Бесплатный фрагмент - Рильке. Реквием

Скажи, так в чём твой труд, поэт? — Я славлю.

Но как смиряешь смерть — какой скрижалью?

Как груз чудовищный несёшь? — Я славлю.

Но как зовёшь к сокрытому за далью —

К той тайне, что без имени? — Я славлю.

Ты многолик, но как бы ни был явлен,

Откуда дар твой правдой быть? — Я славлю.

Ты с тишиной един, со страстью сплавлен:

Звезда и шторм ты? — Потому что славлю.

Р. М. Рильке

Об авторе и его книге

«Не дай сомненьям одолеть тебя»

Каждая жизнь проживается тысячу раз тысячью жизней.

Иногда в терцинах.

Иногда с кулаками.

Пауль Цех, «Автопортрет»

Образ Пауля Цеха (1881 — 1946), одного из ярчайших представителей немецкого экспрессионизма, тонет в сплетении мифов, которые он усердно создавал вокруг себя. Неординарный поэт, прозаик, драматург, эссеист и переводчик, он отличался упрямым нравом «крестьянина вестфальской крови», был склонен к мистификациям и не раз попадал в психиатрическую больницу.

Его летописцам пришлось немало потрудиться, чтобы отделить в его насыщенной биографии зёрна от плевел. Мы остановимся лишь на некоторых штрихах к его портрету.

За свою жизнь Цех перебрал множество профессий. Поначалу, испытывая острейшую нужду, он зарабатывал на жизнь кочегаром на грузовом судне и разнорабочим на шахтах, затем — кладовщиком и кондитером. На литературном поприще работал корреспондентом, редактором, драматургом, руководителем рекламного отдела и помощником библиотекаря.

Его первые значимые стихи вышли в журнале «Sturm» в 1910 году. В ранней поэзии и прозе он уделял основное внимание природе, прежде чем обратиться к своей главной теме — миру труда и рабочих.

В разные годы его связывали дружеские отношения или переписка с Эльзой Ласкер-Шюлер, Францем Верфелем, Стефаном Цвейгом и Максом Германом-Найсе.

Неизвестно, был ли Цех лично знаком с Рильке, но можно с уверенностью сказать, что он мог посещать выступления поэта, пусть и редкие, и, безусловно, являлся его страстным поклонником. В бурном житейском море Цех нередко спасался, причаливая на своём утлом судёнышке к орфическому острову Рильке. Неудивительно, что Цех был одним из первых, кто опубликовал исследование творчества своего кумира, в ту пору ещё недостаточно именитого. Это произошло в 1912 году, ещё при жизни Рильке.

В начале Первой мировой войны Цех увлекался патриотическими стихами, однако к 1915 году его отношение к войне изменилось на резко скептическое, что нашло отражение в его произведениях. Он участвовал в боях на Западном фронте, прошёл через ад Вердена и пережил ужасы битвы на Сомме. Летом 1916 года Цех получил серьёзное ранение, оказавшись заживо погребённым в окопе. За свои боевые заслуги он был награждён Железным крестом.

Настоящий литературный успех пришёл к нему с выходом сборника новелл «Чёрный Баал» в 1917 году. Премия Клейста, присуждённая ему в 1918 году, и включение двенадцати его стихотворений в престижную антологию «Сумерки человечества» Курта Пинтуса (1919) стали заслуженным признанием его мастерства.

Помимо своих многочисленных произведений, включавших поэзию, прозу и драму, Цех занимался активным «переосмыслением» шедевров мировой литературы. Он получил известность как слишком вольный переводчик Вийона, Рембо, Бальзака, Луизы Лабе и Хорхе Луиса Борхеса. Наибольшую популярность ему принесли переложения «Порочных баллад и песен Франсуа Вийона». Среди них оказались и его собственные стихи, стилизованные под Вийона, которые пользовались не меньшим успехом. Подобным образом он адаптировал и 24 сонета Луизы Лабе, основываясь на переводе Рильке, опубликованном в 1917 году.

В память о Рильке, который ушёл из жизни 29 декабря 1926 года, в январе 1927 года Цех написал глубоко взволнованную статью «Реквием по Рильке» для специального выпуска журнала «Orplid» под редакцией Мартина Рокенбаха. В том же году берлинское издательство «Officina Serpentis» выпустило в ярко красной обложке тоненькую книжечку Цеха под названием «Райнер Мария Рильке. Реквием».

Спустя три года, в Дрездене, Цех опубликовал биографическое исследование о творчестве Рильке — «Райнер Мария Рильке: человек и его творения», которое было более полным, чем предыдущее, написанное в 1912 году. Книга имела амбициозный подзаголовок «Первое всеобъемлющее исследование творчества Рильке». Позднее выяснилось, что в приложении к этому изданию были опубликованы два письма, придуманных самим Цехом. Первое письмо якобы было написано поэтом 12 сентября 1907 года в Париже, а второе — 24 декабря 1920 года в замке Берг-ам-Ирхель.

В 1933 году Цех был вынужден бежать из Германии в Аргентину, но не только по причине своего враждебного отношения к нацизму. Оказывается, его разыскивали за кражу более 2500 ценных книг из библиотеки, где он занимался приёмкой раритетов из частных собраний.

В эмиграции Цех едва сводил концы с концами. Он продолжал много писать и, чтобы привлечь внимание читателей, не скупился на вымыслы. Особенно он любил рассказывать о своих путешествиях по Южной Америке и жизни среди индейских племен.

Не оставлял Цех и мысли о Рильке. В июне 1946 года в журнале «Saber vivir» на испанском языке была опубликована его обширная статья «Райнер Мария Рильке и Беттина фон Арним», в которой Цех цитирует замечательные слова Рильке, сказанные о Беттине:

Она — одно из величайших перерождений, благодаря которым Вселенная становится реальностью.

Эти слова, если вдуматься, идеально завершают «Автопортрет» Цеха: «Каждая жизнь проживается тысячу раз тысячью жизней» — и всё ради главного события — великого преображения.

Вскоре, 7 сентября 1946 года, в Буэнос-Айресе Пауль Цех покинул этот мир. Возвращаясь домой, он почувствовал себя плохо и упал на газон в нескольких шагах от дверей своей квартиры. Спасти его не успели.

Цех оставил после себя значительное литературное наследие. Многие стихи, прозаические тексты и драмы периода его изгнания до сих пор остаются неопубликованными.

Обозревая извилистый жизненный путь Пауля Цеха, можно сказать, что у него была неоднозначная репутация и сложные отношения с судьбой. Но, к его чести, он никогда не отступал от своего литературного призвания, и в его груди до последнего удара билось горячее сердце.

Тяжело болевший Цех годами ожидал своей смерти и даже подумывал о самоубийстве. Поэтому он заранее подготовил эпитафию и желал, чтобы её высекли на его надгробной плите. Эпитафия гласит:

Der hier in dieser fremden Erde ruht,

bei Wurm und Wurzeln und dem Ur-Geschehn

von Werden, Gehn und Wiederauferstehn:

auch er war Blut von unserem Blut.

Und was uns immer so missfiel

an seinem Wesen, seinem Werk und Ziel,

das war nichts anderes als in Wirklichkeit

des Spiegelbild von uns und unserer Zeit.

Тот, кто  покоится в земле чужой,

Среди червей, корней, во тьме броженья,

Рожденья, смерти и преображенья,

Ведь он был крови нашей, не иной.

И всё, что мы в нём осуждали,

Его поступки, мысли, путь,

Лишь наше отражение и суть

Времён, в которых мы блуждали.

«Я славлю!»

«Ich rühme!»

Всю свою накопившуюся страсть по Рильке Пауль Цех смог выплеснуть в кульминационном сочинении о нём — «Реквиеме». В результате возник уникальный образ поэта, который отличается от тех, что обычно выводят литературоведы. Этот образ был нарисован кистью художника, который восхищался Рильке и был свидетелем его творчества.

Цех раскрывает феномен Рильке с двух противоположных и дополняющих друг друга сторон: как личность и как поэта. Причём в человеческом облике он — «произведение» самого себя [Ich-Seiende], столь же загадочное и выдающееся, как и в роли самодовлеющего и творящего поэтического начала [Da-Seiende].

С особой выразительной силой психологизм Рильке, его внутренний человек, его драма раскрываются в исповедальных, полных душевного крика письмах к Лу Саломе, фрагменты из которых цитирует Цех. В них Рильке предстает как человек, мучительно преодолевающий иллюзию своего отдельного «я», чьи переживания достигают крайних дионисийских проявлений, граничащих с полной самоизоляцией и отчаянием. Его самосозидание [Ich-Werk] — это духовный крестовый поход [Kreuzzug], битва Духа и Плоти. Он — принесённый в жертву Орфей, что символизирует его страдания и борьбу с безумствующими менадами распада и лейкемии.

Однако в своих наивысших лирических откровениях Рильке видится совсем в ином свете — как орфический поэт, который преодолевает смерть и обладает героическими чертами. Он находится в самой гуще вещей и событий, он их движущая сила, их сакральный центр, их созидатель. Цех не скупится на эпитеты, чтобы описать его величие.

…он завершил свой путь в самом себе, многократно высвобождая себя в процессе созидания самого себя [«Ich-Werk»]. и достигая полной сосредоточенности для наивысших творений.

Рильке-поэт движется по аполлоническим тропам Бытия [Da-Seinszüge]. Он становится Богом-Певцом, Орфеем, который возносит свою лиру над царствами живых и мёртвых. Благодаря её звукам все миры сливаются в единое целое, и в этом единстве поэт раскрывает бессмертный человеческий образ как средоточие всех существ в их истинной сути [Ur-Sinn].

Важно отметить, что эссе Цеха — это не только проникновенный портрет Рильке. Это и духовный манифест, который призывает каждого из нас к самосовершенствованию и преобразованию мира. Девизом этого манифеста могли бы стать слова Рильке, полные мужества, стоицизма и кротости:

Ich rühme!

*

От составителя и переводчика

Данная публикация представляет собой упомянутое эссе Пауля Цеха «Райнер Мария Рильке. Реквием» (1927).

Чтобы глубже проникнуть в мысли и чувства Цеха, я дополнил текст несколькими стихотворениями Рильке из его сборника «Новые стихотворения» (названия выделены жирным шрифтом). Также в приложении можно найти несколько сонетов, входящих в цикл «Сонеты к Орфею».

Все тексты, включая поэтические, даны в моём переводе, за исключением нескольких фрагментов. К текстам добавлены мои примечания. Цитаты на немецком языке, в основном из писем Рильке, приведены, чтобы не утруждать заинтересованного читателя поиском этих материалов.

В качестве иллюстраций использованы рисунки художников, работы которых являются общественным достоянием. На обложке книги помещён фрагмент портрета Рильке, созданный Оскаром Цвинчером (1870–1916).

Владислав Цылёв

Вводное слово Пауля Цеха

Эпоха, столь бурно и шумно переживающая переоценку всех ценностей, — эпоха, подобная той, в которой мы вынуждены сейчас существовать, с её колоссальным расходом физических и духовных сил, — всегда будет относиться к поэзии с холодком, если не с откровенной враждебностью. Из круговорота вещей мы познаём меру и вес таких непримиримо настроенных к поэтическому творчеству эпох, а вместе с тем и средства, позволяющие добраться до самых тонких разветвлений их причин. Но даже если мы отчётливо понимаем, что ни осознание движущих нами инстинктивных сил, ни организация сопротивления враждебным стихиям не смогут укрепить нас в достаточной степени, чтобы отвоевать утраченные позиции, мы не должны впадать в безмолвную покорность или занимать выжидательную позицию — это не может быть нашим единственным средством обороны. Мы полностью сдадимся, если круговорот созидательных энергий не будет постоянно поддерживать в нас жизнестойкость. Мы бесследно исчезнем, затерявшись между двумя поколениями, если не станем тем мостом, что соединит живой, просвещённой, и преемственной связью уходящее вчера и расцветающее ярким светом завтра. Если мы хотим удержаться на пути к вечному, всё будет зависеть исключительно от высвобождения наших творческих сил. На вызов такой серьёзности может быть лишь один ответ: признание своей веры и отождествление себя с тем деятельным порывом, которому мы, как преданные ученики, следовали до сего часа.

Несомненно, немало рук участвовало в формировании духовного облика литературной эпохи между закатом натурализма и коротким, но мощным по своему влиянию интермеццо экспрессионизма, создавая его из серого первовещества повседневности. В этом деятельном калейдоскопе художники демонстрируют такую многоликость по темпераменту и духовному накалу, который определяется их индивидуальным мировоззрением и земным опытом, что, учитывая ограниченные возможности нашей литературной миссии, мы вынуждены вглядываться лишь в творчество тех, кто под влиянием некоего внешнего события так или иначе выдвигается на первый план и мелькает в скоротечных новостных сводках.

И вот, наконец, мы встречаем поэта, который доказал, что является личностью высочайшего уровня не со вчерашнего дня и даже не с того момента, когда он окончательно стал частью нашей духовной традиции, взирая на нас уже из-за пределов земного существования. А что касается мира художников, то он и вовсе стал настолько уникальным явлением, сияющим над серой массой посредственностей, которые доминируют во всех сферах жизни, что целое поколение творческих людей и ценителей искусства, вращаясь вокруг него и оплодотворённое им, уносит полученное от него дальше, к пурпурным горизонтам вечности. Во все времена поэты оказывали на своих современников более сильное влияние, чем творческие умы из других духовных сфер. И хотя это воздействие внешне не поддается исчислению средствами статистических таблиц и теорий окупаемости, чуткому и проницательному человеку все же открывается та дуга, что зримым изгибом прочерчивает всеобщее движение вперед. Нам не обязательно всякий раз вспоминать хрестоматийный пример Гёте. Нет нужды указывать и на Ницше. Или на Стефана Георге и Герхарта Гауптмана.

Но когда здесь произносится имя Райнера Марии Рильке, то это делается не столько для того, чтобы почтить память усопшего, сколько для того, чтобы приблизить к себе образ этой беспримерной личности, этого сияющего человека-творца, и, воспламенившись его трудами, понять и раскрыть глубину и охват его художественных, духовно-нравственных и новаторских достижений.