электронная
90
печатная A5
322
12+
Родовые дымы

Бесплатный фрагмент - Родовые дымы

Книга стихов


Объем:
126 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-4493-0800-9
электронная
от 90
печатная A5
от 322

Предисловие

Стихи пишут многие художники. Если вглядеться в самые дальние глубины истории, тому найдется масса примеров. Очевидно, литературная и изобразительная ветви человеческой деятельности растут из одного корня — желания и способности к самовыражению. Это в первую очередь приходит в голову, когда знакомишься со стихами Анны Ильиной. Читателя привлекает то цветное пятно:

…на стекло лобовое машины прилип

лист осины рубиновый — богодарение —

то росчерк тушью:

…иероглиф лапы птичьей

вдруг озадачит графикой своей… Стихи не требуют иллюстраций — они сами себе иллюстрации:

Весною раннею убоги

странноприимные леса:

на сиротливые дороги

упали в лужи небеса.

И кому, как не художнику, знать, что мир наделен множеством красок и оттенков (а пресловутый черный квадрат — попросту черная дыра), и без теней не был бы так ярок свет?

…Живешь — слава Богу

прими же за честь

привычку стенать в безучастное небо

в надежде на новое лучшее.

Здесь

всегда не хватает то зрелищ, то хлеба.

…Виновны и в этом,

виновны и в том,

со всем человечеством и персонально,

ребята, давайте писать о другом,

и если получится — не о печальном.

Анна Ильина (официально Анна Васильевна Куренева) — театральный художник. Ее основное место работы — Центр детского творчества г. Краснотурьинска, но, наверное, ни одна сцена этого небольшого городка на севере Свердловской области не обошлась без знакомства с ее декорациями. Здесь, в Краснотурьинске, Анна прожила почти всю сознательную жизнь и считает себя «уралкой», хотя родилась в поселке под Куйбышевом (теперь Самарой).

Много рассказывать о себе Анна не любит, считая, что в ее биографии нет ничего интересного — училась, работала, вышла замуж, родила сына, вместе со страной пережила «…махровый застой, перестроечный бум непростой…» Сейчас радуется внукам, своей неизменной любви — природе, друзьям, пути которых постоянно пересекаются в ее мастерской над закулисьем… Работает. Пишет стихи.

Александр Рудт, член Союза писателей России,

Ольга Исаченко

* * *

«…пока живи, пока есть еще «пока».

(С. Кирсанов)

Еще зовут восторженная даль,

бездонная свобода небосвода,

и станет важной каждая деталь

не скоро — за мгновенье до ухода.

Ну, а пока извечное «пока»

в уверенности мартовских капелей,

и легкие витают облака

над праздною беспечностью качелей.

Полжизни до ненастья, а потом?

Что нам готовит время для обоих?

А облака чрез окна входят в дом,

рисунком застывая на обоях,

ложатся, как граница, как межа

меж сном и тем внезапным пробужденьем,

когда поймет прозревшая душа

загадку жизни: смерти и рожденья.

Из цикла «Времена души»

* * *

Октябрь прошел — и ахнуть не успела.

И, спутница нагрянувших тревог,

в мой город птица-вьюга залетела,

чтоб стать хозяйкой улиц и стихов.

А я все жду: когда и что случится,

и каждый день стою настороже,

я подружилась с белой вьюгой-птицей

и ощущаю холод на душе.

Она ж поет мне песню, что забыта

и ожиданья сводит на зеро

и в форточку, что ею же разбита,

забрасывает снежное перо.

* * *

Всевластье ожидания зимы

осадной и не связанной с утратой,

когда родятся млечные дымы

те, что в родне с отравой сизоватой

отечества костров. Листва горит

по городам, чадит ботва по весям,

архангелы трубят, народ хандрит,

и у меня ни басен и ни песен.

Я под наркозом Брамса с неких пор

и вовсе не желаю просыпаться,

хотя еще возможен разговор

с тобою, чтобы как-то оправдаться

за нежность. Ты — не ты и я — не я,

не те безумцы гулкого начала

грозы. И в дезинфекции дождя

последнего, не музыка звучала,

так: треск, и шорохи, и в душу на заре

заглядывая, в ней хочу прибраться,

моя любовь осталась в октябре

ненужною средь хилых декораций

сумбурной пьесы.

Все. Молчу… молчу…

Свечу гасить, пожалуйста, не нужно,

пускай горит, пока не захочу

уйти

и дверью хлопнуть малодушно.

Не согрела меня и минула

та любовь, отыгравшая роль.

Вспоминаю, как сердце кольнула

незнакомая ранее боль,

или всплывшее в памяти имя?

Как, возникшее ранней звездой,

зрело тихое время предзимья —

предноябрьский природы простой;

как какие-то мелкие травки —

обезвоженные сорняки,

протянув стебельки из канавки,

простодушно просились в стихи

о прошедшем малиновом лете,

задремавшем в колючем стогу,

как звала эту зиму и ветер,

что на сопках корежит тайгу.

* * *

Ты ночью вернулась, зима,

явив запоздалую щедрость,

хрупка обреченная нежность

Офелий, сошедших с ума,

но, снежно роясь, не солги,

хранимая властью природы.

И мы возвращаемся в воды

самообновленной реки.

Красиво — осмысленный ход —

в утратах искать вдохновенье…

Стоит средь двора в удивленье

растерянный мартовский кот.

* * *

И новый век прикинулся незрячим,

чтоб подыграть лгуну и подлецу,

а очередь за счастьем и удачей

никак не приближается к концу.

Унынье –грех, печалиться негоже,

в застольном забываться кураже,

надрывное веселье не поможет

твоей святоокраинной душе.

Вот улицы как двоечника строки,

дома-пенсионеры, гаражи,

а на заборах вороны — пророки,

а на антеннах — голуби-бомжи почти

грачи саврасовской картины,

надежды приносящие весной…

А это кто глазеет из витрины,

так гениально притворившись мной?

* * *

Неразгаданный мир — вот мое родовое село,

а кондовости истин убогих страшусь и не верю.

Романтический ангел не спит, простирая крыло

и, взирая светло, предлагает отличные перья,

только я разучилась письму.

Заходя в магазин,

растеряла слова в записной немоте манекенов.

Чуток слух,

но, вдыхая асфальт и бензин,

зачарованно слушаю кожей мутацию генов,

превративших меня в существо без особых примет,

а деревья и травы все те же…

И вечность на плечи —

все теперь без меня.

На разломе стремительных лет

вновь учусь человеческой речи.

* * *

Верна себе — от жизни отстаю,

но в лето потихоньку проникая,

не в миг единый, но осознаю

изменчивость, к палитре привыкая,

как привыкают к новому жильцу,

сиречь — соседу, дома старожилы.

Глянь — а по всей округе запушило

летучим семенем — и ливень по лицу.

Обречена на счастье: в мир цветной

меня вписали щедрою рукою.

Бреду по лужам и шепчусь с листвою,

а лекари подумают: с собой.

* * *

Я знала наперед: гроза пройдет,

и радуга таится рядом где-то.

Невнятно счастье. Но душа согрета

предчувствием неведомых свобод.

Архангел строгий, громыхнув крылом

в последний раз, умчал за чисто поле.

Свободы нет, зато какая воля,

какой покой блазнятся за окном!

* * *

Вытри слезы, умойся,

впишись в заоконную ширь,

кровотоком грозы подыши,

разорви черновик,

подивись, как в подтеках грозы

зеленеет пустырь,

оцени обновленный пейзаж,

вспомни: «Жизнь — это миг

между прошлым и будущим».

Господи, сколько воды

в этой доле секунды,

длиной в человеческий век!

И не явится Ной-старина

из-за горной гряды,

для всего человечества

свой предлагая ковчег.

* * *

Святое право: снова в жизнь влюбляться,

преодолев нахлынувший надлом,

от злой хандры природою спасаться

и возвращаться в память — давний дом

с подковою над дверью, где встречает

в прихожей луч пронзающе-сквозной

и ветер ветки яблони качает

в окне и пахнет комната сосной.

Здесь скверны нет, лета благословлены,

как магов Вифлеемские дары,

и синькою подкрашенные стены

вмещают бесконечные миры.

Вхожу в него младенцем в мирозданье,

а где-то на далеком рубеже

остались коммунисты, марсиане

и специалисты по душе —

знакомые размноженные маски,

а здесь в почете кисть и карандаш

и первородны грезы доброй сказки.

Храни меня и впредь, как «Отче наш»,

обитель и мяуканья и лая,

маяк незатонувших кораблей,

моя держава звонкая земная,

неброская, как скромный соловей.

* * *

Твердить, как некое заклятье,

строку про наш державный дым,

и наблюдать в окно зачатье

уральских розоватых зим,

и отмечать себе их лютый

неукротимо-буйный нрав

ожесточенного Малюты,

и вспоминать свеченье трав

пришла пора. В снегах Отчизны

о небе надолго забудь.

На пустырях разбойной тризны

перезимуем как-нибудь.

Но, убивая все тревоги,

оберегая чуткий слух,

невинно стелется под ноги

лебяжий пух…

* * *

Заброшены и молчаливы

бараки. Стелется вьюнок.

В высоких зарослях крапивы

ржавеет старый чугунок.

Почудилось, что чьи-то будни

не время пресекло, а враг.

Звон тишины, и на безлюдье

невольно ускоряю шаг.

* * *

За иконою окна в сосновой раме

сонный город да соцветия левкоя.

Застываю перед ней, как в божьем храме

тишины и небывалого покоя.

В блестках звезд голубоватых ночь бездонна,

горизонт — закатных туч самосожженье.

Что в глазах твоих, печальная Мадонна?

Ты ли это,

иль мое же отраженье?

* * *

Наедине с мерцающей звездою

молчу — и мне в ответ молчит звезда.

Гул улиц иссякает сам собою,

из крана в кухне капает вода,

размеренную ноту повторяя,

и, с треском залетевшей стрекозы,

в звезды, в мое молчание ныряя,

остановились старые часы…

Мои слова… они покрыты пылью,

лежат до срока в вечной мерзлоте,

сегодня обреченные бессилью,

как бледный Бог, распятый на кресте.

* * *

Облака над землею стремительно мчатся,

не слышны голоса в опустевшем лесу.

Я приду, чтобы с ним до весны попрощаться,

и треногий этюдник с собой принесу.

А когда возвратятся пропавшие птицы,

уберу со стены желто-красный картон

и отправлю его среди хлама пылиться,

только это потом, это будет потом.

А пока я читаю неясные знаки письмена

перепутанных мокрых ветвей

голых ив и осин в придорожном овраге,

и на сердце все чище, грустней и больней.

* * *

Сменилось поколение травы.

И ангелы ко мне благоволили,

любя, — и берегли и сохранили,

но две морщинки бритвою судьбы

прочерчены у век — цена за бред

ночей бессонных, горьких откровений,

тревоги неизбывной и сомнений,

житейских поражений и побед…

И промолчу у зеркала в тиши,

разглаживая тонкий шрам рукою,

о милости,

когда саднят и ноют

незримые царапины души.

Черный квадрат

Символ мироздания эпохи —

самый первый изначальный знак.

Не мистификация ль пройдохи —

втянутый в картон квадрата мрак?

В нем ни осознанья, ни сознанья

преимуществ зла или добра,

первый шаг в процессе созиданья,

а по сути — черная дыра.

* * *

Весною раннею убоги

странноприимные леса:

на сиротливые дороги

упали в лужи небеса.

В тепле, нагрянувшем до срока,

благослови метелей дни,

глотком березового сока

лихую зиму помяни.

* * *

Я озябну сто раз и согреюсь, а снегу кружить,

грунтовать серый холст перекрестков, ложиться на крыши.

Каково же в таком переснеженном городе жить —

очень скоро о том городские поэты напишут.

Да и мне индевелые строки писать не впервой:

мол, небесною мельницей новый январь перемолот…

Снежный ангел всплакнул над моею смешною судьбой

и растаял под воющей вьюги тоскливое соло.

Взгляд с перевала

Замру на взлете, прожитым болея

и будущностью грезя наяву:

переживет меня Кассиопея,

и я кого-нибудь переживу

в дни праведных трудов и развлечений.

Когда же начался коварный час? —

устаревает свежесть впечатлений,

которыми дарило небо нас.

Дарило звуком, запахом и знаком,

с разоблаченьем фокусов и без,

мистическим упрямым Зодиаком

включалось в многофакторный процесс —

язычества открытая могила…

И зреет вывод краткий и простой:

родные люди — те, кого любила,

да и люблю, навязаны судьбой?

Пусть! Вижу, точно с голубиной крыши,

взметнувшейся внезапно над Землей,

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 322