электронная
180
печатная A5
456
16+
Roulette Rousse

Бесплатный фрагмент - Roulette Rousse

Объем:
328 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-3304-0
электронная
от 180
печатная A5
от 456

Памяти Миши Баранова и Вани Гуминского

₪ I ₪ Аустерлиц, 2 декабря, 1805 год

Выражение «русская рулетка» иногда применяется в переносном смысле для обозначения неких потенциально опасных действий с труднопредсказуемым исходом, а также для обозначения храбрости, граничащей с безрассудством или бессмыслием.

Рыжий конь нёсся по укутанной плотным тусклым туманом равнине. Из-под его ног летели комья мёрзлой земли, а изо рта то и дело вырывались клубы пара. Всадник плотно припал к мощной шее своего скакуна и вдавливал шпоры в бока животного чаще, чем это было нужно. Время от времени он погонял коня громкими криками, желая, чтобы тот скакал ещё быстрее. Вперёд, вперёд, вперёд. На лице наездника застыли взволнованность и напряжённость: он смотрел только вперёд, хотя всё происходящее вокруг без преувеличения сильно смахивало на ад. Чуть ли не ежесекундно то здесь, то там взрывались снаряды, поднимая на высоту нескольких метров земляные массы. С шипением и свистом воздух рассекали сотни и тысячи пуль, каждая из которых могла стать роковой для всадника. Всюду над равниной чувствовалось дыхание смерти. Звуки выстрелов, взрывов, барабанная дробь, музыка множества труб, крики солдат, неважно, идущих ли в атаку, или тяжело раненых, всё это слилось воедино в неопределённый, странный, невыносимый гул. Однако наездник на рыжем коне ни на что не обращал внимания, его цель была там, впереди. С каждой минутой расстояние всё сокращалось и сокращалось

Прибыв, наконец, в штаб, офицер в синем мундире соскочил с коня, снял с себя шлем и, тяжело выдохнув, вытер со лба катившийся ручьями пот. Под шлемом оказался молодой красивый брюнет лет двадцати четырёх-двадцати пяти. Он быстро огляделся. Туман, казалось, становившийся всё плотнее, вдобавок дым не позволяли оценить общую картину сражения. Единственное, что бросилось в глаза офицеру, это огромное количество солдат, отступающих в тылы, а с ними целое изобилие раненых. Тут, буквально в десяти метрах от офицера упал с оглушительным треском снаряд. Молодой человек успел упасть на землю, закрыв голову руками. Всё бы ничего, только пыль попала в глаза. Поднявшись с земли и стараясь не смотреть на солдата, которому только что взрывом оторвало ноги по пояс, офицер двинулся дальше. Неприятельская артиллерия бьёт уже по штабу. Интересно, император ещё здесь?

Наконец, офицер увидел того, кого хотел. Генерал-фельдмаршал стоял на небольшом возвышении в окружении десятка офицеров и напряжённо глядел в подзорную трубу. Лицо его бледно и сурово. Наш офицер, выпрямившись и отряхнув рукава мундира, подошёл к генералу достаточно близко и громко проговорил, отдав честь:

— Её Величества лейб-кирасирского полка лейтенант Богданов с донесением от графа де Витта.

Генерал-фельдмаршал оторвался от своей подзорной трубы и пристально взглянул на лейтенанта Богданова. С правым глазом фельдмаршала было пока ещё всё в порядке.

— Для дальнейшего продвижения полка нам необходимо подкрепление, — продолжал лейтенант. Кавалерийские удары…

— Гонец от графа был здесь не более двадцати минут назад, — холодно перебил Богданова фельдмаршал, — я сказал ему, что подкрепления не будет. Видимо, с гонцом что-то случилось на обратном пути.

Богданов крепко стиснул зубы. Этого он больше всего опасался. То есть, судя по только что увиденному…

— Как, подкрепления не будет, Ваша Светлость? — с небывалой обидой и разочарованием в голосе процедил он.

Уловив непередаваемую горечь в словах лейтенанта, Кутузов подошёл к нему вплотную, положил руку на плечо и, взглянув на высокого молодого человека снизу-вверх, произнес:

— Подкрепления не будет, потому что его просто неоткуда взять, лейтенант. Последний резерв был брошен в бой ещё с час назад, когда неприятель перешёл в активное наступление. Только что пятая колонна генерал-лейтенанта Багратиона начала отступление под прикрытием арьергардов. Боюсь, лейтенант, это конец, — Кутузов пытался казаться совершенно спокойны, — Так и передайте Ивану Осиповичу. Давайте сейчас начнём медленно отступать, чтобы потом не пришлось обращаться в бегство.

«Боюсь, это конец». Эта фраза настолько убила Богданова, что он развернулся, не сказав ни слова, и с каменным лицом быстрым шагом направился к своей лошади. Всё зря! Столько его товарищей и однополчан погибло зря! А сколько ещё погибнет? На душе у лейтенанта в тот момент была такая боль, такие непередаваемые муки, что никакая физическая боль не могла идти с ними в сравнение. Богданов уже представлял лица товарищей и лицо графа, когда те узнают, что подкрепления не последует и что все усилия и все жертвы были принесены впустую.

Неся огромные потери, навстречу скачущему Богданову отступала четвёртая колонна генералов Коловрата и Милорадовича. Вражеский огонь выкашивал солдат целыми рядами. Музыка, до этого разносившаяся по холмистой равнине раскатистым эхом, вовсе перестала быть слышна. Только лишь гулко грохотали орудия и трещали ружья.

А ведь всего каких-то полтора-два часа назад ситуация была в корне другая! «Ловко же нас провели!» — с горечью думал Богданов. А ведь генерал Вейротер, которого лейтенант проклинал больше, чем кого-либо, оценивал численность французской армии не более, чем в сорок тысяч! Ошибся австрийский генерал почти ровно в два раза. На глазах лейтенанта Богданова союзные войска терпели крах. Однако, пустив коня во весь опор, он спешил предупредить свой полк. Вдруг они до сих пор удерживают позиции, надеясь на скорое подкрепление?

Тут Богданов, натянув поводья, резко остановил коня. Из тумана навстречу лейтенанту медленно выходили остатки эскадрона его полка. За ними так же медленно и неспешно тянулась пехота. Среди первых на золотисто-рыжем коне ехал граф де Витт, рядом с ним — юнкер с полковым штандартом.

— Богданов! — ещё издали завидев лейтенанта, крикнул граф, — ну что там?

— Крах. Подкрепления не будет, — только и смог выдавить из себя Богданов.

Граф однако же нисколечко не удивился, лишь только пожал плечами.

— Ну что же, глядя на всю эту картину, трудно было рассчитывать на другой исход. Вот я и дал приказ отступать.

— Почему так медленно? — спросил Богданов, поравнявшись с графом.

— К чему лишний раз сеять панику? И без нас многие уже бегут. Так что сказал Михаил Илларионович?

— «Боюсь, это конец, лейтенант», — повторил слова фельдмаршала Богданов.

— Что, прямо так и сказал? — присвистнул граф, — Тогда уж точно дела плохи. Ведь говорил Михаил Илларионович, что нужно повременить с генеральным сражением. Не лезь на рожон — не будешь поражён.

Как только граф произнёс эти слова, позади них с Богдановым послышался звук разрыва, за ним ещё один, и ещё. Француз начал артобстрел по отступающему противнику, желая обратить его в бегство.

— Ого! — чуть удивлённо воскликнул граф и, повернувшись назад, погрозил неприятелю кулаком, — Черти! Ну, теперь бы не помешало прибавить шаг.

Хладнокровию и весёлости графа де Витта можно было только позавидовать. Богданов знал Ивана Осиповича де Витта уже лет как десять, с тех времён, когда оба служили в конном полку лейб-гвардии. Алексей Николаевич Богданов знал о графе всё, как и полагается настоящему другу. Граф был внуком голландского архитектора Яна де Витта. Отец Ивана Осиповича Йозеф де Витт получил титул графа Священной Римской Империи, и был комендантом Каменец-Подольской крепости. Мать Ивана Осиповича, пожалуй, одна из самых интересных фигур того времени, София Глявоне. Она родилась в турецком городке под названием Бурса в семье грека, который был небогатым торговцем скотом. Когда Софии, впрочем, тогда у неё ещё было другое имя, было пятнадцать лет, отец её умер. Мать, чтобы хоть как-то облегчить участь семьи, стала представительницей самой известной чисто-женской профессии. Несколько лет спустя София попалась на глаза польскому дипломату и авантюристу Боскампу-Лясопольскому. Оставшись поражённым красотой семнадцатилетней девочки, он решил оставить её у себя во дворце, наняв для неё учителя французского языка. Спустя год Боскамп покинул Константинополь, предварительно обеспечив Софию всем необходимым для жизни. В 1779 году, приехав в Каменец-Подольскую крепость, София познакомилась с Йозефом де Виттом и выдала себя за знатную даму Софию де Челиче. Спустя некоторое время они обвенчались, а спустя два года супруги отправились в путешествие по Европе. Сначала они побывали в Варшаве, где не без помощи Боскампа София завоевала расположение польского короля Станислава Августа. После Варшавы супруги посетили Берлин, Париж, Вену и везде, абсолютно везде София имела огромный успех при дворе. А в ноябре 1781 года у неё родился сын, которого было решено назвать в честь деда Яном. Впоследствии, после поступления на русскую службу, его стали называть Иваном Осиповичем. Крёстным отцом Ивана стал король Польши. Мать особенно не занималась сыном; гораздо большее удовольствие ей доставляли придворные развлечения, балы, знакомства с самыми различными мужчинами из высших слоёв. Так, в 1792 году София познакомилась с главнокомандующим русской армии Григорием Александровичем Потёмкиным. Именно под его влиянием Иван Осипович де Витт в одиннадцать лет был зачислен в русскую армию и сразу же получил чин корнета. А Потёмкин по-настоящему увлёкся польской очаровательной красавицей. Он устраивает в её честь балы, задаривает дорогими подарками. А мужа Софии — графа Йозефа де Витта — Потёмкин назначает военным губернатором Херсона, присваивает звание генерала русской армии, лишь бы только он, муж, не препятствовал связи Софии с Потёмкиным.

А воспитанием мальчика занялся тогдашний командир полка генерал-майор Василий Сергеевич Шереметьев. Однако Иван многому учился сам. Первые одиннадцать лет жизни его окружали самые разные люди, вплоть до королей и императоров, а с двенадцати лет одни лишь солдаты. Именно в это, не самое простое для Ивана время, он познакомился с Богдановым, который был старше его на два года. Впрочем, уже тогда Иван Осипович де Витт отличался небывалой находчивостью, храбростью, умением схватывать всё на лету. Хладнокровность, умение действовать по ситуации, спокойствие и чувство юмора всегда были ему присущи. Несмотря на всё это, граф был очень горячим и не всегда мог справляться со своими чувствами и эмоциями. Со временем граф приобрел репутацию заядлого картёжника, задиры, смутьяна, дамского угодника, отличного шпажиста и непревзойдённого солдата. В 1801 году де Витт удостоился чести аудиенции императора Павла I, который доверил молодому человеку тайное задание, для выполнения которого де Витт отправился на Мальту. После выполнения задания ему был присвоен чин полковника, и это в двадцать-то лет! Сразу после этого поручения, сути которого Богданов не знал, полковник де Витт был переведен в штаб гвардейского корпуса, где Алексей Николаевич состоял уже год, и назначен командиром Её Величества кирасирского полка. Однако занятие у Ивана Осиповича было не совсем обычное: он занимался тем, что собирал и анализировал сведения о всех европейских армиях, будучи под началом у генерала Барклая де-Толли.

Обстрел приобретал всё более и более массовый характер. Паники удалось избежать только благодаря хладнокровию офицеров, впрочем, не везде. Русско-австрийские полки генерала Кинмайера уже бросились в откровенное бегство по замёрзшей глади озера. Но самое страшное началось, когда неприятель стал бить по льду озера, и солдаты вместе с лошадьми начали десятками проваливаться под воду. Сквозь туман донеслись звуки боя.

— Что же эти бестии всё никак не успокоятся! Снова их кавалерия, чёрт бы её побрал! — повернулся граф к чуть отставшему Богданову. Лейтенант хотел было что-то ответить, но в этот момент раздался оглушительный звук удара, в глазах у Алексея Николаевича потемнело, и он ощутил резкую боль в ребрах.

Когда он открыл глаза, то увидел перед собой землю. Звук как будто бы отключили. Повернув голову вправо, Богданов увидел рыжую спину своего коня. В этот момент кто-то стал его тянуть за плечи, видимо пытаясь поднять с земли. Богданов с трудом посмотрел вверх: перед ним появилось незнакомое лицо какого-то солдата. Звук стал появляться.

— Лейтенант, лейтенант! — кричал солдат, тряся Богданова за плечи, — Вы ранены? Нужно поскорее отсюда убираться!

Богданов пытался встать, но тщетно. В голове до сих пор звенело. Картину происходящего трудно было разобрать из-за поднявшихся клубов пыли. Ясно было одно: все спасались бегством. С помощью солдата Богданов поднялся на ноги.

— Где граф?

— Какой граф? — непонимающе огляделся солдат.

Тут Богданов увидел де Витта. Вместе с юнкером они лежали на земле метрах в трёх друг от друга. Оба лежали, не двигаясь, у юнкера в некоторых местах была пробита кираса. У графа по лбу бежала тоненькая струйка крови.

Богданов, шатаясь подошёл к графу, хотел присесть, но вместо этого упал на колени. Постучал де Витта по щекам. Никаких результатов. Граф лежал, не шевелясь. Ещё не осознав толком произошедшее, Богданов вдруг увидел лежащее в пыли и истоптанное множеством ног и копыт их полковое знамя. Лейтенант попытался встать на ноги, в голове его внезапно помутилось, и он упал, больно ударившись головой о землю. Что происходит вокруг, больше не волновало Алексея Николаевича Богданова. Он просто лежал на мёрзлой земле, ничего не видя и не слыша.

₪ II ₪ 20 километров восточнее Аустерлиц, 4 декабря, 1805 год

Первое, что заставило обратить на себя внимание лейтенанта Богданова, когда он открыл глаза, это была неестественная, успокаивающая и умиротворяющая тишина. То есть, гул-то конечно стоял, однако по сравнению с давешними событиями, для лейтенанта Богданова этот нечёткий гул был как пение птиц после страшной бури. Сознание постепенно возвращалось к лейтенанту. Он вспомнил, не без труда, что упал лицом вниз, а сейчас лежал на спине. Находился он не под открытым небом, а в помещении. Или не в помещении, Богданов ещё точно не решил, однако не под открытым небом точно. Вместо потолка над ним была белая парусиновая ткань.

Богданов с усилием повернул голову влево. Так же, как и сам лейтенант, рядом с ним на полу лежал солдат, с перевязанной головой. Справа от Богданова под шерстяным одеялом лежал незнакомый ему офицер. То и дело, туда-сюда быстрым шагом ходили люди в белых одеждах. Лейтенант хотел было чуть привстать, но резкая боль в рёбрах заставила его лечь обратно. Последним из всех чувств к лейтенанту вернулось обоняние. Пахло спиртом и ещё чем-то горелым.

Движение Алексея Николаевича не осталось незамеченным, и к нему тут же подскочила пухленькая молоденькая девушка в белом халате со словами:

— Ой, проснулся, голубчик, ну слава те, Господи! Ты лежи, лежи, не вставай! Доктор сказал, что у тебя рёбра поломаны!

— Где я? — слабым голосом только и смог произнести Богданов.

— В госпитале, голубчик, в госпитале. Столько раненых навезли, ужас какой-то! А ты лежи, лежи!

«В госпитале», — подумал Богданов, когда медсестра спешно побежала к другим раненым. «Значит, я ещё живой». Странно, но эта мысль только сейчас посетила голову Алексея Николаевича. Тут он вспомнил всё произошедшее и чуть не заплакал от боли, обиды и разочарования. Теперь только три вопроса волновали лейтенанта: нашли ли уже тело графа, сумели солдаты спасти знамя, или нет, а также кто сумел унести его самого с поля боя. Внезапно, между первым и последним вопросом Богданов усмотрел связь, но тут же понурился, вспомнив бездвижно лежащего на земле Ивана Осиповича. Если граф и жив, что, впрочем, под большим вопросом, то он уже точно никак бы не смог вынести Алексея Николаевича с поля боя.

Богданов позвал медсестру, издав неясный звук наподобие мычания. На этот раз к нему подошла другая санитарка. Выглядела она непередаваемо уставшей.

— Чего, милый? — ласково спросила она.

— Полковник де Витт, — слабым голосом начал Богданов, но медсестра его перебила.

— Ничего, ничего не знаем, — ответила она, поглаживая по голове лейтенанта, — Раненых очень много, за всеми присматривать не успеваем. Слышала, до завтра должны составить список всех, кто здесь находится.

— Я вас очень прошу, разузнайте, что там с полковником де Виттом.

— Как только что-нибудь станет известно, вы непременно об этом узнаете, — ободряюще улыбнулась медсестра

— А сколько я уже здесь?

— Уже почитай вторые сутки.

Вторые сутки! Сколько за это время могло всего произойти! Когда медсестра отошла, Богданов снова повернулся влево к солдату с забинтованной головой.

— Эй, брат! — негромко позвал его лейтенант, осознавая какой у него севший и хриплый голос, — Не знаешь, сколько наших погибло?

Солдат был в сознании, он не спал. Он просто уставился вверх, не слыша, или делая вид, что не слышит вопроса Богданова. Глянув в другую сторону и собираясь задать тот же самый вопрос офицеру, лежавшему под одеялом, Алексей Николаевич увидел, что офицера уже накрыли одеялом с головой, и двое крепких санитар спешат к нему с носилками.

Приблизительно через двадцать минут врач совершал обход раненых. Седовласый пожилой господин с острым носом внимательно осмотрел Богданова.

— Сломано точно три, возможно четыре ребра и судя по всему лёгкая контузия. Когда поворачиваете голову, не чувствуете головокружение?

— Нет.

— Тошнота, усталость, потери зрения, слуха, или речи случались?

— Нет.

— Ну значит за несколько дней, самое большее за неделю от контузии вы оправитесь целиком.

— Скажите, — почти не надеясь услышать ответ, спросил Богданов, — полковник де Витт здесь?

— Иван Осипович? — удивился доктор. — Тут он, тут, да вы лежите! Вам вставать нельзя.

— Живой?

— Живой, голубчик, живой.

— Что с ним?

— Рана, конечно, тяжёлая, но не смертельная. С полчаса назад ему осколочек из ноги вытащили, вот только крови много потерял.

Вскоре принесли ужин: булку хлеба и стакан воды, но Алексей Николаевич и этому был рад. Несмотря на всё то плохое, что случилось за последние дни, лейтенант был рад одному: его друг, к которому он относился как к своему младшему брату, полковник Иван де Витт, уже было списанный со счетов Богдановым, был жив. С такими прекрасными мыслями, Алексей Николаевич погрузился в глубокий и крепкий сон. После всего произошедшего организм требовал отдыха.

***

Судя по зажжённым свечам и тишине, Богданов проснулся посреди ночи. Проснулся от резкой боли. Видно во сне повернулся на левый бок, где как раз и были сломанные рёбра. немного поворчав от боли, Алексей Николаевич повернулся на живот и снова приготовился уснуть, как вдруг вздрогнул, услышав до боли знакомый голос:

— Ну что, Алёша, рассказывай, какими судьбами ты в живых остался, ещё и мне погибнуть не дал? Жду с нетерпением!

Богданов с удивлением посмотрел в сторону голоса. Граф сидел на корточках у ног лейтенанта. В свете свечей лицо де Витта показалось ему слишком уж бледным. Тёмные непослушные волосы были как всегда растрёпаны, из-под усов в улыбке расплылись тонкие губы. В правой руке граф держал деревянный костыль.

— Как твоя нога? Как ты меня нашёл? Почему ты ходишь? — сразу же стал спрашивать Богданов при виде друга.

— Всё нормально со мной, Алёша. Нашёл я тебя проще простого, мне доктор сказал, что про меня один офицер спрашивал, и я сразу же понял, что, чего уж греха таить, напрасно считал тебя покойным.

— Сам так думал, — неохотно признался Богданов. — Ты не знаешь, сколько наших погибло, а то зрелище жуткое было?

— Да, — согласился Иван Осипович, — жуткое, хоть куда. Уже слухи ходят, что чуть ли не двадцать тысяч полегло. Не верится мне что-то. Хотя, впрочем, немудрено. Ты мне, однако, расскажи, Богданов, как это мы с тобой из эдакой мясорубки целёхонькими повыбирались? По крайней мере, живыми.

— Ты, Ваня, хоть убей, не знаю. Сам думал, что ты меня вытащил!

Граф ничуть не удивился и только слегка пожал плечами.

— Сие сам Господь нам жизни сохранил. Видать, пригодимся мы ещё Отечеству нашему.

₪ III ₪ Москва, Большая Никитская улица, 19 декабря, 1806 год

Перед порогом Алексей Николаевич постучал сапогами, отряхнул с плеч снег и в следующую секунду оказался в теплой прокуренной зале двухэтажного особняка на Большой Никитской. Отдав шинель и шлем тут же подбежавшему слуге, Богданов сделал пару шагов вперед и огляделся. В просторной зале было человек пятьдесят. Под высоким потолком клубился табачный дым. Все присутствующие были увлечены карточной игрой, которая велась за пятью ломберными столами одновременно. Богданов неспешным шагом направился к тому из столов, за которым собралось больше всего народу. На новоприбывшего особенного внимания не обратили, лишь некоторые просто мельком взглянули. Появление кирасирского офицера в парадном мундире при орденах не привлекло особого внимания публики, потому что большинство из игроков сами были одеты по-военному.

За столом играли в вист. Граф де Витт с немного шальными глазами находился за раздачей карт. Сначала он глянул на Богданова мельком, затем, как бы осознав увиденное, снова перевел взгляд на Алексея Николаевича. На лице де Витта появились удивление и радость. Однако Богданов знал, что граф ни за что в жизни не прервётся во время игры, поэтому он встал сбоку и стал наблюдать за игрой. После очередного роббера граф придвинул к себе кучу ассигнаций и встал из-за стола. Его противники тоже поднялись, выглядя при этом немного злыми и сконфуженными.

— Ваше благородие, не угодно ли ещё роббер? — спросил проигравший гусарский корнет.

— Не угодно, — лениво ответил граф, — А впрочем, Богданов, не желаете партеечку?

— Ты же знаешь, я на дух всё это не переношу.

Де Витт с Богдановым по-братски обнялись.

— Ой, изменился ты, братец, прям не узнать! Ну как ты, рассказывай. Вижу, до ротмистра повысили? И при орденах. Георгий четвертой степени, ого!

— За Йену и Ауэрдштедт. А ты, Ваня, совсем не изменился.

— В последний год с тобой произошло гораздо больше, чем со мной. Господи, мы же почти год не виделись. Не хочешь в мой кабинет подняться? У меня там сигары лежат португальские, по три рубля, и бутылочка коньяка пятнадцатилетнего. Посидим, выпьем, расскажешь о Йене с Ауэрдштедтом.

— С удовольствием.

Кабинет графа де Витта находился на втором этаже. Всё его убранство составляли письменный стол, заваленный долговыми расписками, небольшой шкаф, диван в углу и несколько стульев, в том числе и пара перевёрнутых на полу. На одной из стен висела богатая коллекция оружия, как холодного, так и огнестрельного. Граф указал новоиспечённому ротмистру на диван, сам подошёл к шкафчику, отпер нижнюю дверцу и достал обещанную бутылку. Затем безуспешно порывшись в ящиках стола, он, чертыхнувшись, на поверхности разгрёб кучи мусора и с довольным видом показал Богданову найденную тёмно-бордовую коробку с сигарами.

Разлив коньяк по бокалам, граф первый раз за время пребывания в кабинете открыл рот:

— Ну что, за твоё счастливое возвращение. На сей раз всё обошлось. Рад видеть, тебя, Алёша!

После тоста Иван Осипович достал из коробки две сигары. Спустя несколько минут, кабинет наполнился густыми клубами дыма.

— Чего же с тобой приключилось? — снова заговорил де Витт, — В последний раз мы виделись, кажется, в лагере под Аустерлицем, когда меня из-за ранения депортировали в Россию.

— Как твоя нога?

— Бог милостив, обошлось. По приезде в Москву говорили, что ампутации избежать не удастся, но, как видишь, удалось. Иногда только хромать начинаю, обыкновенно, когда хожу много, а так ерунда. Но сам-то ты как, расскажи уже про себя, не будь скотиной!

Богданов вздохнул.

— Да что там рассказывать, Ваня. При Йене с полуротой прорвал окружение французов, за что получил Георгия и звание ротмистра.

— Ну что, давай же выпьем за тебя, мой дорогой друг, за твою службу.

— Как у тебя дела при штабе?

Де Витт допил содержимое бокала, глубоко вздохнул и переспросил удивленно:

— При штабе? Ты что же, получается, не знаешь? Две недели назад я подал в отставку.

Коньяк встал у Богданова поперёк горла, заставив того закашляться. Спустя некоторое время граф сумел привести своего друга в нормальное состояние, и теперь Богданов смотрел на полковника не то с недоверием, не то с опаской.

— Ты шутишь, что ли, Ваня? Повтори-ка свои последние слова.

— Две недели назад я подал в отставку.

Богданов разочарованно откинулся на диван. Граф выглядел совершенно спокойным, словно бы ничего особенного не сказал. На некоторое время воцарилось молчание.

— И что теперь?

— Что значит, что теперь?

— Нет, я просто не могу поверить! Зачем ты это сделал, Ваня?

Граф неожиданно посерьёзнел и посуровел.

— А ты мне что предлагал бы? Граф Иван Осипович де Витт, двадцать пять лет, уже высший штаб-офицер! Прекрасно! А кто виноват в гибели пятисот человек из полка? Иван Осипович! А почему? А потому что вовремя не отступился.

— Подожди-ка, разве ты не находился в числе тех русских офицеров, которые предупреждали императора, что французская армия в три раза больше, чем её оценивают австрийские военачальники?

— Полк потерял знамя. Знамя полка, чьим командиром я был, досталось врагу. Это позор. Мне никто не предъявлял обвинений в открытую, но я весь год чувствовал, что отношение ко мне резко испортилось. Дуэли не были выходом, иначе мне бы пришлось стреляться с половиной всего штаба. Тогда я просто подал в отставку.

— В сражении мы потеряли десятки знамён.

— Так получилось, что главным виновником сделали меня.

Богданов всё ещё находился в небольшом потрясении от услышанного. В его голове никак не складывалось, что полковник граф де Витт, закоренелый солдат, половину жизни проведший в строгих военных условиях подал в отставку! К тому же Алексею Николаевичу не давала покоя фраза Ивана Осиповича: «Иначе мне бы пришлось стреляться с половиной всего штаба». Да если бы понадобилось, граф стрелялся бы со всем составом штаба запросто! Для него это было плёвым делом. Человеком граф был весьма скандальным и в ранние годы своей службы вызывал на дуэль по малейшему поводу, принимая малейшую ухмылку в свой адрес за серьёзное оскорбление. На графа это было совсем не похоже.

— И что ты теперь будешь делать?

— А что, известное дело, поеду в Европу.

— Зачем ещё?

— Богданов, если я оставил службу в армии, это не значит, что я перестал служить России. Одно совсем не подразумевает другое. Ты, Лёша, скоро привыкнешь, что мы с тобой больше не однополчане. Главное, чтобы остались друзьями.

— А ты уверен, что в такое время тебя спокойно выпустят заграницу? Как бы тебя не сочли за дезертира: только подал в отставку, как сразу же уехал в Европу.

Граф лениво рассмеялся.

— Дорогой мой Богданов, неужели ты думаешь, что если я захочу уехать из страны, я не смогу этого сделать?

Ротмистр неуверенно пожал плечами:

— Что-то мне не нравится. Затеваешь ты что-то.

Граф, всё также лениво и неохотно, выдохнул клуб дыма, ответив:

— В таких случаях я обычно говорю, представьте себя на моём месте. Как бы ты поступил на моём месте? Остался бы?

Богданов немного подумал.

— Трудно сказать.

— Ну вот, Лёша, и не мути воду. Ты же меня хорошо знаешь. Мои затеи ни к чему плохому обычно не приводят.

— То есть, ты сам не отрицаешь, что планируешь какое-то дело?

— Может быть, а может быть и нет, — задумчиво ответил граф, — Всё зависит от обстоятельств.

Богданов вздохнул, выпустил последний клуб дыма, потушил сигару о край пепельницы и сказал, гораздо более безразлично и спокойно, чем прежде:

— Какие обстоятельства, Ваня? Ты же умный человек и сам всё великолепно понимаешь. Много лет ты проработал при штабе, занимался самой что ни на есть секретной деятельностью. Ты был посвящён во множество государственных тайн. И ты, Ваня, считаешь, что при сложившейся ситуации твой отъезд, или по крайней мере твоя попытка отъезда в Европу не вызовет подозрений? То есть я хочу тебе сказать, пойми, в штабе тоже сидят не дураки, и тебе просто не дадут уехать. И я тебе говорю, твою попытку сочтут за чистой воды дезертирство, и непременно ты пойдёшь под трибунал. Я не осуждаю тебя, Ваня, и не отговариваю. Я ведь очень хорошо тебя знаю и понимаю, что мои слова навряд ли на тебя подействуют. Просто как хороший друг я обязан был тебе это сказать. Подумай, Ваня, подумай.

Де Витт, прослушавший всю речь ротмистра в задумчивости, поднял голову и слегка улыбнулся:

— Ты правильно сказал, Лёша, я всё великолепно понимаю. Просто одно лишь моё положение обязывает меня всё это понимать. Мой отъезд заграницу уже вопрос решённый. Поверь, Лёша, я знаю о сложившейся ситуации получше тебя и смогу принять правильное, тщательно взвешенное решение.

Богданов неожиданно рассмеялся и хлопнул графа по плечу.

— Если бы я тебя не знал так хорошо, то подумал бы, что ты завербован французской разведкой.

— Эта мысль тебя рассмешила? — усмехнулся де Витт.

— Понимаешь, Ваня, людей, знающих тебя также хорошо, как я, можно пересчитать по пальцам одной руки. Ты знаешь, я тебе всегда доверял и буду доверять. Главное, чтобы ты сам знал, во что ввязываешься.

— За сие, Алексей Николаевич, можете быть спокойным.

— И ещё. Не буду спрашивать, что ты затеял, ибо знаю, — не скажешь, спрошу другое — куда именно ты собрался? Мне необходимо это знать, просто на всякий случай.

— Думаешь, из дерьма меня вытаскивать придется? Напрасно, напрасно.

— И всё же?

Граф вздохнул.

— Неизвестно, как сложатся обстоятельства, однако сначала я поеду в Париж.

В этот момент в дверь постучали. Граф по привычке негромко выругался и громко произнёс:

— Войдите!

Вошёл один из слуг графа. Выглядел он весьма боязливо и старался вести себя как можно тише и вежливее.

— Извольте-с, у нас там внизу небольшой incident. Подпоручик Федоськин проигрался подчистую и теперь грозится пустить себе пулю в лоб.

Де Витт безразлично развел руками.

— Да мне-то какое дело, вешается он там, или стреляется. Только соблаговолите проследить, чтобы совершалось сие деяние за пределами этого дома, — спокойно проговорил граф, а затем добавил, — дабы инцидент не перерос для нас с Вами в большую проблему. И не стоит из-за подобного более беспокоить.

— Нет-с, — слуга отрицательно помотал головой, — Там ещё лично к Вам офицер какой-то приехал, говорит по срочному делу. Доселе офицера этого я не видел-с.

Иван Осипович добродушно улыбнулся.

— Вот с этого и надо было начинать, любезный. Проводи офицера в мой кабинет.

Как только за слугой закрылась дверь, Богданов спросил:

— Ты знаешь, кто этот офицер?

Граф пожал плечами.

— Это может быть абсолютно кто угодно. Посетителей у меня мало не бывает.

Взгляд Ивана Осиповича вдруг упал на бутылку коньяка.

— Чёрт побери, Лёша, с твоими расспросами мы забыли о самом главном.

— Я, пожалуй, откажусь.

— Откажешься? Ну как хочешь. А я вот, выпью.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 456