электронная
36
печатная A5
386
16+
Родные берега

Бесплатный фрагмент - Родные берега

Объем:
232 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-8731-8
электронная
от 36
печатная A5
от 386

Посвящается детям и внучкам

ЦВЕТОК В КЛЕТКЕ

Это случилось в раннем детстве, а потому мало, что осталось в памяти. Помню только, как однажды я проснулся ночью и обнаружил у себя на груди отпечаток какого-то странного рисунка. Он походил на след, который возникает, если к коже надолго прижать ткань с вышивкой или какой-нибудь предмет.

Так, возможно, и появился этот отпечаток, слегка напоминающий что-то вроде клетки из прутьев или проволоки, а в клетке находился цветок, похожий на ромашку. Он как бы протискивался между прутьями клетки и немного возвышался над ней.

Видимо, в три-четыре года меня уже одолевало любопытство. Я стал искать на рубашке и пододеяльнике что-либо, способное оставить такой след, но ни аппликации, ни похожей вышивки нигде не нашел. Да и откуда этому следу взяться — я ведь не девочка, чтобы на меня надевали рубашонки с вышивкой.

Помню только, что спросил об этом цветке маму, но что она ответила, как-то забылось, но, кажется, она то же не могла найти объяснения этой «тайной печати». До сих пор иногда вспоминаю об этом случае и ищу в нем какие-то смыслы.

Уговор дороже денег?

Одно из ранних «программных заявлений» случилось со мной в два-три года.

Судя по воспоминаниям родителей, это произошло еще до войны. Моя тетя Екатерина Александровна — была деланно участливой и казалась заботливой родственницей. Так, однажды, как рассказывали родители, тетя Катя спросила меня перед уходом: «Что тебе принести в следующий раз?».

Все понимали, что это вопрос риторический и ответ на него не имел никакого значения. Он рассчитан на то, что я забуду, о чем попросил.

Однако я верил в справедливость! И ждал исполнения высказанного желания, поэтому заявил: «Принеси «ябика и ибки». В переводе на человеческий язык мне хотелось яблока и рыбки.

Как часто бывает у взрослых, моя тетя забыла о своем предложении. И при новой встрече я старательно смотрел на руки моей родственницы в надежде, что наш уговор исполнится.

Правда, произнес только: «Ябико?». Поэтому при нашем расставании с тетей уж не было больше ни вопросов и ни обещаний.

Удивительно то, что и до сих пор я больше всего люблю всякую рыбу, а из фруктов — яблоки. Оказывается, пищевые предпочтения человека могут проявляться довольно рано. А посему, родным и родственникам стоит прислушиваться к просьбам детей — они, можно сказать, бывают программными.

Встреча с богом

В нашей семье не встречалось истовых приверженцев какой-либо веры. Самым верующим считался, пожалуй, дед — Александр Алексеевич Свешников. Дедушка выделялся глубокой внутренней верой, почти как старообрядец.

Вообще-то в предвоенное время все считались атеистами, хотя и вынужденно. Атеистами числились и мои родители. То есть, они не ходили в церковь, но тайком пекли и святили куличи, не постились, да и не было в этом особой нужды, так как не всегда можно было достать скоромного — мяса любого вида. Большие церковные праздники, конечно, знали и помнили.

Меня крестили, но тайком, на дому, приходящим священником.

В церкви я бывал, главным образом, с нашими соседками. На первом этаже дома жила Маша (Красильникова) — бывшая монашенка. Вот эта Маша чаще других и водила меня в церковь.

Посещение церкви в те времена обозначало путешествие на окраину города на одно из кладбищ. Все потому, что в Вологде городские церкви позакрывали и устроили в них склады, фабрики и разные мастерские. И только на кладбищах еще действовали храмы. Поэтому ближняя от нас церковь находилась довольно далеко — на Горбачевском кладбище. Вот туда, в Лазаревскую церковь, и водила меня монашенка Маша.

Однажды, когда мы вернулись со службы, мама спросила, что интересного я увидел и узнал. Говорят, я ответил, что видел бога, и он вертелся на одной ножке!

Изумлению окружающих не было предела. Я как мог, объяснил смысл своего заявления, но так и оставалось для всех непонятным, кого же я видел.

На следующий раз, когда мы пришли в церковь, Маша попросила показать бога, которого я видел неделю назад. И я показал на… вентилятор, который неторопливо вращался под действием теплого воздуха, выходящего из церкви.

Все стало ясно. Я видел «бога, вращающегося на одной ножке», потому что вентиляторов я до сих пор не видывал — у нас их нигде пока не встречалось. А этот единственный оказался сломанным и вращался от легкого свозняка.

Только теперь стало понятно, что только прогресс и наука иногда разрушают наши религиозные представления. Но иногда они же и вводят в заблуждение, если знания неполноценны или наивны.

Уроки жизни

Это произошло в раннем детстве, когда я уже выполнял разные поручения. Разнообразных просьб и заданий иногда появлялось по нескольку в день. То надо было сходить к кому-либо из соседей и что-нибудь принести или отнести, передать просьбу или выполнить задание такого же рода, не требующее строгой последовательности действий.

С шести-семи лет нам приходилось исполнять множество подобных поручений. Имелись главные или постоянные заботы о «воде, дровах, помоях» — то есть что-то сделать по дому — принести или вынести.

Случались разного рода покупки продуктов, иногда с длительным стоянием в очередях. Короче, подобных дел всегда находилось много. А вот как ты справишься с ними, зависело от твоей смекалки, ловкости и даже изворотливости.

И вот однажды мама поручила мне сразу два дела, тем более, что дома, в которые при этом надо было зайти, располагались поблизости друг от друга. Мама меня попросила отнести соленую треску моей бабушке — Марии Ильиничне, а потом зайти к Эрне Колпаковой — жене папиного сослуживца и взять у нее березовых углей для самовара.

Я же рассудил так. Если иду в те края, то, пожалуй, заодно обменяю книги в библиотеке. Она располагалась почти по пути моего следования. Это меня и сгубило. Книги я обменял и оказался не у начального пункта назначения, а у конечного.

А какая разница? Я быстро отдал треску вполне обеспеченной и безбедно живущей Эрне, а к бабушке заявился за углями.

Нельзя сказать, что бабушка бедствовала, но то, что вся их семья — бабушка, ее дочь — Галина и двое ее детей жили на одну зарплату Галины — электрика с вагоноремонтного завода, говорило само за себя. Да, и эту рыбу мама передавала, чтобы помочь им, хоть чем-то.

Когда я принес угли и передал привет от бабули, мама меня встретила таким выразительным молчанием, что я мгновенно понял, что совершил тяжкий проступок. Мама долго молчала, а потом спросила: «Ты хоть понимаешь, что наделал? Эх ты, горе-помощничек!».

Если бы кто-либо мог понять всю глубину моего раскаяния! Мне стало так стыдно, что и передать трудно. Тогда я дал себе слово, больше не поступать так безответственно.

Какие слова звучали в том обещании, сейчас трудно воспроизвести, но с тех самых пор я помню свой позор (раньше даже уши от стыда горели) и стараюсь выполнять обещанное.

Такой урок меня, похоже, изменил, это был урок на всю жизнь. Прости меня, бабуля, если это возможно.

Фишер — стойкий музыкант

После войны в городе встречалось много увечных людей, обделенных судьбой и пострадавших от военных передряг. Так, по улице мимо нашего дома каждое утро ковылял на костылях человек, увешанный музыкальными инструментами. Их них помню трубу и флейту — блестящих и красивых.

Любой заметил бы, что передвигался этот музыкант с большим трудом, а его опухшие ноги едва помещались в каких-то немыслимых опорках. Ковылял он в сторону рынка.

И вот однажды там, на рынке, я услышал, как хорошо этот человек играет на трубе, флейте, гармошке, какой-то необыкновенной формы и бог знает еще на чем.

Я узнал у мамы, что фамилия этого музыканта Фишер. Пострадал он из-за своей немецкой фамилии (а может быть, и из-за происхождения). Его, похоже, отпустили из тюрьмы или лагеря умирать на волю. А он вопреки всему выживал, но не побирался, а честно зарабатывал на хлеб. Хотя давалось это ему с большим трудом.

Но он, по всему, держался изо всех сил и еще нес людям радость и поражал их своим мастерством и упорством.

Его виртуозная игра на многих инструментах привлекала немало слушателей и вызывала неподдельное восхищение. Надо сказать, что конкурентов у Фишера всегда находилось много, но их пиликанье и треньканье не сильно привлекало зрителей.

Возможно, его несгибаемое упорство и высокое мастерство вызывали не только во мне не жалость, а уважение.

Летняя посуда

Лето 1941 года началось с того, что к нам в гости приехала Ниночка. Она моя двоюродная сестра — дочка брата моего отца. Ее привезли на лето из Ленинграда.

А вскоре началась война. Через месяц после ее начала в Вологде оказался проездом ее отец — Николай Свешников — командир Красной армии.

Он ехал в тыл за пополнением. Рассказывали, что отец обратился к брату с просьбой, взять его к себе в часть.

Отец, по наивности своей, полагал, что война быстро закончится, а он так не успеет повоевать. Правда, его уже мобилизовали и направили в службу воинских сообщений. Но отцу казалось, что связь через Вологду с фронтом будет всегда надежной, но война до нас не дойдет.

Брат же, похоже, со своей частью едет бить немцев. А отцу ничего не достанется, и скорая победа свершится без его участия.

Как потом отец рассказывал, брат его «успокоил» — не спеши, всем, похоже, придется повоевать. А вот, если что со мной случится, то помоги моим, чем можешь.

Так и оказалось. Уже осенью связь с Ленинградом прервалась. Ниночка так и осталась жить с нами. Первого сентября она пошла в школу. Я по причине своего малолетства стал ей завидовать — Ниночка уже взрослая — она ходит в школу, а меня даже в детский садик не берут.

Наступило лето второго года войны. Ниночка рассказала, что в школе бывают каникулы, и мы целыми днями играли с ней и с ее подружками. Игр было много. Все их разнообразие можно разделить на девчачьи и на мальчишечьи.

У девчонок наиболее частыми были игры «в дом». Также обычными были разные «классики» — перепрыгивание на одной ноге по квадратам, нарисованным на земле.

Вся система этих начерченных квадратов носила название «черта». Как только не скакали на этой «черте». Были и простые варианты, когда перед началом твоего захода нужно попасть особой плиткой в нужный квадрат, а потом, подпрыгивая на одной ноге, попадать ногой точно в каждый квадрат. Если же ты наступил на линию — на «черту», то ты сгорел. Тогда ты отдавал ход другому участнику.

Много игр проходило в соревновании по ловкости прыжков со скакалкой. Встречались игры с фантиками — обертками от конфет. Конечно, имелись и другие девчачьи игры, но и упомянутых состязаний в ловкости будет достаточно, чтобы утверждать, они — девчонки — не скучали.

У парнишек выбор игр и занятий насчитывал, пожалуй, побольше вариантов, чем у девчонок. Часто наши игры их иногда тоже привлекали. У нас не было каких-то барьеров, мешающих тому, что и девчонки играли «в ножички» и в городки, да и мы — парнишки иногда скакали на черте.

С каждым летом появлялись новые игры. Все больше появлялось таких состязаний, в которых девчонки и мальчишки с упорством боролись за победу.

Вдруг одно лето все с удовольствием скакали на досках, положенных на чурбак. Все объяснялось тем, что в соседнем доме шел ремонт и во дворе лежали эти доски и обрезки бревен.

В одном из соседних дворов соорудили нехитрый «аттракцион» — гигантские шаги. Мы их называли «гиганы» и крутились на них чуть не целыми днями.

Казалось, нашему летнему счастью не будет конца. Но вдруг, к общей радости, зимой сняли блокаду Ленинграда. Появилась связь телефонная и железнодорожная. Пришли письма от Клавдии Николаевны — матери Ниночки. Она, естественно, беспокоилась о судьбе дочки.

Ниночку стали готовить к отъезду.

И тут у нас возник раздор. Мы с Ниночкой, хотя и подружились за эти три года, но вынуждены были в слезах и с причитаниями явиться к взрослым, чтобы разрешить наш спор.

Говорят, мы оба рыдали в три ручья, и горе наше казалось так велико, что родители решили как-то разрядить обстановку. Они начали расспрашивать нас о причине слез и долго не могли понять, в чем же дело.

Пришлось всем идти в сарай и разбираться на месте, что же у нас стряслось. Сквозь всхлипы, слезы и причитания, наконец, старшие поняли, что речь идет о «летней посуде», которую Ниночка решила увезти с собой в Ленинград.

В сарае мы показали объект нашего раздора. Им оказалось наше главное богатство — «летняя посуда» — несколько блюдец с оббитыми краями, крышка от заварного чайника, черенок от ножа с остатком лезвия длиной с палец, а происхождение остальных черепков даже не представлялось возможным установить.

Нам предложили до завтрашнего дня — самим разделить эту «летнюю посуду» на две равные части, а потом бросить жребий — кому что достанется.

Весь остаток дня мы делили неделимое наше счастье. Горе от потери чего-либо из посуды казалось просто безмерным. Беспокоили нас и слова «бросить жребий». Не могли мы ничего бросать.

Но все-таки с трудом мы составили наиболее справедливый вариант дележа. Предстоял час жребия. Я счастливый пришел домой и увидел отца, он появился дома, потому что должен был отвезти Ниночку в Ленинград.

Когда отец увидел наше неделимое «богатство», то предложил мне поступить по-мужски и подарить свою часть Ниночке. Уговаривал отец меня не очень долго. Наконец, я решил так и поступить.

Ниночка была счастлива и сразу повеселела.

На следующий день они уезжали в Ленинград. Мы их провожали на вокзале и долго махали руками вслед уходящему поезду.

После отъезда Ниночки не стало наших общих игр. Оказалось, что вся летняя посуда — весь «сервиз», который мы долго не могли разделить, так и остался лежать в углу сарая. Но от этого открытия никакой радости я не ощутил.

Может быть, начал понимать, что с потерей друга, мы теряем что-то большее, чем нам кажется на первый взгляд. Мы теряем что-то в своей душе.

Таинственный звон

Во время войны в городе размешалось много госпиталей. Чуть ли не половина школ и каких-то других зданий стали госпиталями. Против нашего дома в помещении бывшей школы тоже располагался небольшой госпиталь. Всего скорее, в нем долечивались раненые из других лечебных заведений.

При хорошей погоде они выходили на улицу и прогуливались по окрестным улицам. Почти каждый раз, когда мимо нас — детей проходил солдат, мы слышали какой-то таинственный звон. Каждый шаг раненого сопровождался каким-то странным позвякиванием.

Поначалу нам казалось, что это звенят медали на груди. Но потом поняли, что это не так — у бойцов без медалей звон тоже слышался.

Я начал опытным путем искать причину звона. Для этого клал под пятку в каждый ботинок по пятаку. Походил денек-другой — толку никакого, в смысле, звона не было, только носки порвал.

Хорошо, что мама ничего не заподозрила, и результаты неудачного эксперимента остались в тайне. Пытался класть по два пятака, но результат также был неудачным — никакого звона не получалось — хоть ты тресни.

Тут как раз вовремя приехал отец. При первой же встрече я спросил его, как у военного человека, что же за звон мы слышим у солдат. Тогда как у отца этот звон слышен едва-едва, а то и совсем не слышен.

Тогда отец подал мне свои сапоги и сказал: «Разберись сам, у меня, действительно, позванивает один сапог, а я этого звона не люблю. Найдешь причину, куплю мороженое».

Я так и сяк крутил сапоги в руках и искал причину звона. Сапоги были большими и довольно тяжелыми, почему-то они назывались яловыми. Никаких звонков на них не было видно.

Тогда отец посоветовал постучать подошвами сапог по полу и послушать. Я так и сделал и услыхал, что один сапог при ударе как-то позванивает. Я присмотрелся, и тут открылась причина — одна подковка на сапоге чуть-чуть ослабла и гвозди ее не держали плотно, поэтому с каждым шагом она звенела.

Я был рад этому открытию, но и разочарован тем, что звенела всего лишь небольшая железка, а не специальное устройство. Но свое мороженое я заработал.

А заодно и услышал рассказ о разведчиках, которые перед рейдом в тыл врага следят, чтобы ни одна подковка не звякала при ходьбе. У немцев подковок не было, а ботинки у них подбивались особыми гвоздями с выпуклыми шляпками.

Отец рассказал, что наши разведчики перед самым рейдом в тыз врага даже прыгали на месте и прислушивались, чтобы проверить, не звякает ли что-либо на обмундировании или оружии.

Так что, сказал отец, этот звон подковок говорит о том, что врага и близко нет и этому надо радоваться.

Война кончилась

Шел май 1945 года. Ожидание конца войны уже бродило в головах людей. Но пока оно оставалось, скорее, мечтой, чем ощущением.

И вот однажды ясным солнечным утром на противоположной стороне улицы раздался какой-то необычный громкий и красивый звук. Мы с ребятами играли во дворе дома и при первых звуках побежали за ворота на улицу. Сейчас, кажется, что, даже, не добежав до места, мы поняли — кончилась война!

На крыльце госпиталя стоял человек в больничном халате и играл на трубе. Торжественные звуки трубы привлекли множество прохожих — люди как бы тянулись к высокому крыльцу.

Кто-то крикнул: «Война кончилась!». Эти слова повторяли окружающие, как заклинание, многие обнимали друг друга.

На трубе играл один из раненых, видимо, лежавший на излечении. Он стоял, опираясь коленом на табурет, было понятно, что свое увечье он получил на фронте, и сейчас радуется тому, что, наконец, закончилась эта ужасная война.

Солнце, сияющая медь трубы и ее мелодия создавали радостное настроение, а мы как будто купались в этих звуках. Кто-то вышел из госпиталя и еще раз объявил, что по радио сообщили о полной капитуляции Германии. Слово Победа пока звучало редко, но все понимали, что капитуляция противника — это и есть Победа.

Радость все прибывала, стали кричать: «Ура!» Обнимали бывших солдат, выходивших из госпиталя, кого-то даже подбрасывали в воздух. Поднялся разноголосый шум от поздравлений, слышался смех и рыдания у кого-то от счастья, а у кого-то от горя.

Потом на смену трубачу появился аккордеонист, уверенно и красиво игравший танцевальные мелодии и тут же некоторые девушки начали танцевать.

Потом залихватски зазвучала гармошка, хотя мелодия ее была проста, но гармонист оказался бывалым и знал, чем тронуть сердца.

Кто-то рядом сказал: «Думал, что будет обычное „отвори, да затвори“, а он видишь. как наяривает, невольно плясать пойдешь». И тут же образовалось несколько кружков, в которых начали плясать с частушками. Я такое видел и слышал впервые.

Каждый выступающий начинал притопывать ногами в частый такт музыке, а потом выходил на середину круга и запевал частушку. Так много частушек прежде я не слышал никогда. Казалось, им не будет конца.

Но тут на крыльцо вышел начальник госпиталя. Он стоял в белом халате и ждал, когда на него обратят внимание. Постепенно музыка стихла, Начальник госпиталя еще раз поздравил всех с окончанием войны и объявил, что сейчас будет перерыв — у больных должны быть процедуры, а потом обед.

Постепенно народ разошелся и праздник, как мы думали, тоже закончился.

К вечеру из своей части пришел отец с сослуживцем. Их часть носила таинственное название «ЗКУ», а занимались они воинскими перевозками. Мы сразу поздравили друг друга. Мама усадила всех за праздничный стол.

Застольные разговоры все время возвращались к воспоминаниям о потерях в войне. Два брата отца воевали с начала войны. Один из них погиб при переправе через Волхов, а второй был ранен под Сталинградом. У сослуживца отца тоже не все родные выжили в это трудное время.

И тут по улице проскакал конник на лошади, он прокричал, что на площади сейчас будет праздник. Я впервые видел скачущего кавалериста и даже высунулся в окно, чтобы получше его рассмотреть.

Он был красив, лошадь неслась во весь опор, но больше всего меня поразили ее подковы. Они ярко блестели под светом заходящего солнца.

Я невольно спросил отца, почему так блестят подковы. Он объяснил, как мог, что они блестят, как всякий инструмент при частом использовании. Так блестит наточенный нож или топор, очень ярко блестит лемех плуга, хотя он соприкасается с землей.

Я, видимо, не унимался и все спрашивал, а что будет, если лошадь стоит в конюшне и не ходит по земле, тогда подковы заржавеют. Мне не хотелось, чтобы такое случилось.

Тут отец показал на бутылку с машинным маслом и сказал, что тогда придется смазывать подковы этим маслом. Я вроде бы согласился, но отец засмеялся и признался, что пошутил. На самом деле — сказал он — лошади почти постоянно работают, а верховых коней каждый день выводят на пробежку. Так что их подковы никогда не ржавеют.

Он рассказал, как служил в конной артиллерии, что долгие переходы с пушками и зарядными ящиками их лошадям давались тяжело. После нескольких часов езды от них даже летом шел пар, так что о блеске подков можно не беспокоиться.

Тут отец предложил своему другу: «Давай выпьем за победу, и чтобы у коней сияли подковы, а по блестящим рельсам всегда бегали наши поезда».

Я понял, когда блестят подковы у лошадей и по блестящим рельсам бегут поезда, то это хорошо, это победа.

Снега

В нашем детстве зимы были долгими и морозными. Снега выпадало очень много и дороги заметало так, что машины едва пробирались по улицам. Чтобы не завязнуть в снежной мешанине посреди дороги, почти все грузовики ездили с цепями на задних колесах. Эти оковы сильно гремели, а иногда, задевая о кузов, выбивали весьма забавные и быстрые ритмы.

Пешеходы тоже боролись со снегом, как могли. Все ходили в валенках — это довольная теплая обувь, но при долгом хождении по снежной каше они становились тяжкой обузой. Через час — другой передвижения хотелось сбросить валенки или хотя бы передохнуть. Такое хождение в снежные зимы особенно тяжело давалось пожилым людям.

Наверное, поэтому бытовало выражение «сходить в город» — снежной зимой это передвижение становилось небольшим подвигом. Но потребность в таких подвигах существовала всегда, и ходить приходилось часто.

Общественного транспорта, к сожалению, было мало. Те два — три маршрута автобусов, что изредка курсировали по городу, ходили крайне нерегулярно, а протиснуться в них было довольно затруднительно. Поэтому почти все пробирались по городу пешком.

Чтобы перевезти какой-либо груз использовали санки. Было две «модификации» этого транспорта — салазки и «чуньки». Салазки — это детские саночки, «грузоподъёмность» их невелика — самое большее один школьник. Но можно на них перевезти полмешка картошки, корзину белья для полоскания или бидон керосина.

Более грузоподъемными были «чуньки», они представляли собой самодельную уменьшенную модель дровней — саней для конской упряжки. На них уже можно перевезти мешок картошки, а взрослому человеку съехать с горы, не разломав санки на рытвинах.

В нашем домашнем хозяйстве имелись салазки, которые мы использовали, что называется, «и в хвост и в гриву». Отец укрепил их и поставил на дюралевые полозья. Поэтому эти «модернизированные» салазки стали очень легко скользить по снегу и льду.

Мы их на них возили разную поклажу, а я катался с горок. На этих салазках в раннем детстве часто возили и меня, эти поездки чаще приходились на темные вечера. Понятно, что родители днем работали. А зимой уже после пяти вечера становится темно.

Темнота запомнилась еще и тем, что в войну в городе было введено затемнение, и уличные фонари не горели. Хотя мы шли в темноте, но она ведь никогда не бывает полной. Луна и звезды все-таки давали какой-то свет. Конечно, была видна дорога и люди, идущие рядом или навстречу. Из-за светомаскировки в окнах домов темнота казалась гуще, а дома выглядели нежилыми.

Изредка попадались машины, они, конечно, тоже замаскированы — на фарах имелись козырьки, направляющие свет только вперед и вниз. Бывали еще военные машины, у которых на фарах имелась прорезь, поэтому свет от них был еще слабее.

Если машина нас догоняла, то мы сходили с дороги при ее приближении. Но перед этим какое-то время шли в свете фар этой машины. Я удивлялся тому, как свет машины странно освещал валенки впереди идущего отца. При каждом подъеме ног свет фар отражался от заснеженных подошв, а на снегу возникали довольно яркие вспышки света и что еще было замечательным — это вкусный скрип снега. Я глаз не отрывал от этого светопреставления и с завистью прислушивался к скрипу снега.

Когда я сходил с санок, то, к своему огорчению, замечал, что и света от моих валенок не исходило, и они совершенно не скрипели на снегу. Как мечтал я о том, когда у меня под валенками станет скрипеть снег!

Ждал, ждал и не дождался. Сначала исчезла темнота, и не стало вспышек света пол ногами. Потом стал жить в тех местах, где в валенках не ходят, а все больше в ботинках. Затем и другие причины возникли — чистый нетронутый снег почти перестал встречаться в городе. А весь выпадавший снег быстро становился грязной жижей и не скрипел вкусно, а хлюпал.

Так что, возможно, чтобы теперь услышать сочный скрип снега под ногами, надо ехать куда-то далеко-далеко. Похоже, что это удовольствие так и останется детской мечтой.

Но все-таки иногда хочется, махнув на все хлопоты и заботы рукой, уехать в те места, где зимой лежит чистый, пушистый и скрипучий снег.

В Ленинград

В семь или восемь лет я впервые ехал в поезде. Мою младшую сестру — Иру родители оставили с бабушкой Сашей. Поэтому нам — родителям и мне — предоставлялась возможность побродить по Ленинграду и посмотреть его. Пешие прогулки-экскурсии родители любили и предвкушали эту возможность, как большое удовольствие.

Опасения взрослых, что малышка Ира стала бы помехой для передвижения по городу, конечно, оправданы. Видимо, и мои неторопливые передвижения пешком в самом младшем возрасте оказывались не столь быстрыми, как хотелось бы родителям.

Все поездные впечатления для меня оказались совершенно новым и непривычным. Даже само предвкушение поездки настолько стало всепоглощающим, что еще с утра в день отъезда я потерял аппетит.

Зато, как только сели в поезд, мне отчаянно захотелось есть. Да не просто есть, а утолить почти зверский голод. О чем я и объявил в первые же минуты после отправления от вокзала.

В те времена поезда ходили неторопливо, тянули их солидно пыхтящие паровозы. Они имели привычку часто останавливаться, потому что каждые полтора — два часа паровозники набирали воду в тендер — эта стоянка длилась минут двадцать. А примерно через три часа наступала более длительная стоянка, как пояснил отец, для чистки топки паровоза.

Я увидел эту настоящую мужскую работу. Она особенно впечатляла тем, что на улице уже по-летнему жарко. но с трудом представлялось, что есть профессии, в которых люди вынуждены создавать свое маленькое пекло.

Мы увидели, как из-под паровоза сыпался дымящийся шлак. От него веяло таким жаром, что шлак тут же заливали водой. Он свирепо шипел и плевался паром и едкой пылью. Помощник машиниста гремел какими-то тяжелыми железяками, заглядывал в раскрытую топку и забрасывал в нее уголь.

Наконец, это действо закончилось. Потный помощник машиниста спустился из кабины паровоза на перрон, тяжело дыша и утирая обильный пот. Было видно, что он едва переводит дух после тяжелой работы. Помощник поднял большой чайник, жадно попил из него воду и, наклонившись, вылил немного ее себе на шею и голову.

Отец объяснил, что чистка топки — это трудная работа и особенно в жару. Да я и сам это видел. Тогда в душе я был уверен, что буду летчиком и такой штуки, как чистка топки, на самолетах не будет встречаться.

Как я был наивен! Потому, что летчиком я по разным причинам не стал, а вот чистить топку в жару мне пришлось и не раз. И почти всегда я вспоминал свои детские впечатления от этой поездки.

Мне в то первое путешествие многое казалось необычным. Прогуливаясь на остановках вдоль поезда, я заметил, что его вагоны чем-то отличаются друг от друга. Еще сильнее отличались их пассажиры.

Так, в некоторых блестящих краской вагонах ехали довольно толстые люди с красными лицами, которые на остановках выходили на перрон в нижнем белье! Я очень удивился этому.

Отец объяснил, что это пассажиры мягких вагонов и надето на них не нижнее белье, а пижамы. В них, конечно, ехать можно, но выходить в пижамах на улицу, не следует.

Из объяснений я понял, что вагоны делились на мягкие, жесткие, или плацкартные, и общие. Мы ехали в плацкартном вагоне, название которого не сразу и выговоришь, тем более, не сразу поймешь.

То, что у нас жесткий вагон, это можно легко понять — полки в нем были деревянными, плоскими и, действительно, жесткими. Держались верхние полки особыми упорами и железными тягами с петлями на концах. На всех неровностях пути и на поворотах эти железяки нещадно гремели.

В жестких и общих вагонах тогда не водилось чая, привычного теперь, хотя это кажется невероятным. Зато на каждой большой станции имелась избушка или домик, на котором была крупная надпись «Кипяток». Туда на остановках стремился народ, чтобы утолить жажду, да и просто потом перекусить в вагоне, запивая чаем, — невозможно же есть всухомятку свои дорожные припасы.

Кстати, в те годы ходила байка про иностранца, который удивлялся тому, что в СССР все станции называются одинаково — «Кипьяток».

Следы войны

Мы ехали все медленней и медленней, особенно после Тихвина. Там железная дорога проходила через бывшую линию фронта. За окном вагона развертывались картины последствий войны.

Меня было невозможно оторвать от окна. Надо отметить, что в старых вагонах окна очень удобны для этого занятия. Оконная рама у них опускалась так, что из окна при желании можно даже вылезть. Поэтому я иногда высовывался из окна почти по пояс.

Все время я торчал у окна, потому что такого количества военной техники, правда, разбитой, еще никогда не видывал. Это были немецкие и наши пушки и танки. А окопы, колючая проволока и воронки по национальной принадлежности определить уже невозможно. Но все равно следов войны оказалось так много, что тянулись они за окном почти до самого Ленинграда.

Кстати, руины разбитых зданий около станции Саперная стояли почти до 1970 года.

Запомнились надписи «Осторожно, мины!», висевшие на колючей проволоке, а кое-где на дощечках, приколоченных к палочкам. Многие из этих надписей находились совсем рядом с железной дорогой.

Первые шаги по Ленинграду

Наконец, мы приехали на Московский вокзал. Нас встретила Клавдия Николаевна С.. Наконец-то я увидел эту таинственную родственницу, с которой отец предлагал мне иногда поговорить по телефону.

Отец и Клавдия Николаевна при этом в разговоре делились новостями, а что мог сказать я? Каждый раз, держа трубку у своего уха, я страшно мучился с вопросами-ответами, ибо совсем не представлял, о чем можно говорить с взрослым, но незнакомым человеком.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 36
печатная A5
от 386