Воины берут свое. А не дашь — уйдем к другому.

Ярослав шагнул к нему навстречу. Глаза его, обычно спокойные, как осенняя вода, вдруг вспыхнули ледяным огнем.

— Уйдешь, — согласился он. — Но прежде заплатишь за каждую слезу новгородской бабы.

И ударил. Коротко, страшно, по-варяжски — ножом под ребро. Рыжий рухнул, заливая кровью свежие доски. Остальные оцепенели. А Ярослав уже стоял в дверях, и в руке его был меч, и за спиной его, в проеме, маячили тени новгородских дружинников.

— Вон из моего города, — сказал Ярослав. — И чтобы костей ваших здесь не осталось.

Варяги бежали в ту же ночь. А новгородцы, узнав о расправе, пришли к князю всем городом.