Бесплатный фрагмент - Рождество с рожками

ПРОЛОГ

Бывают миры, которые не гаснут, а тихо выдыхаются. Бывают чудеса, которые не умирают, а просто забываются — как старые игрушки на чердаке, покрытые пылью равнодушия.

Однажды люди перестали замечать, как иней рисует на стеклах узорыпослания. Перестали слышать, как в метели шепчутся давно ушедшие зимы. Они укутались в практичность, как в скучные серые пальто, и объявили волшебство детской сказкой, из которой давно пора вырасти.

Но магия — она живуча. Она не исчезает. Она истончается, как краска на выцветшей открытке, как запах ёлки, который уже не бьёт в нос, а лишь чудится где-то на границе памяти. Она отступает в тени, в щели между мирами, в тихие уголки, куда редко заглядывает взрослый взгляд.

И ждёт.

Ждёт того, кто ещё помнит, как пахнет ожидание в сочельник. Кто всё ещё верит не потому, что видел, а вопреки. Кто дал когда-то обещание — не миру, а самому себе, маленькому и наивному, — и не нашёл в себе права его нарушить.

Такой человек становится мостом. Трещиной в стеклянной стене между «было» и «не может быть». Иногда для этого достаточно просто остаться верным — себе, своему странному свитеру с оленями, своей тихой уверенности, что железный синий поезд когда-нибудь обязательно прибудет.

А когда мост возникает — с другой стороны появляются те, кому эта вера нужна как воздух. Те, чьи миры замирают без неё. Они стучатся. Сначала тихо, в стекло, будто снежинки. Потом настойчивее.

И вот уже вьюга за окном — не просто погода, а приглашение. Игрушка на полке — не бездушный пластик, а молчаливый капитан. А карта может оказаться где угодно — даже на коробке с завтраком.

Потому что самое важное путешествие начинается не с шага за порог. Оно начинается с шага внутрь себя — к тому ребёнку, который когда-то поклялся никогда не предавать чудо.

И если хватит смелости его услышать…
…двери между мирами откроются с тихим звоном замерзающих слёз и надежды.

Глава 1

Рождество с рожками

Ночь укрывала улицы маленького серого города. Дух Рождества давно исчез из домов и из людей, живших в этом районе. Больше никто не украшал дома, не ставил ёлки. Неужели Санта покинул их навсегда? За окном скромного старого дома, который один-единственный стоял украшенный и яркий, бушевала вьюга. Чарли сидел возле камина, на котором висели милые рождественские носочки. Он читал книгу под рокот трескавшихся в огне поленьев. Человек он был странный и незаурядный, о таких говорят «чудной». Но разве это мешало ему в свои уже почти тридцать лет верить в чудеса?

Сомкнув глаза, мужчина не заметил, как книга выпала из ослабевших пальцев, и погрузился в сон. Даже во сне он слышал, как кто-то настойчиво стучит в окно. Проснувшись, он потер глаза — стука не было. Видимо, причудилось. Подняв книгу с пола, он уже было собрался отправиться к себе в спальню, как вновь услышал стук.

Открыв окно, он замер с расширенными от ужаса глазами. Перед ним, буквально в паре сантиметров, парил маленький, на вид шестилетний мальчик с рожками и хвостом.

— Хи-хи, я уж думал, ты никогда не откроешь. Подвинься!

Малыш влетел в окно и удобно устроился в кресле, в котором еще пару минут назад дремал сам Чарли.

— А ты кто? — с непониманием спросил хозяин дома.

— Я? РождествО! Демон Рождества и… а, собственно, рано тебе еще это знать! — Демон улыбнулся во все тридцать два зуба и показал большие пальцы вверх.

— Демон? — переспросил Чарли, и в его глазах мелькнул не страх, а давно забытый огонек. — Ну конечно… Кто же еще придет в такую ночь?

Но выгонять РождествО было бессмысленно: ребенок с рожками уснул в кресле, свернувшись калачиком и накрывшись хвостом. Чарли потер глаза, ущипнул себя, но все же отправился в свою комнату, решив, что со странным гостем (или сном?) разберется завтра. Приснится же такое!

Глава 2

Знак от РождествО

Чарли проснулся рано утром. Не разглаживая гнезда на голове и не размыкая глаз, он тут же поспешил в зал, где должен был находиться ночной гость. Забегая в комнату, он на мгновение остановился и поймал себя на мысли, что последний раз куда-то так мчался только в детстве.

Вспомнилось утро. Маленький Чарли пробуждается от сладкого сна, тянущего обратно в постель, запрыгивает в тапки и со всех ног мчится вниз, в холл, где у его родителей всегда стояла ёлка. Он добегает — и ничего. Под ёлкой нет абсолютно ничего. Он ищет со всех сторон, залезает в рождественские носки на камине — и в них нет даже конфет!

— Может быть, Санта принёс мне хотя бы уголь? — вопрошает сам себя Чарли и начинает поиски, но и угля нигде нет.

В то утро маленький одиннадцатилетний мальчик мог бы стать взрослым, ведь Санта так и не пришёл. Так бы вы подумали. Но не тут-то было. Чарли решил, что с Сантой приключилась беда. И в то утро он поклялся себе, что никогда не перестанет верить в рождественское чудо и что когда-нибудь

Санта вернёт ему долг, ведь он, Чарли, будет верно и усердно ждать. Шли годы. Из мальчика Чарли превратился в чудаковатого мужчину, который носил свитер с оленями, рассуждал о Рождестве как о чуде и всё ещё верил, что вызывало у людей лёгкую улыбку или суровое возмущение. Но Чарли не мог предать своё обещание, данное много лет назад. Он знал: что бы ни случилось, рано или поздно железный синий поезд модели «Стрела-1988» окажется у него под ёлкой.

Вытряхнув себя из воспоминаний, мужчина отправился на поиски ночного визитёра, но, поняв, что того нигде нет, тяжело вздохнул, потёр затылок и смирился: всё же это был сон. Взглянув на часы, он осознал, что давно пора собираться на работу. Скучающе побрёл он делать скучные дела: умываться, одеваться, завязывать дурацкий галстук, надевать скучный пиджак. Спустившись на кухню, где обычно завтракал, он, как всегда, взял тарелку, молоко и насыпал себе сухой завтрак. Конечно, «взрослые» коллеги определённо бы закатили глаза или нахмурили брови — ведь завтракать нужно тостом с яйцом, — но Чарли только улыбнулся своим мыслям. Усевшись поудобнее, он, как всегда, хотел разглядывать звёздочки на ярких хлопьях, но его взгляд устремился на странный рисунок, будто вырезанный или выцарапанный на пачке.

Взяв пачку нужной стороной, он стал изучать изображение, и что-то в голове щёлкнуло:

— Эврика! Это же карта! Карта! — Чарли подскочил на ноги, разливая завтрак на стол.

Он кружился, обнимая картонную коробку, и не понимал, что же так его радует в этом детском рисунке. Аккуратно разобрав коробку, он развернул её и увидел, что карта была куда больше, чем ему показалось сначала. — И куда же ты ведёшь? — Как заворожённый, твердил Чарли, водя пальцами по линиям.

Сегодня он не пойдёт на работу. У него появились дела поважнее! Скинув скучный серый пиджак на пол, Чарли отправился в кладовку и достал огромный походный рюкзак. Ведь его приключение уже началось. Он так решил, и ничто не встанет у него на пути.

— Вперёд, за картой! Полный вперёд! — проговорил Чарли вслух.

И в его голове всплыл РождествО, показывающее два больших пальца вверх. Решив, что это хороший знак, мужчина улыбнулся сам себе и отправился собирать вещи.

Глава 3 адлаБ

Утрамбовав все нужные и не очень нужные вещи в рюкзак, Чарли уже хотел было выходить из дома, как ощутил сильный удар по затылку и услышал настойчивое: «Куда собрался?». Он мог поклясться всеми богами и богинями — этот голос точно принадлежал РождествО. Но где же сам этот плут? Не успев додумать мысль до конца, он упал на пол и провалился в темноту. Чарли не понял, как потерял сознание. Интересно, кто-нибудь вообще это понимает?

Пролежав на полу минут сорок, Чарли не мог отделаться от странных картинок в голове. Он метался, но глаза открыть не мог. Когда дурман отпустил, а сознание вернулось, Чарли взял в руки карту. Рассмотрев её повнимательнее, он понял: «картинки» в голове — это подсказки. Теперь он точно знал, куда ведет карта. Вопрос оставался один: можно ли верить этим картинкам и следовать зову? Его только что вырубили на добрый час, что дальше? Отдадут Бугимену или Гринчу?

Тяжело вздохнув, Чарли встал, не отряхиваясь, взял рюкзак, на прощание посмотрел на свой дом и вышел к машине. Забросив рюкзак на заднее сидение, Чарли завел машину и тронулся с места.

Мужчина и его белый «Форд» мчали по заснеженной трассе. Под колесами хрустел лёд, а метель даже не планировала отступать — она впивалась в бока и стекла машины, пытаясь её остановить и закрутить в колею из снега и льда. Чарли слушал Фрэнка Синатру, рождественские хиты, громко подпевал, барабаня пальцами по рулю, и игнорировал метель и её нападки. Он знал, куда едет, и ничто не могло его остановить. Ничто, кроме лампочки, которая напоминала, что бензин уже почти на нуле.

Свернув на заправку, Чарли в два шага оказался в магазине. Купив горячий шоколад и заплатив за бензин, он вновь отправился в путь. Ветер завывал за окном хуже раненого зверя, снег залеплял лобовое стекло так, что дворники не справлялись, но Чарли не сдавался. Ехать оставалось недолго. Вот он — заветный и годами выученный поворот.

Свернув на знакомую узкую улочку, Чарли буквально погрузился в воспоминания детства. Когда-то давно, когда они всей семьей еще ездили отмечать Рождество на дачу, он исходил тут все дороги. Здесь он ехал на зимнем велосипеде и умудрился упасть с моста на обледеневшую реку — благо, на этом мосту уже поставили бортики. Здесь играл в снежки со своими друзьями. А вот тут, возле этого почтового ящика, впервые поцеловал девушку под звуки фейерверка. Правда, потом маме пришлось зашивать штаны на самом ироничном месте: отец девушки так любезно и пососедски спустил на него пса.

Улыбнувшись своим воспоминаниям, Чарли остановил машину возле двухэтажного кирпичного дома с красным забором. В этом году дом никто не наряжал — родители Чарли отправились в кругосветное путешествие, а он никогда не приезжал сюда один. Интересно, почему?

Дверь старого дома открылась легко. Мужчина вошел в обитель своего детства и, по правде говоря, совершенно не понимал, куда же ему идти дальше. Повертев карту в руках, он поднялся в комнату, где когда-то давно с дедом собирал корабли в бутылках. Стук ботинок по полу отдавался эхом от стен — казалось, дом совсем пустой. Старые коробки с прочитанными пыльными книгами стояли вдоль стен. Слой пыли и паутина висели по углам — казалось, время здесь остановилось. Краем кофты Чарли стал оттирать пыль от окна, чтобы хоть что-то увидеть, но тут его отвлек голос:

— Старпом! Старпом, как слышно? Капитан вызывает старпома! Старпом, ответьте!

В растерянности Чарли стал искать источник звука. К счастью для себя, он нашел его слишком быстро. Взяв в руки бутылку с деревянным кораблём, Чарли присмотрелся и увидел на мостике капитана — свою старую игрушку, которая сейчас назойливо пыталась связаться с ним. Чарли был удивлен и потрясен: он видал всякое, но игрушки разговаривали с ним только в детстве.

Капитан подошел ближе и указал на него пальцем.

— Старпом, почему не отвечаете? — грозным, насколько это возможно для игрушки, спросил капитан.

— Я? А, я?! Капитан! Так точно, капитан, разрешите обратиться? — Чарли стал заикаться от волнения. Почему-то ему все это казалось таким правильным и реальным, что на мгновение он действительно почувствовал себя старпомом.

— Разрешаю, докладывайте, — капитан внимательно смотрел на Чарли своими глазами-бусинками.

— Капитан, тут дело такое: карта есть, а куда и зачем ведет — знать не знаю! Во! — Чарли показал старому капитану карту, и тот свел брови у переносицы, загадочно хмыкнув.

— Глупый старпом, неужели еще не понял, что мир магии истончился и пора его спасать? — Капитан размахивал саблей.

— Ну, даже если так, я-то что могу? Я просто Чарли, глупый, чудной сосед

Чарли, — неуверенно пожал плечами Чарли.

— Отставить распускать нюни, мой мальчик! Помнишь ли ты, как в детстве поклялся во что бы то ни стало верить и ждать Санту? Это обещание и сделало тебя особенным. Ты избранный. Ты избран нами, игрушками, волшебными существами и самим Сантой, чтобы спасти наш мир, — капитан стал говорить медленнее, словно у него садятся батарейки. Заторможенность движений уже казалась неестественной.

— Но как? Как мне всех спасти? — Чарли впился глазами в бутылку, жадно ожидая ответа.

— Следуй карте и… — Голос капитана оборвался. Теперь Чарли смотрел на обычную деревянную фигурку, которую они с дедом когда-то вырезали. Поставив бутылку на стол, Чарли опустился на пол и взялся за голову — ведь он не знал, как всем помочь и как справиться с долей избранного. Как бы он хотел хотя бы еще одну подсказку!

Ближе к ночи Чарли достал из чулана старые гирлянды, игрушки и украшения. Сначала убрал и украсил весь дом изнутри, а после отправился украшать дом с улицы. Да, он еще не знал, как все провернуть, чтобы всех спасти, но он знал, что волшебство начинается с малого — с духа праздника. А потому нужно срочно нарядить дом и заставить его сиять.

Забравшись на крышу, Чарли аккуратно, слой за слоем, стал украшать фасад, но тут что-то словно толкнуло его. Потеряв равновесие, Чарли упал в огромный сугроб, а сверху его накрыло гирляндой. Рядом он услышал детский смех. Тут же вскочив на ноги, Чарли стал искать источник смеха, но вместо этого увидел надпись на окне и два отпечатка маленьких детских рук. Надпись гласила: «адлаБ». Чарли склонил голову набок и только через минуту понял, что на окне написано «Балда».

— РождествО, где бы ты ни был, выходи! Выходи, негодник! — Чарли стал бегать по двору и кидаться снежками туда, где был слышен смех, но демонёнок так и не появился.

Чарли выдохся, сел на снег и, словно спросил у неба:

— Как думаешь, стоит ли надрать ему рожки за его шалости?

Глава 4

Маяк, что указывает путь

Утро застало Чарли в старом дедушкином кресле. Он не мог уснуть после вчерашнего падения с крыши и таинственной надписи «адлаБ». Карта, разложенная на коленях, казалась теперь просто куском картона с загадочными завитушками. Капитан молчал. Чувство избранности, вспыхнувшее вчера, сменилось тоскливой беспомощностью. «Спасти мир магии? Я даже гирлянду повесить нормально не могу», — горько подумал он, потирая ушибленную спину.

Вдруг в комнате запахло корицей и ёлкой. Чарли не успел даже поднять голову, как на спинку кресла запрыгнул РождествО.

— Опять нюни распускаешь? — демонёнок склонил голову набок, его хвост нервно подрагивал. — Карта есть, капитан тебя благословил, а ты сидишь, как мешок с подарками, который забыли в сарае.

— Благословил? Он на полуслове замолк! — огрызнулся Чарли. — И что мне делать с этой картой? Смотреть на неё, пока мир магии не рассыпался в прах?

— Создавать! — РождествО прыгнул на стол и ткнуло крохотным пальцем в центр карты, где был нарисован странный символ, похожий на пылающую свечу. — Этого нельзя купить, глупыш. Это можно только сделать. Своими руками. Из того, что помнит.

Чарли присмотрелся. Рисунок был сложным, но вокруг него были намечены не ингредиенты в привычном смысле, а… знаки. Снежинка, лист, нить.

— Что это значит?

— Это значит, что ты должен найти вещи, которые хранят тепло твоих собственных воспоминаний о чуде, — пояснил демон, внезапно став серьёзным. — Они — проводники. Свеча, которую ты создашь, не будет жечь воск. Она будет жечь веру. И укажет путь туда, куда обычная карта не приведёт. Ищи давай!

Поиск нужных предметов начался с самого дома. «Снежинка определённой формы» — это оказалось проще, чем думал Чарли. Он вспомнил, как в детстве вырезал из салфетки белоснежную, идеально симметричную снежинку для дедушкиной бутылки с кораблём. И хранил её в старой книге сказок. С замиранием сердца он нашёл ту самую книгу на пыльной полке. Между страниц о Спящей Красавице лежала пожелтевшая, хрупкая салфетка. Форма была почти стёрта, но очертания чуда сохранились.

«Палый лист с заснеженного подоконника». Чарли вышел во двор. На внешнем подоконнике дедушкиной мастерской, под слоем пушистого снега, он разглядел тёмный контур. Аккуратно разгрёб снег. Там лежал кленовый лист, ярко-алый, будто его только что сорвал ветер, но припорошенный кристалликами льда. Лист с того самого дерева, под которым маленький Чарли однажды нашёл «клад» — блестящую пуговицу, которую тогда принял за монету эльфов.

«Нить от старого шарфа» заставила его подняться на чердак. В сундуке с мамиными вещами он нашёл тот самый длинный, нелепо яркий шарф, который она вязала ему в школу. Он вечно цеплялся за ветки и калитки. Чарли отыскал распущенный кончик и, попросив мысленно прощения у матери, отрезал ножницами одну ниточку, тёплую и пушистую, цвета спелой мандаринки.

Заниматься созданием инвентаря происходило в дедушкиной мастерской, где ещё пахло деревом и клеем. Под руководством РождествО Чарли растопил на старой керосиновой горелке воск от найденных на чердаке обрубков рождественских свечей — они были разного цвета, и растопленный воск стал тёплого золотисто-медового оттенка.

— Теперь не просто смешивай, а вспоминай, — шептал демонёнок, устроившись на верстаке. — Каждую вещь опускай в воск и отпускай память.

Чарли опустил снежинку. Вспомнил блеск в глазах дедушки, когда тот получил его подарок. Воск затрещал тихо, как хруст снега под ногами. Вложил лист. Вспомнил восторг от найденной «эльфийской монеты», холодный воздух и уверенность, что магия — вот она, под ногами. Воск заиграл алым отсветом.

Оборачивая основу для фитиля нитью от шарфа, он вспомнил мамины руки, бесконечную заботу и ощущение абсолютной безопасности. Воск впитал это тепло, став почти живым на ощупь.

Залив смесь в старую оловянную формочку, Чарли замер, наблюдая, как она застывает. Это не было колдовством в привычном смысле. Это было… ремесло. Превращение разрозненных частиц прошлого, любви и веры в новую, цельную сущность.

И ощущение тепла от сделанного своими руками нахлынуло, когда он вынул готовую свечу. Она была неидеальной, немного кривой, с вкраплениями памяти. Но, держа её в ладонях, Чарли чувствовал не вес воска, а пульсацию. Тихое, настойчивое тепло, исходящее изнутри. Это было тепло его собственных рук, вложенное в творение, и тепло тех, кого он любил, возвращённое ему.

— Вот теперь ты понял? — спросил РождествО, и в его голосе не было насмешки. — Любой творец — будь то кукольник, пекарь или волшебник — вкладывает в своё творение кусочек души. Покупая вещь, ты получаешь лишь оболочку. Создавая — ты вдыхаешь в неё жизнь. Ты становишься соавтором реальности. Магия истончилась, потому что люди разучились создавать чудеса, предпочитая их потреблять. Они ждут готового волшебства в красивой упаковке. А оно рождается здесь, — демон ткнул себя в грудь, — и здесь, — он дотронулся до свечи в руках Чарли.

Чарли молча кивнул. Он понимал. Философия оказалась проще, чем он думал. Чтобы спасти мир чудес, нужно не найти могущественный артефакт, а самому стать его источником. Хоть на одну крохотную свечку.

Он установил свечу в старый подсвечник, чиркнул спичкой. Фитиль вспыхнул неярко, но пламя было удивительно устойчивым. И тогда тень от свечи упала на карту — и не просто легла, а потянулась, вытянувшись в длинную стрелу, которая указывала куда-то за пределы комнаты, за пределы дома, в самую гущу заснеженного леса.

Свеча горела ровно. Путь был указан.

— Ну что, старпом? — раздался вдруг скрипучий голос из бутылки на полке. Капитан снова стоял на мостике, и его бусинки-глазки отражали крошечные огоньки. — Команда к походу готова?

Чарли посмотрел на пламя, на карту, на двух своих странных союзников. Ощутимое тепло свечи в его ладонях разливалось по всему телу, прогоняя сомнения.

— Так точно, капитан, — твёрдо сказал он. — Готова. Пора творить. Глава 5

Врата в застывший мир

— Так точно, капитан, — твёрдо сказал он. — Готова. Пора творить.

Свеча в его руках пульсировала тёплым, живым светом. Стрела тени на карте не дрожала, указывая прямо в сердце заснеженного леса за окном.

РождествО, сидевший у него на плече, вдруг стих и прижался щекой к его щеке — демонёнок впервые вёл себя так тихо.

— Ты чувствуешь? — прошептал он. — Дверь уже приоткрылась. Она ждёт ключа.

Чарли глубоко вздохнул. Он взял рюкзак, аккуратно поставив туда подсвечник со свечой так, чтобы пламя не погасло, и накинул на себя дедушкин старый тулуп. Капитан в бутылке отсалютовал ему деревянной саблей. Больше слов не требовалось.

Выйдя из дома, Чарли направился туда, куда вела стрела тени. Ночь была безветренной и невероятно тихой. Даже снег не скрипел под сапогами, а словно уступал дорогу. Лес, знакомый с детства, преобразился. Деревья стояли, покрытые инеем, который не сверкал, а мерцал тусклым, ровным светом, будто изнутри. Не было ни звука птицы, ни шелеста ветки. Абсолютная тишина.

Свеча горела ярче, по мере того как они углублялись в чащу. Наконец, тень от её пламени упёрлась в огромную, поросшую мхом и льдом скалу. Ничего примечательного.

— Ну и где же дверь? — спросил Чарли, оглядываясь.

— Не дверь, — поправил РождествО, спрыгнув на снег. — Врата. И они не в скале. Они вокруг. Подними свечу. Выше.

Чарли поднял подсвечник над головой. И тогда он увидел. Свет свечи, падая на кристаллы инея, стал дробиться, преломляться и отражаться, вырисовывая в воздухе гигантский, едва уловимый контур. Это были огромные, ажурные ворота, словно сплетённые из лучей северного сияния и ледяных паутинок. Они висели в воздухе перед скалой, невидимые без правильного света.

— Ключ — свеча, — сказал РождествО. — Дерзай, старпом.

Чарли сделал шаг вперёд и протянул свечу к центру светящегося контура. Пламя дрогнуло, а затем рванулось навстречу, потянувшись тонкой золотой нитью, которая коснулась невидимой точки. Раздался звук, похожий на звон миллиона хрустальных колокольчиков.

И мир раскрылся.

Скала растворилась, сменившись бескрайней заснеженной равниной, уходящей под небо, сплошь усыпанное не гаснущими звёздами. Но это была не живая Лапландия. Это был её слепок, её воспоминание, застывшее в идеальной, неподвижной красоте.

Они вошли. Воздух здесь был густым и сладковатым, пахнущим хвоей и холодным мёдом. Повсюду, насколько хватало глаза, стояли мастерские. Неуклюжие деревянные лачуги и изящные ледяные павильоны, большие кузницы и крошечные лавчонки. И повсюду — эльфы.

Они замерли в самых разных позах: один, с кисточкой в руке, так и не нанёс последний мазок на ярко-красную игрушечную машинку. Другой застыл, поднося молот к почти готовой заводной птице. Мастерица с лицом, изборождённым морщинками мудрости, застыла с иглой в воздухе, перед тем как пришить пуговицу медвежонку. Они были прекрасны и странны: с длинными ушами, заострёнными или круглыми щеками, в одеждах из войлока и сияющей парчи. Но их глаза, широко открытые, были пусты. В них не было ни мысли, ни жизни, ни той самой искорки творчества, о которой говорил капитан.

Всё было идеально чисто, но на всём лежал толстый слой сверкающей ледяной пыли. Конвейеры остановились, механизмы замерли. Даже летящие из труб мастерских струйки дыма превратились в ледяные столбики, застывшие в воздухе. Это был величественный, невероятно детализированный и абсолютно мёртвый мир.

— Лапландия, — прошептал Чарли, и его голос, громкий в этой тишине, эхом прокатился по равнине, но никто не шелохнулся в ответ. — Что… что с ними?

— Магия исчезла, — тихо сказал РождествО, и в его голосе впервые слышалась не шалость, а печаль. — А магия здесь — это не просто фокусы. Это дыхание, которое заставляет шевелиться пальцы, рождаться идеи в голове, оживляет механизмы. Это творческая искра. Она угасла. И всё… остановилось.

Чарли подошёл к ближайшему эльфу-механику, застывшему у верстака с шестерёнкой в пальцах. Он осторожно протянул руку, чтобы прикоснуться к его плечу. В тот момент, когда его пальцы коснулись заиндевевшей ткани, по телу Чарли пробежала странная волна — не холод, а пустота. Ощущение полного, абсолютного отсутствия.

И вдруг он почувствовал лёгкое головокружение. Тепло от свечи в его другой руке словно стало вытягиваться из него, растекаясь тонкими нитями по застывшему миру. Это было едва уловимо, но он понял: его собственная вера, его «творческий жар», вложенный в свечу, был здесь единственным источником тепла. И этот мир, лишённый магии, инстинктивно тянулся к нему, как растение к солнцу.

— Они… они питаются моей верой? — с тревогой спросил он.

— Нет, — покачал головой РождествО. — Они её отражают. Ты для них сейчас — как луна в тёмной ночи. Твое присутствие, твоя «готова творить» — это напоминание. О том, каким всё должно быть. Но чтобы разбудить их, одной свечи мало.

Чарли оглядел это грандиозное, скованное льдом царство. Он, «глупый, чудной сосед Чарли», должен был разбудить его. Страх сдавил горло. Он вспомнил слова капитана: «Магия истончилась, потому что люди разучились создавать чудеса».

И тут его взгляд упал на незаконченную игрушку в руках эльфа-художника. На краску, что так и не легла на машинку. Идея, возникшая в голове у мастера, но не воплощённая. Застывшее намерение.

— РождествО, — медленно проговорил Чарли. — А если… если я не буду ждать, пока магия вернётся сама? Если я… продолжу за них? Закончу то, что они не успели?

Демонёнок посмотрело на него, и в его глазах-угольках вспыхнула та самая искорка, которой так не хватало эльфам.

— Ты хочешь стать соавтором в застывшем мире? — спросил он. — Это опасно. Ты можешь потратить всю свою веру, весь свой жар впустую. Ты можешь… застыть сам.

Но Чарли уже не слушал. Он подошёл к верстаку, взял кисточку из окоченевших пальцев эльфа. Краска на палитре была замёрзшей, твёрдой. Он поднёс к ней свою свечу. Тепло живого пламени растопило крошечный кусочек алой краски. И тогда Чарли, глубоко вздохнув, нанёс тот самый недостающий мазок на крыло игрушечной машинки.

Краска легла ярким, сочным пятном.

И в абсолютной тишине застывшего мира раздался тихий-тихий щелчок. Как будто сдвинулась с места одна, единственная, микроскопическая шестерёнка.

Далеко-далеко, в конце одной из ледяных аллей, слабо мигнул и погас одинокая гирлянда из замороженного света.

Проблема была озвучена. Мир магии действительно умирал. И теперь Чарли стоял посреди него, с горящей свечой в руках, понимая, что он не просто свидетель. Он — последний источник тепла в ледяной пустыне. И первый шаг к весне уже был сделан.

Он посмотрел на своё творение — на алый мазок на игрушечной машинке. Это было каплей краски в океане льда. Но это было начало.

— Ладно, — сказал Чарли самому себе и своим спутникам. — Раз уж я здесь, давайте наведём немного беспорядка в этом идеальном безмолвии.

И где-то в глубине его замерзших пальцев, сжимавших свечу, в ответ зародилось новое, упрямое тепло.

Глава 6

Грот мертвой девы

Чарли спешно раскапывал игрушку за игрушкой, Эльфа за Эльфом, из-под хрустящего наста и замшелого льда. Он уносил их в просторную, но мёртвотихую мастерскую Санты. Драгоценности нужно хранить в одном месте, потому пусть все они будут возле главного хранителя Рождества, который так и замерз, сидя на своем большом красном кресле, с пергаментным свитком «Списка» в окоченевшей руке. Лицо его, обрамлённое седой, инеевой бородой, хранило выражение напряжённого внимания — он будто на секунду отвлёкся, проверяя имена хороших и плохих детей, и этой секунды хватило, чтобы вечная зима вошла в дом.

Чарли подошел к своему герою, опустился на колени возле огромного, неподвижного великана в красном костюме и заплакал, как уже давно не плакал. Глухие, сдавленные рыдания разбивались о каменную тишину зала. Сердце мальчика внутри Чарли сжималось от боли и билось в острые осколки непонимания. Он не мог осмыслить, что же делать дальше. Недавний боевой дух сменился леденящим страхом, что ничего не получится, страхом, что он, простой Чарли, взвалил на плечи ношу, которая его раздавит. Хорошо, что на помощь, как всегда, пришел верный РождествО. Демоненок, недолго думая, со всей своей маленькой силёнкой влепил Чарли затрещину. От неожиданной силы удара Чарли едва удержал равновесие, ухватившись за ледяной пол.

— Ты чего дерешься? — в недоумении выдохнул он, потирая щеку.

— А ты чего снова нюни распускаешь? Соберись. Ты сильнее, чем думаешь, — отрезал РождествО, проигнорировав все замечания и не собираясь извиняться. Он ловко запрыгнул на одеревеневшие колени к Санте и засунул свой маленький курносый нос в развёрнутый свиток. — К тому же, смотри-ка, ты в списке хороших детей. Хочешь разочаровать этого старика?

— Ума не приложу, как же давно мир магии застыл… — прошептал Чарли. Слова подействовали. Он утёр слёзы тыльной стороной ладони, взял в руки тёплую свечу и подошёл к списку. Бумага была ветхой, шершавой на ощупь, а последняя запись на ней была сделана, когда самому Чарли едва исполнилось девять. Отогрев уголки свитка драгоценным теплом свечи, Чарли осторожно свернул его и положил в свою поношенную походную сумку — определённо пригодится.

— Идём, нечего тут торчать, — скомандовал РождествО, спрыгивая на пол. — Нам нужно найти кого-то живого, кто ещё помнит, как должно быть. Или хотя бы того, кто знает, где искать ответы.

Выйдя в ледяную пустыню, Чарли и его демон побрели, куда глядели глаза. Белая, безжалостная пелена слепила, отражая тусклый свет вечного дня, и казалось, нет ей ни конца, ни края. Воздух был таким морозным, что больно было дышать. Казалось, они заплутали навеки и уже никогда не найдут дорогу обратно. Ни души не попалось им по пути, только завывание ветра да скрип снега под ногами. Но упрямая свеча в руке Чарли продолжала теплиться ровным, утешительным светом, пока бескрайняя Лапландия наконец не закончилась обрывом. Встав на краю, Чарли посмотрел вниз. Было высоко, пугающе высоко. Он даже не успел как следует испугаться, как почувствовал резкий, весёлый толчок в спину.

С коротким вскриком Чарли сорвался вниз, но вместо ожидаемого удара его обняло ощущение невесомости. Он парил, как пушинка, медленно и плавно вращаясь. Рядом, грациозно кувыркаясь в воздухе, летел РождествО, забавно улыбающийся во все свои тридцать два острых зуба.

— Испугался, адлаБ? — захихикал демоненок, нарочито коверкая слово. — Зачем ты всегда это делаешь? — возмутился Чарли, пытаясь придать своему парению хотя бы подобие достоинства. — И вообще, сам ты балда! — Во-первых, я демон, а не олень Санты, мне положено хулиганить. Вовторых, следи за парковкой, иначе… Хотя, уже не имеет никакого смысла, — философски заметил РождествО, наблюдая, как Чарли мягко, но не безболезненно приземлился лицом во что-то мягкое и волокнистое. — Что? Тыква? — Чарли, отплёвываясь, стирал с лица холодные, скользкие куски разбитой тыквы. — Какого черта? Что мы тут делаем?

— Это Кроуштат, — пояснил РождествО, оглядываясь. — Столица. Город

Хэллоуина.

— И зачем мы тут? — удивился Чарли, поднимаясь на ноги и озираясь. Вокруг, в сером, неестественном свете, виднелись кривые крыши, фонари в виде призраков и тыквенные грядки.

— Идём к главному по страшилкам. Если кто и знает, где спрятаны утраченные чувства, так это он, — РождествО уверенно взял Чарли за руку и повёл вглубь города. Свеча, которая всегда указывала путь, здесь горела едва заметным синим огоньком, будто стесняясь.

Путники шли через поля заброшенных кладбищ, где надгробия косились на прохожих, миновали особняки с подслеповатыми окнами, из которых доносился тихий смешок. Они перебегали через полуразрушенные мосты, под которыми в тумане копошилось что-то слизкое, и пробегали сквозь Лес Висельников, где тени давно умерших грешников весело и азартно играли в карты, размахивая колодами из собственной кожи. Ведьмы со свистом проносились на метлах, разрезая клубящийся туман, а стаи ворон с похоронным карканьем кружили над головой. Чарли то и дело озирался и пригибался, чтобы ненароком не врезаться в какого-нибудь полупрозрачного обитателя этого места. — РождествО, почему тут всё… живо? Разве этот мир чем-то отличается от других магических? — шёпотом спросил он.

— Ещё бы, глупыш! — фыркнул демон. — Этому миру не нужна ваша любовь и вера в чудо. Тут всё живёт и двигается за счёт страхов, гнева и старой, доброй боли. — Он пожал маленькими плечиками. Для него, выросшего среди подобной эстетики, это не было шоком, но контраст с теплом его мечты был разительным.

Наконец они остановились у подножия огромного готического замка, чёрные шпили которого терялись в низком, лиловом небе. Чарли удивился, как быстро стражники-скелеты в ржавых латах расступились при виде его спутника. Они скрипуче поклонились РождествО и молча пропустили их во внутрь. Замок был холодным, как склеп, и пустым. Лишь на стенах висели безрадостные картины, изображавшие мертвецов с пустыми глазницами и нескончаемые осенние пейзажи. Чарли не мог избавиться от ощущения, что за ним следят несметные глаза. Холодный пот стекал у него по спине, а мурашки не покидали тело ни на секунду.

Дойдя до тяжёлых дубовых дверей тронного зала, РождествО бодро пнул одну из них ногой и вприпрыжку вбежал внутрь. Чарли замер в проёме, не решаясь идти дальше. На массивном троне из черного дерева восседало существо с телом могучего человека, но вместо головы у него была огромная, искусно вырезанная тыква. В прорезях глазниц мерцало фиолетовое, недоброе пламя. Существо с лёгким скрипом (исходящим то ли от трона, то ли от его суставов) взяло подбежавшего РождествО на свои большие руки и улыбнулось ему резным, кривым ртом.

— Дядюшка, давно не виделись, не так ли? — задорно заболтал ногами демоненок.

— Маленький негодник, — вздохнул «дядюшка», и его вздох вырвался из резной глотки клубком сиреневого пламени, озарив на мгновение мрачные своды. — Что тебя, пушистый комочек света, занесло в мои тёмные владения? — М-м, ты как всегда гостеприимен, — промурлыкал РождествО, и его голосок звенел, как крошечный колокольчик, в этом сумрачном месте. — Что ж, сразу к делу. Этот человек хочет спасти мир магии, и ему нужен один предмет, который, хм, совершенно случайно оказался у тебя.

РождествО хитро улыбнулся, и его внутреннее сияние на мгновение отразилось в глянцевой кожуре щеки дядюшки-тыквы.

— Ха-ха-ха! — грохнул смех, похожий на треск ломающихся костей. — И какой мне прок отдавать что-то этому смертному? Мне нет дела до мира магии. Он скучен и пресен. Пошёл прочь.

Тыква обращался к Чарли. Из теней по краям зала заскрипели кости, и скелеты в лохмотьях ржавых доспехов двинулись вперёд, вытягивая острые пальцы-кости. Они уже готовы были схватить его, холод их прикосновений ощущался заранее. Но тут свеча — его свеча, собранная из воспоминаний, — вспыхнула в его сжатой ладони. Не обжигая, а наполняя теплом, которое растекалось по жилам, отгоняя леденящий ужас.

— НЕТ! — закричал Чарли, и его голос, подкреплённый внезапной отвагой, гулко отозвался под сводами. — Давайте! Давайте лучше поиграем! — Хм, — тыква склонилась набок, и пламя в глазницах сузилось до хищных щелочек. — И во что?

— Вы любите загадки? Я отгадаю любую вашу загадку, а вы мне отдадите то, что мы ищем. Это как загадка Сфинкса, слышали о нём? — Чарли не сдавался, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Куда же о нём не слышать, — проворчало существо. — Он, кстати, до сих пор мне должен. Ладно, смертный, твоя взяла. Слушай. — Его голос стал низким и зловеще-размеренным:

— Она не кровь, но льётся из ран.

Не крик, но слышен сквозь вой ураган. Она не холод, но леденит кости.

Не смерть, но сильнее любой её гости.

Её не купить, не украсть, не отнять, Но можно глупцом в миг её растерять.

В моей власти — страхи, кошмары и тени,

Но перед ней отступают все мои владения.

Что это, смертный? Есть ли оно у тебя?

Назови — и спаси этот жалкий мир магии.

Чарли оторопел. Он шепотом повторял строчки про себя, но ум, скованный страхом, отказывался работать. Тыква неторопливо стучал костяными пальцами по подлокотнику своего чёрного трона, и звук этот отдавался в висках Чарли отсчётом последних мгновений.

— Это… это вера? — вырвалось у Чарли, больше от отчаяния.

— Не-а, — с явной насмешкой ответил Тыква. — Последняя попытка. Скелеты сделали шаг вперёд, их пустые глазницы были устремлены на жертву. И в этот миг Чарли взглянул на свечу. Он вспомнил, из чего она была собрана.

Из шёпота «Я тебя люблю» перед сном. Из обрывков воспоминаний и… любви.

— Это любовь! — выкрикнул он, уже почти не сомневаясь.

— Любовь? — Тыква скривил свой резной рот, будто попробовал что-то кислое. — Ты точно хорошо подумал?

— Да-да! Это любовь! — Чарли стоял на своём. РождествО, сидящий на коленях у «дядюшки», показал ему скрытый от хозяина большой палец. — Чёрт с тобой. Твоя взяла. Ты прав, это любовь, — Тыква поежился, и его плечи дёрнулись, словно он сбросил с себя нечто липкое и очень неприятное. — Противно даже слово произносить. — Но где же мне её найти? — шагнул вперёд Чарли.

На этот вопрос Тыква ответил снова загадкой, но теперь его тон был усталым, будто он торопился поскорее избавиться от незваных гостей:

— Ищите то, что начинается в петле горла, заканчивается в пустоте гроба, и целиком помещается между бьющихся сердец в ночи, когда воет ветер. Ищите то, чего нет в моём королевстве, но чьё эхо сводит его с ума. Ищите это в Гроте Мёртвой Девы.

РождествО поблагодарил тыкву коротким кивком, и они поспешили прочь, пока стража не передумала. Их путь лежал к Гроту. Там, в ледяной тишине, им предстояло вскрыть древний гроб и снять с иссохшей груди усопшей девушки кулон в виде сердца, на обратной стороне которого была выгравирована потёртая надпись: «От любящих тебя». Чарли с трудом открыл заржавевший замок. Внутри, под потрескавшимся стеклом, лежала фотография конца XVIII века, настолько выцветшая и потертая, что разглядеть лица было невозможно, лишь силуэты. И в этот самый миг Чарли услышал зов. Тонкий, далёкий, но до боли знакомый голос своего дедушки, звучащий сквозь толщи миров. Разум твердил, что это ловушка, что он слышит мертвеца, но сердце рвалось на части. Не в силах сопротивляться, Чарли бросился на звук.

Он бежал через ледяную пустыню, назад, к порталу, домой, спотыкаясь о сугробы. За ним, отчаянно отмахиваясь от снежных вихрей, пытался поспеть РождествО. Но их бег прервала она. Красивая дева в чёрном, струящемся, как смола, одеянии. Её лицо было фарфорово-безупречным и неподвижным, а пустые синие глаза не отражали ничего, кроме вселенской, немой боли, которая ощущалась физически, на расстоянии вытянутой руки. По её коже бежали тонкие трещины, как по драгоценной, но разбитой вазе. Она была сломанной куклой. Живой раной. Она издала крик — не звук, а вихрь отчаяния и холода, который сбил беглецов с ног, как ураган. И там, где проходила её тень, всё — снег, воздух, свет — мгновенно превращалось в гладкий, чёрный, беспросветный лёд.

— РождествО, ты как? — Чарли с трудом поднялся, удерживая демоненка за плечо. — Кто она?!

— Это… — демон сглотнул, и в его глазах впервые мелькнул настоящий, непритворный страх. — Это Любовь.

— И что ей от нас нужно? — Чарли не отрывал взгляда от приближающейся фигуры, от которой веяло морозом могилы.

— Она ранена. Ей причинили боль. И теперь она хочет сделать с нами то же, что и со всем миром… — РождествО дрожащим пальцем указал в сторону едва видневшегося вдалеке поместья Санты, которое уже сковало ледяное безмолвие.

— Вот чёрт… Ну, здравствуй, главный злодей, — пробормотал Чарли, вставая в полный рост и глядя в пустые синие глаза своего главного страха.

Глава 7

Порядок хаоса

Бежать было некуда. Ледяная пустыня, где они стояли, уже окаймлялась черной, зеркальной гладью, ползущей от каждого шага Любви. Её молчание было громче любого крика. Чарли чувствовал, как внутри всё сжимается от холода, который шел не снаружи, а из самого сердца — от понимания, что эта опустошающая красота и есть искалеченное чувство, которое он искал.

— Разговор не предлагать? — крикнул он, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

В ответ Любовь лишь медленно подняла руку. Снег вокруг них взметнулся ввысь, закрутился не метелью, а призрачными образами. Чарли увидел себя: маленького, плачущего под ёлкой, где не было подарков. Увидел скептически поднятые брови коллег. Услышал собственный внутренний голос, шепчущий: «Ты чудной. Ты не справишься. Ты всех подведешь». Страхи и сомнения, которые он годами запирал в дальнем углу души, вырвались на волю и материализовались в ледяном вихре.

И тогда из этой круговерти, прямо из его собственной удлиненной и искаженной тени на льду, поднялась «фигура». Вторая. Его точная копия, но с потухшими глазами и скептической усмешкой на лице.

— Привет, «избранный», — сказал двойник, и голос его был точной копией голоса Чарли, только с ядовитой примесью усталости. — Куда собрался? Спасать мир? Посмотри на себя.

Тень-Чарли сделал шаг, и настоящий Чарли инстинктивно отступил. Они двигались синхронно, как в кривом зеркале.

— Ты верил, ждал, а мир лишь смеялся, — продолжала тень, и в воздухе проносились видения одиноких рождественских вечеров, косых взглядов. — Ты думаешь, твоя свечка и кулон что-то изменят? Это детские сказки. Ты сейчас замерзнешь, как они все, и твоя вера умрёт последней. И это будет по-настоящему.

РождествО, прижавшись к ноге Чарли, шипел на двойника, но его силёнки явно не хватало против этой ментальной атаки. Любовь наблюдала с ледяного расстояния, будто ожидая, когда болезненное сомнение сделает за неё работу.

Чарли сжал кулон «Любви» в одной руке и свечу «Веры» в другой. Тепло едва пробивалось сквозь нарастающую внутреннюю стужу. Тень приближалась, повторяя каждый его жест с мрачной точностью.

— Отстань! — выдохнул Чарли.

— Я и есть ты, — усмехнулась тень. — Самый честный ты. Тот, который знает правду.

И Чарли осознал. Он не может убежать от своей тени. Не может её победить силой — это всё равно, что ломать собственные кости. Страх, сомнение — это часть его. Часть того самого мальчика, который когда-то решил верить ВОПРЕКИ всему.

Он перестал отступать. Сделал шаг навстречу своему двойнику. — Да, — тихо согласился Чарли. — Я боюсь. Я сомневаюсь каждый миг. Я действительно могу всё провалить. Тень замерла, её усмешка дрогнула.

— Но я всё равно буду делать то, что должен, — продолжал Чарли, и его голос креп. — Потому что вера — это не когда не боишься. Вера — это когда боишься, но идешь вперед. Ты — моя усталость. Моя обида. Моя боль. Без тебя я был бы не я. Так что давай танцевать.

И вместо того чтобы оттолкнуть тень, Чарли протянул к ней руку. Не для удара. Для контакта. Он принял своё сомнение. Признал его право на существование.

Тень колебалась, её контуры поплыли. В этот миг Чарли поднял кулон. Он не стал кричать о любви к миру или к Санте. Он посмотрел на перепуганного, яростного демонёнка у своих ног — на это нахальное, хулиганское, верное существо — и прошептал:

— Мне жаль, что тебе было страшно. И… спасибо, что ты со мной.

Это была не громкая декларация. Это было простое, человеческое признание. Искра тепла от кулона встретилась с теплом свечи в его другой руке.

Тень взвыла тонким, нечеловеческим звуком и рассыпалась ледяной пылью. А Любовь, сделавшая шаг вперед, вдруг остановилась. По её фарфоровой щеке, с тихим, едва слышным треском, скатилась слеза. Она не растаяла. Она упала на черный лёд и застыла чистым, сияющим алмазом.

Ледяное наступление прекратилось. Пустота в синих глазах Любви на миг сменилась недоумением, почти вопросом. А затем её фигура стала таять, растворяться в метели, как мираж, оставив после себя лишь хрустальный алмаз-слезу на льду и тишину.

Чарли, тяжело дыша, опустился на колени и подобрал алмаз. Он был холодным, но, зажатый в ладони, постепенно начинал излучать мягкое, ровное тепло, похожее на тепло грелки в промозглый день. Это была не буря восторга, а тихая уверенность. Уверенность, что можно сделать следующий шаг, даже когда не видишь пути. «Надежда».

— Вот и второй предмет, — хрипло сказал РождествО, вылезая из-за его спины. — Ты, адлаБ, иногда бываешь не таким уж и бестолковым.

Но праздновать было рано. В момент, когда Чарли, стирая с лица ледяную крошку, хотел что-то ответить, пространство перед ними «вздыбилось».

Не из снега, не из льда. Из самой тени, отбрасываемой алмазом Надежды. Она растянулась, потемнела и обрела плотность. И из неё, будто выталкиваемый невидимой силой, появился «он».

Существо было похоже на старика, если бы стариков кроили из смолы и золы. Длинный, потертый плащ цвета пепла казался продолжением сумерек. Лицо, испещренное морщинами-шрамами, было бесстрастным, а глаза… Глаза были как два кусочка полированного обсидиана, в них не отражалось ничего. В руке он держал посох, навершие которого было скованно изо льда и ржавого железа.

Он не смотрел на Любовь, растворившуюся в воздухе. Его взгляд был прикован к Чарли. Вернее, к свече, кулону и алмазу в его руках.

РождествО резко втянул воздух и встал перед Чарли в защитной позе, но его размеры выглядели смехотворно на фоне новой угрозы.

— Стерегущий, — прошипел демоненок, и в его голосе прозвучал первобытный, животный страх. — Хранитель Порогов. Что ему здесь нужно?

Стерегущий сделал один бесшумный шаг. Казалось, мир вокруг него замирал еще больше.

— Предметы собраны не по чину, — его голос был похож на скрежет камней под ледником. — Вера… Любовь… Надежда… Триада для пробуждения. Но порядок нарушен. Ритм сбит.

Он повернул голову, и его взгляд скользнул по РождествО. — И ты, малый дух бездны, ведешь смертного по путям, ему не принадлежащим. Ты нарушаешь равновесие.

Чарли почувствовал, как тяжесть посоха Стерегущего давит на него, не физически, а на душу. Казалось, еще мгновение — и он расплющится под весом этого безмолвного приговора.

— Я… я должен был, — выдавил Чарли. — Они застыли. Мир умирает.

— Миры рождаются и умирают по своим законам, — без тени эмоций ответил Стерегущий. — Вмешательство смертного несёт хаос. Предметы должны быть изъяты. Память — стёрта. Порядок — восстановлен.

Он протянул руку в рваной перчатке. Воздух затрещал, натягиваясь, как кожа на барабане. Чарли почувствовал, как свеча и кулон в его руках начинают тянуться к этой ладони, как железо к магниту.

И тогда РождествО взорвался.

— НЕТ! — крикнул он, и это был уже не детский голосок, а громовый раскат, полный власти и гнева. Вокруг него вспыхнуло золотисто-алое сияние, сметающее ледяную пыль. — Он прошёл через тень! Он принял свою боль! Он заслужил право нести их! Твой «порядок» — это смерть! Ты будешь хранить пустоту!

Стерегущий на миг замер, его обсидиановые глаза, казалось, впервые понастоящему рассмотрели демонёнка. В них мелькнула искорка чего-то похожего на… интерес? На вызов?

— Ты забыл своё место, дитя духа, чьё имя мы не называем — произнёс он, но в его голосе появилась едва уловимая вибрация.

— А ты — что значит «жить»! — парировал РождествО, и его сияние билось о холодную ауру Стерегущего, как волна о скалу.

Напряжение достигло пика. Ещё секунда — и столкновение этих двух сил, древней и непокорной, сметёт Чарли в прах.

Чарли сжал в кулаке алмаз Надежды. Тепло пульсировало в такт его бешеному сердцу. Он не был могущественным существом. Он не мог сражаться. Но он был «избранным». Избранным не кем-то сверху, а собственным детским обещанием.

Он сделал шаг вперёд, между светящимся демоном и тёмным стражем. — Стойте, — сказал он, и его голос, к его собственному удивлению, не дрогнул. — Вы оба правы.

Он посмотрел на Стерегущего.

— Порядок нужен. Чтобы хаос не поглотил всё.

Потом — на РождествО.

— И изменение нужно. Чтобы порядок не превратился в могильную плиту.

Он поднял руку с собранными предметами.

— Я не знаю, какой здесь ритм и порядок. Я просто знаю, что если я не попробую, то мой внутренний мир, мир моего детства, моей веры — он умрёт первым. И это тоже будет концом одной вселенной. Разве ты, Хранитель, должен охранять и эту смерть?

Стерегущий смотрел на него. Минула вечность. Потом он медленно, почти незаметно, опустил посох. Давление спало.

— Смертный говорит как поэт, не понимая сути законов, — произнёс он. — Но… в его словах есть диссонанс. Диссонанс, который… интересен.

Его взгляд скользнул по РождествО.

— Твой протежé вносит хаос. Но хаос — тоже часть всеобщего узора. Пока что.

Он отступил на шаг, сливаясь с тенью.

— Ты получил отсрочку, носитель триады. Но когда ты воспользуешься предметами… я буду наблюдать. Малейшая ошибка. Малейшая угроза целостности миров… и я вмешаюсь. Не для наказания. Для исправления.

И прежде чем Чарли успел что-то сказать, Стерегущий растворился. Не исчез — а будто его и не было, лишь легкое движение холодного воздуха напомнило о его присутствии.

РождествО выдохнул, и его сияние погасло. Он выглядел внезапно очень усталым.

— Фух, — простонал он. — Я думал, мы уже влипли по самые рожки. Этот бука… он старше самых старых сказок.

Чарли опустился на снег, дрожа от пост-адреналиновой дрожи. В одной руке

— теплая свеча Веры. В другой — кулон Любви и алмаз Надежды.

— И что теперь? — спросил он. — Он будет следить за каждым нашим шагом? — Теперь, адлаБ, — сказал РождествО, с трудом взбираясь ему на колени, — теперь мы идём делать самое страшное. Мы идём «использовать» эту штуку. Все три части. Чтобы разбудить того, кто знает, что делать дальше. И да, — демонёнок тяжко вздохнул, — он будет следить. Так что постарайся не косячить. А то он «исправит» нас с тобой так, что наши собственные мамы не узнают.

Чарли посмотрел на три предмета в своих руках. Они были такими хрупкими на фоне бескрайней ледяной пустыни и тем более на фоне незримого взгляда Стерегущего. Но в них горел огонёк. Его огонёк.

Он встал, спрятал три сокровища в самый защищённый карман своей куртки, рядом с сердцем.

— Ладно, — сказал он. — Куда идём будить великана?

И где-то в глубине теней, за гранью восприятия, пара обсидиановых глаз, лишённых выражения, всё ещё наблюдала. Ожидая. Оценивая диссонанс по имени Чарли.

Глава 8

Украденная пешка

Лапландия застыла в безмолвии, более глубоком, чем когда-либо. Воздух был не просто холодным, а вымершим, словно сама идея тепла исчезла навсегда. Чарли шёл по аллее ледяных мастерских, и его шаги отдавались в тишине похоронным звоном. В руке он сжимал три предмета: Свечу, кулон и алмаз. Вера, Надежда, Любовь. Но где же найти последний предмет? Последний ингредиент он нёс в себе.

РождествО шёл рядом, не скача, не хихикая. Его хвост был поджат, а взгляд прикован к ледяным плитам под ногами.

— Здесь, — демонёнок остановился у подножия ледяной горы, в которой был вмурован тронный зал. Не было врат, не было прохода. Только слепой, голубоватый лёд. — Сердце мира. Его нужно вскрыть изнутри. Снаружи… не выйдет.

Чарли кивнул. Он всё понял. Он посмотрел на свои руки — они уже казались ему чужими, полупрозрачными. Процесс начался ещё в пути: отдавая свои воспоминания, чтобы согревать три ключа, он сам становился меньше, тише, призрачнее. Он превращался в духа, в чистую идею жертвы. Это и был последний предмет.

— Что делать? — спросил он, и его голос прозвучал как шелест ветра по льдинам.

В ответ РождествО молча протянул руку к ледяной стене. На её поверхности, как на гигантском потускневшем зеркале, начало проступать отражение. Но это было не отражение Чарли-духа. Это было отражение Чарли-человека. Того, каким он был утром, когда всё началось: усталое лицо, смешной свитер, следы от подушки на щеке. Живой. Целый. Уязвимый.

И зазвучал диалог — не голосами, а вибрацией в самой кости, в самой сути бытия.

Отражение-Человек глядело с тоской и укором: «Ты идёшь их убить. Себя. Меня. Ты думаешь, это геройство? Это бегство. Ты устал бороться, вот и выбрал красивый конец. Жертва. Легче умереть разом, чем годами жить чудаком.»

Чарли-Дух говорил внутренним, натянутым как струна, шёпотом: «Нет. Это не бегство. Это… плата. Я принял их боль. Теперь я отдаю свою жизнь. Чтобы их боль закончилась.»

Отражение: «Их боль? Ты видел их! Они куклы! У них нет боли! У них нет ничего! Ты отдаёшь жизнь за пустоту!»

Лёд перед отражением заколебался, и в нём, как в воде, показался другой образ. Любовь. Но не в образе раненой девы в черном, а в образе него самого, но такого, каким он мог бы быть: уверенного, успешного, с тёплым светом в глазах. Человека, которого любили бы без сомнений. Любовь-Иллюзия говорила голосом, полным манящего тепла: «Есть другой путь. Шагни ко мне. Войди в это отражение. Я — твоя не прожитая жизнь. Я

— дом, где тебя ждут. Я — любовь, которую ты искал. Оставь этот бред.

Оставь этого демонёнка. Вернись к своему камину. И просто… живи. Забудь. Я дам тебе забвение, сладкое, как сон.»

Соблазн был огненным шаром в груди. Забыть. Перестать быть избранным, носителем ноши. Стать просто человеком. Быть любимым.

Чарли задрожал. Он оглянулся на РождествО, ища опоры. Но демонёнок стоял, отвернувшись, его маленькая спина была напряжена, будто под невидимой тяжестью. Казалось, он даже не дышит.

— РождествО… — позвал Чарли.

Тот медленно повернул голову. В его глазах не было ни поддержки, ни совета. Только глубокая, бездонная печаль и… что-то ещё. Какая-то решимость, чуждая и пугающая.

— Ты должен выбрать сам, адлаБ, — прошептал демон. — Только ты. Но знай… если выберешь жизнь-как-забвение… они так и останутся куклами. Навсегда. И твоё обещание… умрёт последним.

Это был не совет. Это был приговор. Приговор, который РождествО выносил самому себе, произнося эти слова. В его голосе звучала плохо скрываемая горечь, будто он прощался.

И тогда Чарли понял. Понял то, чего не говорилось вслух. Демонёнок не просто ведёт его к жертве. Он ведёт его к точке невозврата, зная, что это конец их странной дружбы. И, возможно, зная что-то ещё. Что-то такое, изза чего его глаза смотрели не на Чарли, а куда-то вглубь льда, будто высчитывая невидимые траектории.

Чарли повернулся к зеркалу. К отражению-человеку и призраку-любви.

— Я дал слово, — сказал он тихо, но так, что лёд под ногами дрогнул. — Не Санте. Не миру. Себе. Одиннадцатилетнему мальчику, который решил, что вера важнее здравого смысла. Если я предам его сейчас… тогда вся моя жизнь, вся моя странность, всё это ожидание… всё это было просто глупостью. А я не хочу, чтобы это было глупостью. Я хочу, чтобы это было… историей. Даже если её некому будет рассказать.

Он поднял три предмета: Свечу к сердцу, Кулон ко лбу, Алмаз — к губам. — Я приношу в жертву Чарли, — объявил он не зеркалу, а самой вечной зиме вокруг. — Его жизнь. Его память. Его имя. Его будущее. Его прошлое. Его смех и его слёзы. Всё, что зовётся «я». Примите это. И… разбудите их.

И он сделал шаг вперёд. Не в зеркало. А «сквозь» него.