В очередной раз вглядываясь в зеркало, всегда стоит напомнить себе, что никогда нельзя быть уверенным, с какой стороны ты в него смотришь. И отвернувшись от него, никогда не скажешь, в исходную ли сторону ты повернул.

Я подозреваю, чрезвычайная переменчивость женщин как раз с этой неопределённостью и связана — всё дело в их привычке постоянно заглядываться на себя в зеркала: ты наивно думаешь, что на твою подругу вдруг ни с того ни с сего нашла очередная блажь, а на самом деле к тебе просто повернулась совсем другая — зеркальная. Повернувшаяся из-за амальгамы. Или — вернувшаяся…

И ещё эта их странная привычка краситься. Помада, тушь… Зачем? Что они хотят от нас скрыть? На кого быть похожими?

Попытка ли здесь восстановить что-то утерянное при переходе с той стороны или уже на стороне этой спрятать некие различия в собственном двуличном облике от нас, мужчин?

Все ли из них или только некоторые? Осознанно ли, или как с ними то обычно бывает, велением чисто их — женской тайной и неосознаваемой самой носительницей генеративной грамматики? И с каких давних пор началась вся эта чехарда? С отражений в воде? С того самого speculum Dianae? Может, это именно женщины первыми прошли зеркальный тест и осознали себя людьми — тоже первыми? Пока мы как троглодиты гонялись за мамонтами в поисках что пожрать?

Есть шутка: женщина — друг человека. Шутка ли? Ведь различие между женским и мужским полами много древней — на сотни миллионов лет, древней несопоставимо, чем различия, почитай, между всеми современными видами животных — то двуполое гендерное расхождение ещё с самых первых примитивных многоклеточных началось, — намного раньше появления не только всех современных животных видов, но и до динозавров, синапсид, амфибий, рыб, ракообразных; а эволюция наша шла хоть и рука об руку, но каждая оригинально — особенными своими путями, пусть и сохраняющими совместно общевидовой генофонд, но экспрессируя его каждый своевольно и наособицу: уникально по-мужски и уникально по-женски.

Так может быть, мы просто два разных вида? Очень — разных, лишь ностальгически имеющих где-то в дальних временах общего предка. Вопрос: кто мы? Что нас объединяет? Всего лишь мутуализм? Может быть это просто симбиоз двух радикально разных видов живых существ, заключивших брачный союз во имя взаимной выгоды? И следом ещё один вопрос в унисон: а кто из нас в этом симбиозе — друг и кто — человек?

Равенство полов? Бред. Нас даже сопоставить невозможно.

И вот ещё я думаю… Нам ли, мужчинам, гордиться своей непоседливостью, своей страстью к неизведанному, к путешествиям, к новизне?

Конквистадоры…

А не женщины ли…?

Многомировая интерпретация Эверетта, а? Что за наглость! Андроцентризм. Интерпретация Евы — правильно должно звучать именно так.

Женщины — вот кто настоящие странники в бесконечных вселенных. Один мимолётный взгляд в зеркало — и она уже по другую сторону. Всё почти что как здесь, лишь чуть-чуть смещено во времени — в ускользающую фемтосекунду, лишь неуловимо и асимптотно искривлено пространство — в исчезающую малость; и различий всего лишь на сущую чепуху, на смешную квантовую казуальность — в микроскопический пузырёк в стекле зеркала междудверья… И снова взгляд под чуть другим углом или просто в другое зеркало… — и каждый взгляд как ключик в новый мир.

Маленький пузырёк, и…

И вот она уже что-то поправляет в своём облике, что-то там подколдовывает…, тушь, тени, пара лёгких штрихов: ого, смотри-ка — её маскировка вновь безупречна.

А тупой мужлан рядом с ней — ты, ты мужлан, — в это время в нетерпении переминается с ноги на ногу, как всегда ни черта ничего не замечая вокруг себя — Пупа земли, носорогоподобного сотрясателя вселенной.

И только некоторые из нас… не мозгом, не в лоб, не осознанно, — лишь интуитивным магнитным чутьём гиппокампа самый восприимчивый из нас почувствует, нюхом ощутит, что в вибрирующей сигнатуре её души на неизмеримое нечто-ничто поменялась тональность. Чует, звериным чутьём…, что опять обвели вокруг пальца… Да.

Да…

Да, если кто прочтёт вдруг эти бредни, да если этот кто-то ещё и с научным складом ума…

Знаю сам. Мир устроен много проще, чем хотелось бы и мечталось. А если и повезёт столкнуться с чем-то волшебным и необъяснимым… — что ж, радуйся. Радуйся, временно отложив на дальнюю полочку в уме, что ты — просто неграмотный тупица, потому что всё, кажущееся волшебством есть лишь плод твоего непонимания, как на самом деле устроен этот мир. Бросьте иллюзии и не жалейте о них. Любой волшебный цветок растёт на навозе и стоит принюхаться, сразу поймёшь, что каждый феномен, кажущийся нам магическим, рано или поздно будет объяснён с помощью математики, физики или химии. А привидевшееся волшебство есть всего лишь результат собственной апофении и общей безграмотности.

Нет нужды обвинять меня в магифрении, я и сам понимаю, глупо звучит, но…

Анна — всё дело в ней. И всё началось с неё.

С её первого взгляда…

**** ****

Да, именно так. С её взгляда. Точней, отражения. Отражения взгляда. А может, вернее будет наоборот — взгляда отражения. Именно. Так вышло. Случилось. Так отпечатался тот первый миг в глазах моего зрения — зеркальным отражением глаз: смотрела на меня не она, — взгляд её я встретил в витрине ювелирного магазина, на дизайнерскую инсталляцию внутри которой в тот момент от нечего делать довольно долго уже тоскливо пялился — во всякие стеклянно-разноцветные горки, пирамидки и прочие геометрические изыски, вроде как символизирующие друзы самоцветных кристаллов. И…

…

— Привет, — услышал я за спиной.

— Привет…, — ответил за меня клеточный автомат культурного рефлекса, он же и развернул меня на голос. И вот только после этого мой взгляд встретился с её взглядом напрямую. Я увидел её глаза. После чего со мой случилось что-то непонятное. Преступление против разума. Я провалился в эти глаза как в тоннельный переход: отразился, увидел своё двойное отражение — падающее в два тоннеля, потерял ощущение верха и низа, правого и левого, где-то уже внутри отзеркалился ещё раз, снова оказавшись по эту сторону реальности, и очутился там же, где и был. Что? Что со мной? Что за…?

— Наконец-то. Слава Богу, явился. Сколько можно ждать? Пошли. Надо же тебе наконец со мной познакомиться. Меня зовут Анна.

…

Наконец…? Познакомиться…? Анна…? — Мышление встало на стоп. Но — да. Не мыслями, но однозначной химической безапелляционностью метаболизма тело просигналило — знакомиться обязательно. И мозгу в унисон телу как-то сразу стало пофиг, что инициатор знакомства не я, — предав тем сразу все мои и его собственные гендерные стереотипы. Тоннельный переход. Глаза. Глаза её виноваты. Я вздохнул и голова наполнилась воздухом, вытеснив задохнувшиеся мысли куда-то вовне внутреннего пространства.

…

— А-а…? Что…?

— Ай, ладно-ладно, только не тормози. По ходу поймёшь.

— Прошу прощения…, э-э…, я, наверное, что-то забыл? Мы… знакомы?

Она заулыбалась:

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Ага. Это как вероятность встречи с динозавром на улице? — наконец-то я почти пришёл в себя.

— Нет, по-другому. Знакома я, ты — нет.

— Ага. Ну…, вообще-то получается, что и я уже знаком. Ты — Анна.

— А, ну да. Точно. Тогда чего ты спрашиваешь?

— Действительно — чего? У тебя невероятная логика.

— Естественно. Женская.

— Огонь и другие опасные вещи?

— Классно! Какие у нас чудесные с тобой диалоги Платона получаются. Третьего, правда, не хватает. Что меня даже радует.

— Диалоги? А разве они не утеряны? — И какого третьего она имела в виду, интересно?

— Да вроде нет. Я сама, правда, не их читала, а про них, но помню точно. Может, ты с Поэтикой Аристотеля путаешь?

— Вот ещё. Я ничего никогда не путаю. Поэтика у меня на полке стоит. Обе части.

— Ух ты! Хорхе обокрал? Дашь почитать?

— А ты потом отдать не забудешь?

— Я никогда ничего не забываю.

— Ого! Да мы похожи!

— Идейные соратники души, ага. Я с первой встречи поняла.

Нет, видать, всё-таки я что-то забыл. Или кто-то что-то путает.

— Интересно, а что за Хорхе такой?

— Кто. Из Имени розы. Книжка такая.

…

Переспрашивать не стал — ответила она так, будто знать я был обязан. Ладно, неважно, главное, что Хорхе — не друг и не знакомый. Но странно. «Бесконечную розу» я читал, а вот «Имя розы» — некая новая морфема в моей семиотике. Да, книги, вне сомнений, вперекор теории Каринти, весьма существенно сокращают количество требуемых рукопожатий: longa manus calami — никуда не денешься, но иногда… Ай, ладно, непонятностей хватает и без этой малости, так что мне ещё и ради ерунды голову ломать? Не время. Я почуял — случилось: многофакторное пространство бытия слишком уж без объявления войны возвело в квадрат все свои и без того мало чем ограниченные степени моей свободы. Такой шанс упускать было недопустимо.

**** ****

Когда незнакомые люди где-то на улице вдруг случайно пересекаются взглядами, они обычно сразу же отводят глаза — в такой ситуации считается, пристально смотреть в глаза вроде как не совсем прилично. Какая-то мораль, наверно, в эту тему имеется. И по-моему, я верно угадываю, что за базис в родословной у данной поведенческой неприличности. Базис — определённо женский. И вот он — я — как мораль сей басни: нарушив кодекс — встретившись взглядом с незнакомкой, глаза отвести уже не смог. И так и пошёл, ведомый её взглядом. А ноги её между тем уверенно шагали в направлении моего дома, и в такт им следовали мои — гравитация, к счастью, вернулась.

С детства помню некое народное суеверие — никогда не говори, что пошёл за водой, всегда — только по воду. Пойдёшь за водой — не вернёшься. Интересно, в ту практически борхесовскую категорию, где женщины, огонь и другие опасные вещи вода тоже попадает? Наверняка, учитывая французскую идиому «aller en bateau». Э-э…, да и, пожалуй, итальянскую «E la Nave Va» тоже.

Но когда она уверенно свернула именно к моему подъезду, стало понятно, что суеверие в этой фазе реальности во славу науке всё-таки осталось простым суеверием, и одновременно — что дело наверняка не в ошибке моей новой знакомой. Да. Но и однозначно что не во мне — я никогда ничего не путаю. И не забываю. Тем более. Забыть — такую…? Ну-ну. Ладно. Фантазировать я не люблю, розыгрышей не боюсь — осталось копить информацию.

…

— Ага. Вот оно как. Теперь всё понятно, — это была первая фраза, сказанная ею за порогом моей квартиры.

— Ну…, небогато…

— Да нет. Всё классно. Я про ужас.

— Где…? — Я посмотрел на пол, на стены… — Неправда. Я буквально вчера всё вычистил, выдраил и даже вполне геометрически расставил. Ordnung, одним словом.

— Нет. Нет, нет, нет. Значит, будем расставлять снова. Без приборки совсем никак. Не пойми меня правильно, но нельзя же приглашать девушку в гости, когда кругом такой ужасный порядок.

— Приглашать? А разве не…?

— Именно не. Речь не про сегодня. — Она мотнула головой в сторону ванной комнаты и хлопнула ладонью по сумке, висящей на плече. — Я переоденусь.

…

Ого. У неё оказывается есть сумка. Да ещё и большая такая — однозначно женская, но вместе с тем и жизнеутверждающе хозяйственная. Прям-таки гермионова. Короче, хобо. И она мне нравилась. Анна, в смысле. Никогда таких не встречал.

А то, что она первая начала…? Нет, понятно, — в мои стереотипные понятия об отношениях мужчин и женщин подобный оксиморон вписывался скрипуче, но вызывающая сия эскапада меня даже обрадовала — появился наглый casus belli существенно раздвинуть границы внутренней империи. И…, да фиг с ним, не знаю, становлюсь ли я сейчас участником некоего приключения или объектом чьей-то интриги, но ясно одно — дальше история могла стать ещё сногсшибательней. Короче, играть так играть! Faites votre propre jeu! В конце концов…, я кто? Мужчина. Ко мне пришла — женщина. Что? Есть проблема? Нет. У мужчины — нет точно.

…

Она вышла из ванной, уже переодетая, утвердилась босыми ногами на середине комнаты и сказала:

— Ну?

…

И мы начали… Стоп. Как там она сказала? Заняться приборкой…? По-моему, у нас с ней при единстве словаря два совершенно разных тезауруса. Потому что если по мне, то всё было совсем наоборот и…

И даже время, вместо того чтобы чинно отстукивать свои гармонические тик-так, принялось нездешне выдавать какие-то прибабахнутые синкопы, и… И начался священный творческий процесс сотворения мира из порядка. В процессе которого во мне зародилось, укоренилось и даже внутренне проросло осознание всей дихотомической гениальности данного действа, и прозрение — что внесение толики хаоса и бардака в идеальный и даже основополагающе мироконструирующий вроде бы математический порядок, несмотря на всю кажущуюся деструктивную казуальность и разрушительность сего стохастического действа, есть животворящее отрицание наоборот, как ни антонимически это звучит, — процесс однозначно антиэнтропийный, будоражаще будирующий и оживляющий мертвенную стерильность геометрически выверенных пропорций любого — и даже самого что ни на есть Божественного с самой-самой большой буквы Абсолюта.

О, да… «И мимо всех условий света как беззаконная комета…»

…

И это было прекрасно. Такое, я бы сказал, immaculata conceptio. Или virginalis conceptio — точно не скажу, я не репродуктолог.

Нет, да. Тут я с Гэри согласен — дизайн как раз и должен быть таким, чтобы любой привнесённый беспорядок не портил замысел, а наоборот — становился его органичной частью и лишь дополнял его. И главная идея дизайна как раз в том, что он должен быть не статичным, а имеющим потенцию к развитию. Чтобы ordo ad chaos и вновь ordo ab chao. Волнообразно. И тогда — если замысел гениален, а ещё лучше — божествен, хаос с каждым разом лишь усложняет порядок, постоянно порождая всё новые уровни гармонии — то есть всё как в эволюции Вселенной.

Так вот…

Вещи… Они оказались удивительно как-то каждая на своём месте. Причём так — как будто каждая из этих вещей не просто сама по себе здесь стоит, лежит, висит, — а со смыслом. Как будто каждой вещи писали на лбу волшебное слово. Нет, не Алеф, конечно, а — Абракадабра. То есть не с тем смыслом, чтобы для общей композиционной целостности, а… вот примерно, как знаменитые чеховские ружья — которые, раз уж появились на сцене, то не из простой прихоти бутафора, а обязательно пульнуть должны. Э-э…, я сказал, чеховские ружья…? Нет, о, нет. Куда круче — автоматы Калашникова.

И сами вещи оттого… тоже…, исполнились, так сказать. Что каждая из них вот именно этот самый автомат, и дай ему только срок, она вам ещё ужо покажет.

Они как будто обрели состояние акме. И заодно познали путь Дзен. И так прям и подмывало, потянувшись к какой-нибудь, для начала обратиться к ней с чем-то таким же чеховским вроде «дорогой, многоуважаемый шкаф»! М-да… В общем, Алиса, это Пудинг. Как-то так, именно.

…

Ах, Демокрит, Эпикур, Лукреций…! При всём моём, так сказать… Но…, falax species rerum. И иногда настолько falax… Так что посыл «La trahison des images» относится не только к картинам — и я бы даже сказал, главным образом как раз не к ним.

А квартира…? Квартира стала совсем другой. Ощущение было такое, что в ней не просто какие-то предметы с места на место переставили, а глубинно изменили саму концепцию геометрии эвклидового пространства, и оттого внутренние помещения приобрели совсем иные пропорции. Квартира. Моя — вполне, казалось, приспособленная для жизни, может быть, даже чем-то стильная, однозначно правильная и функциональная, но… какая-то скучающая сама в себе от отсутствия даже малейшего шанса для свободы выбора. Такая некая интеллигентная и правильная дама. В очках даже, пожалуй. И… как бы вроде и женского гендера, но со стёртыми до полной серости вторичными половыми признаками. Третичными тем более. Да. А теперь… Чувствовалось что-то такое теперь. Как будто квартира сама себя осматривала — слегка шокированно, но с каким-то всё же неожиданно приятным удивлением и некоторой вроде дрожью открытия внутри собственного естества прежде скрытых, запретных ранее — а отныне распахнувшихся настежь окнами степеней свободы…, и в воздухе висел некий такой привкус как бы в немом изумлении заданного вопроса…, а что…, и вот это всё — я? И мне даже как-то неловко стало в роли свидетеля…, если можно так сказать…, э-э… Первого пробуждения девичьей сексуальности, что ли?

**** ****

Да ну к чёрту! Куда там. Да и пусть даже если интрига. Стоило было Анне всего лишь только начать свои хозяйственные дела, как весь мой отградуированный и взвешенный психотропный баланс пошёл налево, а у гипоталамуса явно поехала крыша: заниматься уборкой — а уж кто бы знал, как я не терплю эту бестолковую трату времени — хуже только готовить еду, мне сейчас было не просто не скучно, а даже в эйфорический кайф. Плюс эстетический подарок — у меня обрисовалась серия разнообразнейших ракурсов рассмотреть её со всех сторон и во всевозможных позициях. Резюме: она оказалась очень интересной во всех и со всех. Надо же — как легко тупая рутина превращается в танец, как будто сам порождающий и ритм в себе и музыку в танцорах. Если, конечно, у тебя в душе есть музыка. А даже если нет, — но когда ты становишься свидетелем такого фантастического контемпорари, то сам начинаешь звучать в унисон. Как я сейчас.

Дизайн — важнейшее из искусств, потому что он как препозиция соотносит и определяет тебя с окружающей средой. И потом влияет на тебя как такой как бы умлаут, что ли… А твоё жилище — оно всегда как продолжение тебя. Оно смягчает главную человеческую дихотомию «ты — мир», размывая границу, делая переход плавным, смягчая антагонизм, позволяя вступить в органический симбиоз. Причём «органический» здесь слово самое главное. И потому, да — дизайн. Важнейшее из. Так. И… не помню, Патер, что ли…, насчёт того, что любое искусство стремится к состоянию музыки…? Вот. Именно. Так и здесь. У Анны. Дизайн как дазайн. Dasein — прямо в именно, в самую точку.

…

А пока наводили порядок, мы с ней болтали — много и о разном.

— А мне нравится — так много книг кругом.

— Да.

— Смотри-ка, это Эшер? Ага. А это — Филонов? Да?

— Да.

— И что значит, небогато? У тебя стильно!

— Да…

— Оригинальный дизайн: так круто в кучу контемпорари, эко и бохо.

— Да…?

А увидев стоящий треугольником на моём письменном столе художественный календарь…

— Ага…, Дим Резчиков, так? Тебе он тоже нравится?

— Ре…, как? Да ну, нет, это же Бе… э-э…, этот…, сейчас…, ага, вспомнил — Скартин.

— Да-а…? — усомнилась она, но спорить не стала.

И правильно — я всегда говорю только правду и никогда не ошибаюсь.

…

Анна вопросительно посмотрела на меня. — Ну как? Лучше стало?

— Эх…, да… А я-то думал, это у меня идеальный вкус, — согласился я.

— Вот ещё. Конечно, не идеальный. Потому что если вкус идеальный, значит, его просто нет. Вкус — антоним к идеальному. Как субъект — объекту, — успокоила меня она, с выражением глубокого удовлетворения на лице обвела взглядом мою ожившую и блистающую дивным новым миром квартиру и объявила:

— А теперь мы будем готовить обед.

— Прекрасно. Обожаю готовить! — ответил я (чего это она на меня с таким хитрым прищуром?). — Правда, насчёт продуктов не очень.

— Ах, да! — вспомнила она.

Вспомнила…? Ладно, по крайней мере, так прозвучало.

…

Она заглянула в холодильник. — Ну да, ну да…, — услышал я её удовлетворённое приговаривание.

— Хорошо. Да будет пища. Идём в магазин.

Отлично! Мы пошли в магазин. Купили какой-то еды и две — на двух настояла Анна, бутылки красного чилийского вина.

— Две? Ты так любишь вино?

— Ах ты ж… Как бы так объяснить, чтобы оказаться как можно менее понятой…? Да, люблю, но… не настолько. Про запас. Вот. Пусть будет, ладно?

Ладно. Но надо же, обязательно ей чилийское вино. У меня дома, вон, кофейный автомат. Ещё и покруче чилийского напитки делает. Зато погуляли.

…

И мы вместе стали готовить обед. Она что-то там делала у плиты, я поставил на стол две тарелки. Две салфетки. И ещё две вилки. Получилось красиво.

Она… Нет, точно не скажу. Какие-то…, блины, да…? И начинкой что-то жизнеутверждающее зелёное, сакральное шафрановое и беспринципное оранжевое. Радикально, ничего не…

…

— И как зовётся эта радуга цвета?

— Эта радуга вкуса зовётся Масала Доса.

…

Масала Доса, да… И… квалиа моих вкусовых пупырышков, ранее не представлявших себе жизни без ежедневного исследования результатов реакции Майяра, испытало жуткий стресс, перешедший в незабываемый катарсис… Да…, «и, с диким бешенством, я в омуты порока бросаюсь радостно, как хищный зверь на лань». Эх…, тогда я ещё не знал, что именно эта самая Доса положит начало причащения меня неведомой ранее каббале кулинарных таинств Индийского субконтинента. Эзотерическим хеморецепторным развратам, имена коим Дал, Бхатура, Чапати, Качори, Панир Масала, Алоо Шимла Мирч, Гаджар Матар Алоо…

Есть мясо вредно и некрасиво, оказывается. Эх…

Увы, да. Мясо она не ест. Следовало ожидать. Непонятно только, почему именно красное вино тогда. Но да пусть. Может, и мне с кое чем покрепче им компанию составить? Пылился у меня где-то с давних пор один редкий в наших краях гурманский напиток. Сорок три градуса огненной гасконской крови были бы здесь в самый раз. Тем более что если считать за основу время, а не причинно-следственную связность событий, получалось, у нас был уже скорее не обед…,

— Chin-Chin, — сказала она.

— Mento-Mento, — согласился я.

…а ужин.

…

Ужин… Это…, значит, мы ели и пили. И разговаривали… А в голове у меня ещё и некий параллельный мыслительный процесс занимался оптимизацией футурологических прогнозов. Внутренний логик.

Что? Насчёт…? Ну да. А кто бы не рассчитывал? Нормальный же мужчина. Биохимия же — куда денешься? И психика. Одно только: меня напрочь вышибала из колеи её уверенность в том, что всё в этой ситуации абсолютно нормально — нормально вот так безапелляционно прийти в дом к совершенно незнакомому мужчине. Квартиру ему убрать, ужин приготовить. Ужинать вдвоём. Пить вино. Она что? Как? Ничего не ожидает? Или наоборот — к тому и клонит? Да нет, понятно, что и ей всё понятно. Или всё-таки игра? Или… правду говорит, что мы с ней уже? Может, мы с ней уже — прям по полной? Нет, сумасшествие. Засада. Кружева эти ихние. Всё они. В головах ещё больше — да и мысли у них — сплошная финифть с бисером. Пуантилизм: как ухо ни приближай — только хуже — такие закавыки да заверты: пока издалека не осмыслишь — не разберёшь.

Или не издалека. Или наоборот — ухом к сердцу. Но тогда нужно слушать не умом. Да и не ухом.

И… как сказал когда-то один великий очкарик, «Добрый Боже, дай мне целомудрие и умеренность… Но не сейчас, о Боже, ещё не сейчас!»

**** ****

Секс — занятие интимное, правда, поговорить о нём любят очень многие. Да и понаписать. В смысле, в книжках. Но проблема общечеловеческая — слов для описаний мало. Как и для поговорить. Беда у всех. Нет, есть существительные, понятно — член, вагина, да? Глаголы в достатке — то есть функционал худо-бедно осмыслен. А попробуй складно изложить в виде текста — или лажа полная, или чистая порнуха на выходе: существительные с глаголами есть, а слов не хватает. Слов, чтобы описать сами твои чувства…, м-м-да… Что за…?

Нет, с точки зрения физики всё здесь понятно. Точней, метафизики. Всё потому что с обратной стороны ощутимого руками и измеряемого глазами физического мира существует его отражение и в то же время оригинал — мир в измерениях не ощупываемых, ощущаемый лишь психикой. Тоже как бы тактильно, но уже подкожно. Материя тёмная, потому что невидимая. Непростительная ограниченность разума: чтобы придумать слова для описания объектов, существующих с той обратной стороны, нужно их для начала разглядеть. А глаз в то измерение у нас нет. Третий глаз в процессе эволюции был ликвидирован как класс — за ненадобностью. Жаль. Непростительная небрежность — в потенциале у данного органа, неограниченного физическим горизонтом, были большие надежды на освоение новых эволюционных перспектив. И что теперь? Такой богатый эмоционально процесс — и как будто имманентное табу в мышлении. Трансцендентное, чтоб тебе. Злость берёт, вот вода, к примеру, — простая на химический взгляд жидкость без цвета и запаха — и сколько же слов есть у нас для описания её чувственных ипостасей. Животворная. Винопенная. Пенорождённая… А ещё берег — граница двух агрегатных состояний.

Стоять, не понял. К чему здесь берег? И… откуда, блин, свет? Как невовремя…

Как будто на просвет — сквозь силуэт Анны я увидел Луну, нагло заглядывающую к нам в окно. Нет…, стоп…, какое окно? Откуда лунная дорожка на водной глади? Я ещё раз глянул в глаза Луны — она усмехалась. Сучка. Вечно у меня с ней так — только полнолуние, как наутро ни фига ничего не помню.

А дорожка светилась, маня на серебро. Древняя предковая память тела встрепенулась от сотен миллионов лет как забытого ощущения забившихся крылышками жабер… Осторожно зайти в воду… Стихия… Родная… Обманчивая… Она… На вид не определишь — ледяная или обожжёт. Вода двойственна и интимна — истинной женской природы.

Странной природы, меняющей все направления на обратные. Когда ты смотришь на неё, не верь — на самом деле ты смотришь сам на себя. Жестокая любовь…, у воды прозрачные глаза и сквозь них видно всё — и правду и ложь — но не в направлении взгляда, а зеркально, в себе, до донышка — себя самого. Если не боишься — загляни. А уж если заглянул — смотри прямо. И пей, пей всю правду.

…

Вода — супруга огня и антипод воздуха. А с землёй у неё странные отношения. Теперь понятно, почему берег. Это — ты. Я. Между матерью и любовницей.

Я выдохнул воздух — в этой стихии он третий лишний. Я вошёл в воду. Вода приняла меня в себя.

А потом…

Я помню только две бездны — это глаза. Серебро…, лазурь, ультрамарин, кобальт…, кобальт, аметист, фиолет…

И два чёрных затягивающих водоворота — это зрачки. И мне надо стать квантовой волновой сущностью, чтобы одновременно нырнуть в оба.

…

А до дна скольких морей я-мы донырнули, не помню.

И только потом — уже почти на берегу, стоя по щиколотку в прибое… я увидел её… Форму воды, сотворённую волнами и пеной… И мной.

— Кто ты? Как тебя зовут? — спросил я, не в силах отвести взгляд.

— Афродита, — ответила она.

**** ****

Потом… Что, потом? Потом я лежал и глядел в направлении потолка… И оттого что лежал рядом с Анной, мне было хорошо и спокойно. Ну, это понятно. Окситоцин действует. И… странно, угораздило меня чем-то… — у меня ещё с подросткового пубертатного возраста и до сих давно уже мужественных пор непонятное ощущение такое как бы…, как будто женщины внутри полны кружев — кисейных, пуантовых, тонко-паутинных, таких — что лишь коснись, и порвёшь. А вот не рвутся. Но кружева есть — всё равно. Знаю. Значит, крепкие.

…

А она лежала рядом. Интересно, о чём после секса думают женщины? Или они не думают? С них станется. У них так бывает.

А потом…

Признаюсь в проблеме…, секса…, ладно, пусть и не такого, пусть и обычно чисто физиологического мне в жизни вроде хватает, а вот о книгах поговорить… Rara avis она, очень rara. В общем, я вам не какой-то примитивный самец какой-нибудь аргентинской савки — у меня для любовных игр и более изощрённые инструменты имеются.

И да, я точно знаю, что насчёт меня может сказать какой-нибудь сексуально озабоченный сотрапезник по тестостероновому братству: в постели с голой девушкой о книгах? Да…? Да шёл бы ты лесом, тупой троглодит, пока Homo Legens будет наслаждаться общением с единокровной сущностью. Да и не я первый, и до меня кое-кто — насчёт того, что «связующим звеном всяких отношений, будь то брак или дружба, является разговор». Человек это грамматическая обезьяна, никуда не денешься — эволюция, блин. Да.

Но нет, возможно, я не до такой степени библиофил, — первая начала Анна, подтвердив мою гипотезу, что речь придумали именно женщины: а точнее, Ева — после первой грешной ночи с Адамом, произнеся ту самую — первую в мире фразу…, — а поговорить?

Хотя… Ничего странного. Как раз наоборот — как ни крути, но именно голова у нас самое интимное место — значит, ночь в постели с женщиной и есть самое время для бесед. А может, я ещё и реинкарнация Шахрияра. Или сам из себя Nachtigall такой. Да и вообще… Если утверждение, что женщины любят ушами, верно, у меня в мировом чемпионате по околоинтеллектуальному трёпу есть все шансы быть признанным одним из лучших любовников на планете.

…

Ну вот. Мы разговаривали. И…, не знаю, но для нас случилось как бы таким самим-собой разумеющимся причинно-следственным продолжением секса, что мы говорили именно о книгах. Про стихи — я декламировал ей Гумилёва, Киплинга и Вяйнямёйнена, она мне читала что-то из Малларме, Мандельштама и Ферлингетти… Проза… Всё более странные обертона обретала беседа — мы почему-то заговорили про самый знаменитый набоковский роман Solus Rex…, потом поспорили про название другого его романа — я прекрасно помнил, что он называется «Отражение Лауры», она же утверждала, что хоть и Лауры, но — Подлинник. Странно, как она может со мной спорить? Набокова я перечитал всего. Девичья память — да. Ну и ладно. Мне-то. Главное, было классно. Даже выше. И к тому же в конце концов я победил — оказывается, «Рассуждение о тенях» Пьера Делаланда она не читала. Мои гендерные стереотипы констатирующе кивнули и удовлетворённо захрапели. А я спать не мог. Фантастика… И… нет…, я был уже не на Земле. Выше — потому что потолок куда-то тактично слинял и можно было смотреть на звёзды. А то, что звёзды тоже смотрели на нас…? Ну…, меня их вуайеризм мало колышет. Пусть себе.

Даже Луна успокоилась, тоже, видать, чем-то удовлетворившись на своём астральном уровне эмоций.

Интересно, правда…, о чём звёзды…, они… сейчас думают…? Или… не… думают…? И… интересно, я уже сплю или ещё…

Сон… Это когда нейронная путаница твоих нервных сетей проигрывает и переживает все сюжеты расширения Вселенной одновременно, а значит, у тебя есть все шансы этой Вселенной быть. Ты…

Ты существуешь в промежутках между снов,

случайно сны твои мешают небыль с былью

и вот, когда ты засыпаешь без штанов,

штаны — идут ещё, метя дорогу пылью

Дочитан день, дописан вечер — эпилог,

ты свой эдем уже расписываешь снами,

но вот, когда ты спишь без задних ног,

твои передние идут куда-то сами

Они размялись и умножили шаги,

надели тапочки и навострили лыжи

Они по глупости наделают долги —

ты спишь, а думают, что это тоже —

ты же

Никем не топтаная пыль Чужой Земли —

рукой подать, она на линии соседней

Вот ноги задние размялись и пошли

совсем другим путём, отлично от передних

Мы вроде есть, и этим вечно молоды,

сон мягко стелется в пыли между веками

Жаль, мы не видим их —

как топают следы,

чтобы угнаться вслед за задними ногами

Пока ты спишь, твои из семени цветы

всё прорастают, размножая ойкумены

С тобой здороваются,

думают, что — ты:

твои друзья и не заметили подмены

Мир навсегда уйдёт в рассвет, пока ты спишь

и будешь спать, ведь бесконечна эта нега

Ты — просто сон

и сновидение ты — лишь,

где существует в яви общей альтер эго

Оно стоит у перекрёстка всех дорог —

пушинка-время: бесконечность в иллюзорном

Всё это — Там,

пока ты кушаешь сырок,

пьёшь чай — пока ещё,

вприкуску с хлебом чёрным

**** ****

Она ушла утром… Стоп, неверно интерпретированный факт, правильная оценка события — она исчезла. И… — утро…? Нет…, не знаю, когда. Короче, переформат — диспозиция следующая: когда я проснулся, Анны уже не было, только в прихожей на полке возле двери стояла её гермионовая сумка. Факт, пока интерпретируемый вообще непонятно как. Понятно, рыться я в сумке не стал. И ещё один факт — и уже вообще логически никак не объяснимый — дверь была закрыта на внутреннюю задвижку. А живу я на двенадцатом этаже. Не по верёвке же?

Да, идиот — когда квартиру осматривал, посмотрел с балкона вниз. Чёрт, фиговы тайны мироздания! Не бывает так. А если бывает — значит, не может быть. Непонятно — всё. Что за человек такой? И вообще — как понимать: исчезла, но сумку оставила. Это игра такая, что ли?!

Эх…, блин…, номер бы телефона… Ну ты, пикапер… Хотя…? Нет. Когда знакомство по стандартной схеме, то оно как-то само собой, а тут? Как?

Еда? На фиг завтрак — я не находил себе места — ни сидеть, ни стоять, мне надо было кому-то что-то сделать.

Кофе, чёрный — ладно. В тему. Пью. Да. Когда я её вчера встретил? Во сколько? Теней, помню, совсем не было — значит, где-то в полдень. Всё ясно, пора. Ходу, ходу.

Ясно было, и куда ходу. Человечество — самая неэргодичная система на свете. Но и человек — самое грубейшее нарушение законов вероятности — и если ты его встретил в каком-то месте один раз, вероятность снова пересечься там же существенно повышается. Бедный Байес. Выбора не было — и к тому моменту, когда тени исчезли, я стоял у той же самой ювелирной витрины с поддельными самоцветами. Стоял упорно — когда оказался на месте, до полдня было ещё пару часов. Успел, к счастью. И два часа медитировал в разноцветные стеклянные пирамидки.

И как только мои глаза встретились с отражением её взгляда…

…

— Привет, — сказал я.

— Привет, — услышал я за спиной и обернулся.

— Наконец-то. Слава Богу, объявилась. Сколько можно ждать. Пошли.

И встретил её недоумённый взгляд. О-ох…, опять эти глаза!

— Ладно, ладно. Не тормози. Сегодня рулить буду я — и тут уж ты мне по любому на все вопросы ответишь, — я сказал это так, что мои гендерные стереотипы тут же простили мне вчерашнюю капитуляцию.

А у Анны в глазах недоумение сменилось интересом. Даже с какой-то непонятной искрой в радужках:

— Прости…, э-э…, простите, я что-то забыла? Мы… знакомы?

— Да. И сегодня уже на все сто из ста.

— На сто… Шутка, что ли такая?

— Что за…? Шутка…? Э-э…, ты… что? И вправду меня не узнаёшь…?

— На ты, значит…, нет… как-то, знаешь…

…

С женщинами никогда ни в чём нельзя быть уверенными — раз; может, Анна гениальная актриса — два; но, чёрт, непонимание её было искренним. Моё — тоже.

…

— Анна…, стоп. Как так…?

— Ага. Ты знаешь, как меня зовут.

— Ещё бы. Ты же мне и сказала.

— Так…, значит, не парамнезия… А что я ещё сказала?

— Ну…, сказала, что мне наконец-то надо с тобой познакомиться, про Диалоги Платона сказала и про какого-то Хорхе по имени Роза. И что книжка такая есть. А потом потащила меня ко мне домой.

— Вот как. Так… Познакомиться наконец-то… Тебе со мной — вчера. Мне — сейчас, значит… Ага. Тогда уже есть что подумать. И…

— И пошли ко мне домой, естественно.

— Думаешь, естественно?

— Ну да. После прошлой ночи я как честный мужчина просто обязан пригласить тебя на вторую.

Интерес в её глазах прямо-таки засветился.

— Да…? Ещё и вот так, значит? Ладно, доказательств требовать не буду… И… есть у меня ощущение, что история, которая сейчас выглядит довольно нелепой, обещает не менее оригинальное продолжение.

— Обещает? Я — обещаю. Но я не могу понять, ты что — и вправду забыла всё, что было вчера?

— Слушай…, давай считать, что у меня временная амнезия, и попробуем с чистого листа, ладно…?

— Хм… Ладно. Будем считать вчерашнее репетицией.

— Знаешь, а ведь… Если это пикап, то ты — мастер.

— Мастер, да. Может, ты — Маргарита?

— А вот тут — нет. Единственное, что во мне не меняется — имя. Я — Анна. И жёлтый цвет я люблю.

— Отлично. Значит, по крайней мере это не шуточки Воланда.

…

И мы пошли ко мне домой. Я не удивился, когда она чуть было не прошла мимо моего подъезда — хотя такое должно было бы случиться вчера, а не сегодня. Ладно. Главное, сегодня всё по моему — веду я, а верное направление пути я в любой ситуации знаю как никто.

…

— Ух ты, как всё на своих местах…, — это была первая фраза, сказанная ею за порогом моей квартиры. И она взглянула на меня с уважением. — И стиль классный — сразу видно вкус к жизни. И сразу понятно, не дизайнер проектировал.

— Э-э…, как бы ну да… Насчёт стиля. А вот, кстати, и доказательство нашего знакомства, — увёл я разговор на сумку, которую она предположительно забыла с утра.

— Ага. Узнаю себя. — Подняла она на меня взгляд, предварительно заглянув в сумку и какой-то информации там накопав. — Да… Всё чудесатее и чудесатее. И… я что, скажешь, уже и переехала к тебе? — Взгляд её стал слегка подозрительным.

— Нет. Врать не буду. Пока — нет. Я же говорил по дороге, — ответил я честно, хоть соврать и хотелось, — ты вообще утром пропала куда-то. Из запертой квартиры. И как я понимаю, на вопрос, каким образом ты это проделала, ответить ты не сможешь.

— Да. По крайней мере, сейчас. Может быть, потом. Думаю, раз пропала, значит, и в самом деле как-то сумела.

— Ух ты. А наоборот — в запертые умеешь?

Она улыбнулась. Смущённо.

— Редко. По чистой случайности.

— А тебе наш разговор никакой фантасмагорией не отдаёт? Беседой двух сумасшедших?

— А тебе не нравятся фантасмагории?

— Нет. Только фантастика. Научная.

— Ага. Тогда понятно, почему я вчера у тебя появилась. Мне нравится, что тебе нравится научная фантастика. Ты меня компенсируешь. Но…, увы, чувствую, к фантасмагории привыкать всё-таки придётся. У тебя есть что поесть?

…

Хм…, может, я и не прав, но ощущение было такое, как будто она на меня некие права заявила. Хм…, я не против. Внутренний логик уже приготовился заняться оптимизацией футурологических прогнозов…

…

— Эй…? — вывела она меня из прогностической медитации.

— А?

— Как у тебя насчёт пообедать?

— Полный холодильник. И полторы бутылки красного вина. Половину мы вчера с тобой того.

— Чилийского?

— Именно. Ты прям-таки Кассандра.

Анна согласно кивнула. — Да. Похоже, я вчера здесь была, — сказала она, оглядывая зал.

— Ух ты! Это Гоген?

— Стрикленд.

…

Потом она прошла на кухню и уже вполне как-то по-хозяйски заглянула в холодильник. — Ну да, ну да…, — бормотала полувслух, — всё, что я люблю. Интересно, насчёт чилийского — ты сам догадался или магия?

— Да ты же сама всё это выбирала! Вчера у меня холодильник вообще пустой был — вот мы в магазин и ходили.

— Понятно. Магия, значит.

— Ага, магия… Вся эта ваша волшебная таксономия лишь от незнания законов природы.

— Может быть. Но откуда тебе известно, что законы — не магические? И слово твоё к природе не подходит — «законы». Ерунда ведь полная.

— Метафора такая. Человеческая. Фразеологизм.

…

Анна ниже меня ростом (ну, или я длиннее), но так получается, что когда она смотрит мне в глаза, линию её взгляда я ощущаю как горизонтальную. С позиций физики подобное возможно, если радикально сместить центр тяжести Земли, что обязательно породило бы целую серию глобальных катаклизмов, которые мной не наблюдаются. Значит, она использует некие другие принципы, возможно, даже не физической природы, требующие детального изучения. Очень интересный феномен. Буду исследовать.

…

Исследовать не получилось. Еда.

Да, надо было её кормить и потому она приготовила нам обед. В принципе, без ежедневно необходимой порции калорий я обычно не остаюсь, хоть и стараюсь свести к минимуму затрачиваемое на них время. А с Анной времени почему-то было не жалко. Прямо такой прямо процесс, утверждающий (я бы даже сказал, жизнеутверждающий) своей обстоятельностью, что хороший вкус как понятие эстетического свойства важен не только в искусстве. Я расставил тарелки, столовые приборы, разложил салфетки…

…

— Знаешь, всё это как-то странно, но есть одно вещественное доказательство… — Она сбегала в прихожую, прибежала с сумкой и вытащила из неё это самое доказательство.

Я повертел его в руках. Записка. Ага. Хорошая бумага. Прочитал: «не забудь взять сумку». С восклицательным знаком. Интересный у неё почерк. Прям художественный…

— Мой почерк. Мой. А вот когда я это написала…? Не помню.

Мне показалось, что она слегка переживает. И по глазам видно было, как нейронные сети просеивают сквозь себя всякие возможные и невозможные версии. А я не переживал вообще. Научный факт — женская память обладает весьма избирательным действием. Всё просто. В конце концов смирилась и Анна.

Ещё один поход в магазин. Незабываемое путешествие…

И ещё одно. Точнее, второе. Как так у неё получается заманить меня в мои же самые любимые темы для разговоров?

А потом был день. И был вечер.

Вторая встреча с ней — и оба раза я оказываюсь как будто в квантовом пространстве — теряя ощущение времени.

**** ****

— А прошлой ночью что было?

— Вода. Море. Винопенная. Пенорождённая. Афродита.

— Ага. Хорошо. Вода, значит, была. Тебе понравилось?

Ф-фу, слава Богу, видать, насчёт взгляда показалось — сейчас вроде с физикой всё в порядке — снизу вверх глядит. Правда, как-то наискосок. Возможно, на этот раз она уже с кривизной пространства что-то начудила. Возможно, так оно и есть — смотрит хитро как-то — как будто проверяет, заметил я или нет. Однозначно, начудила. Наверняка. Сделаю вид, что не заметил:

— Да. Мне никогда не было так хорошо.

Интересно, зачем она прищурила глаза?

…

Огненный дракон скользнул в пламя. Пламя его не обожгло — лизнув по драконьей коже тысячью своих язычков, оно тут же узнало единокровную плоть собственной стихии и мягко приняло в себя. Золотистая саламандра прильнула к дракону и заглянула в глаза — в его бронзовые своими светящимися. Взгляды отразились друг в друге — и в этот же миг огонь и пламя стали единой двойной сущностью, закружившейся в безумном контемпорари обжигающего танца. В непроглядной черноте космоса вдруг вспыхнуло что-то прежде невиданное — это родилось солнце.

Багрец, кармин, киноварь! Золото, шафран, оранж! Новорожденная звезда бешено кружилась и бросала в космос протуберанцы, как младенец непослушные ещё ручки — наугад, неразумно пытаясь ухватить окружающее пространство, и звёздная пыль спекалась от жара этого звёздно-тактильного познавания, — сначала бесформенными комками, затем комки слипались между собой, становясь всё больше, больше, они росли и ширились до размеров небесных тел, а свежеиспечённые будущие планеты всё сильней вовлекались в космический хоровод родительского солнца…

А солнце пело: кружитесь, вращайтесь, танцуйте, танцуйте… Пространство обрело смысл бытия и вздохнуло, исполненное облегчения после родов, — здравствуй, новорожденный мир, ещё не имеющий имени.

А мир, в первый раз расправивший свои солнечные крылья, ответил: здравствуй, Вселенная. Я — Феникс.

**** ****

Жаль, очень жаль, что у нас нет правильных слов для секса.

Довольная Луна умиротворённо глядела в наше окно. Я лежал, глядя в направлении потолка. Луна, добрав свою еженощную порцию людских эмоций, впала в астрал. Я повернул голову и посмотрел на Анну. Она… Загадочный прищур глаз, полуулыбка губ…, наверно, в ней до сих пор кружатся те планеты… Господи, да за что же мне такое счастье? Rara avis… Моя… Она что-то напевала себе…, незнакомую песенку…, тихо-тихо, но моё ухо было совсем рядом с её губами:

Vous etes les etoiles, nous sommes l’univers

Vous etes un grain de sable, nous sommes le desert

Vous etes mille pages et moi je suis la plume…

Мелодия была как ручей и звала куда-то мои мысли… Я снова стал смотреть в ночное небо.

Наши отношения с Анной… Они ведь с того самого первого взгляда начались. Никаких вариантов — как будто разнозаряженные магнитные полюса: раз — и слиплись. М-да…, слиплись — как-то не очень звучит. Нет, пусть лучше — притянулись — оно так духовней ощущается вроде как. Вот. И хоть разнозаряженные, но внутренняя структура оказалась — одна. Проще говоря, мы с ней экситон — единый. Хотя, нет — про экситон тоже как-то грубовато. Скажи такое девушке на улице — вмиг по мордасам схлопочешь. Без вариантов. М-м… Ага, как там говорят, из одного карасса — так вроде бы? А в науке в отношении кристаллов есть понятие сингония — то есть сходноугольность. Вот. Вот и совпали — углами и гранями. И свободными валентными связями присосались. Ах ты ж. Нет, всё-таки правильно — всё-таки слиплись, блин.

Ну вот, объяснение найдено, и я окончательно успокоился. Порхали только светлячки в голове. Всё ещё не могли уняться. Лунные и солнечные. Голубые, золотистые, зелёные и даже парочка душещипательно розовых. Я закрыл глаза и стал порхать вместе с ними.

**** ****

Она исчезла утром. В этот раз с балкона я выглядывать не стал. Зато отсутствие гермионовой сумки меня напугало. Rara avis — что же ты со мной делаешь? Одно было в плюс — дорогу я теперь знал точно. Привет, пирамидки.

Тени исчезли ровно в полдень.

**** ****

— Привет. А как иначе? Конечно. Ты догадался опять сюда прийти. Слава Богу! Я и не сомневалась. Пошли. Со всем этим надо что-то делать.

Точно. Расс-троилась. Я обернулся, взял её за талию и поцеловал. Где-то через минуту она снова получила возможность говорить и тут же спросила:

— Скажи честно — ты меня какой раз видишь?

— Третий.

— Ну наконец-то всё правильно случилось. Совпали.

Я с огромным интересом ждал продолжения.

— Как ты думаешь, это будет приличным, если я дам тебе что-нибудь мне помочь?

— Э-э…, — не понял я.

— Тяжело. — Она чуть приподняла плечи, и я обнаружил, что через одно плечо перекинут ремень от всё той же самой бродяжьей сумки, а через другое — некий предмет прямоугольной формы на лямке.

— Мольберт. Можешь понести — заодно и подружитесь.

…

Подружитесь…? Ладно, подробности потом. Потом. Продолжение было уже в квартире — по дороге мне хватало просто глядеть на Анну. Контролировать наличие. На всякий случай. Ну и… Я столько с утра нервов довёл до психического срыва, опасаясь, будто в этот раз она не появится, — и для начала мне хватило уже просто самого факта, что Анна рядом. Я крепко взял её за руку и повёл домой. Она, кстати, тоже всё время на меня смотрела — хотя вроде я повода потеряться ни разу ещё не давал. Повезло — мы ни разу не споткнулись. Пришли. Сумку она бросила в прихожей, в зале свалилась на диван и с наслаждением потянулась:

— Ой, как хорошо… Наконец-то я до тебя добралась…

Добралась…

— Хочешь чаю? Или кофе?

— Чаю. И печенек. У нас же есть?

Печеньки у нас были. После второго похода в магазин с Анной у меня был набор продуктов на все случаи жизни. И мы стали пить чай. С расстановкой, с душой.

— Скажи-мне-только-честно. Я толстая?

Я с плохо скрываемым критическим удовольствием подробно оглядел её фигуру. — Как тебе сказать… По-моему…, в общем, не знаю, как оно с позиций haute couture, но в плане математики в гильбертово пространство ты вписываешься идеально.

— Спасибо. Значит, печенья можно ещё.

…

Вот. Я ещё в школе друзьям — оболтусам говорил, что знание математики в реальной жизни просто-таки обязательно. Особенно юношам. Фигура у неё и впрямь идеальная. И, думаю, у меня исключительная сила воли — я дотерпел со своими вопросами до самого конца чаепития.

…

— А теперь рассказывай. Насчёт добралась. Дорога была длинной?

— Да нет. Мы же где-то не очень далеко друг от друга живём, я думаю. Наверно. Но всё равно. Неизвестно, как там в другой раз… И мне потому надо тебе очень много рассказать про меня. Ты ничего странного в наших встречах не замечал? Конечно, замечал. Я же тебя во время второй, если от тебя считать, встречи не узнала. А в первую говорила с тобой как будто мы с тобой уже. Значит, замечал. То есть…

Я встрял, — да. У тебя амнезия. Ретроградная или диссоциативная.

Она поглядела на меня с иронией:

— Ой, нет…, ой, какой ты у нас прямолинейный… С этим надо что-то делать.

— Хорошо. Следующий вариант — тебя две. Или… три?

Анна ещё раз поглядела на меня — на этот раз уже без иронии. Внимательно — как врач. И даже, по-моему, принюхалась (это у женщин нормально — хеморецепторы-то у них более развиты: атавизм, наследие обезьяньих предков) и решительно кивнула:

— Понятно. Синдром Капгра. Но не переживай — это лечится.

— Ага. Синдром кувады, — обиделся я.

Она улыбнулась.

— О-о…, это было бы интересно. Но пока не с чего. И…, в принципе, может, ты в чём-то и прав… В общем, наверно…, как считать. Две, три… Скорее, самым точным ответом будет, что меня бесконечность. Но, понимаешь, дело в том, что и тебя — тоже. Но даже не сомневайся — с тобой конкретным здесь-сейчас все три раза была я одна здесь-сейчас.

Ах ты ж! Прям Anna Perenna — Бесконечная Анна, то есть.

— Что ж. Любопытный концепт Мультиверса. И что-то похожее на нечёткую логику Лотфи Заде, не находишь?

Она почесала нос… — Что меня в тебе восхищает — это эрудиция.

Чёрт, как можно было устоять после такого комплимента? Тем более, Луна днём не подглядывает.

**** ****

Она лежала на постели перпендикулярно мне, голова её лежала у меня на животе. Она рассказывала свою историю, и со слов Анны выходило, что она способна перемещаться в пространстве при помощи зеркал…

— Я странно отражаюсь в них… А иногда они отражают меня совсем в другое место — вот как во всей этой нашей истории… Нет, думаю, начиналось всё как у всех — с младенческой stade du miroir. Стадии зеркала. Только на ней все обычно и останавливаются, а у меня оно поехало куда-то дальше — после того как я стала узнавать себя в зеркале, начала замечать и всякие мелкие несоответствия в окружающем мире там — за стеклом. Как будто с той стороны мир другой, нет, почти такой же, но — чуть-чуть отличающийся. А я — одновременно с обеих сторон, и вечно путалась, в какую сторону идти, чтобы правильно от зеркала отвернуться. Я тогда не понимала, что просто гляжу в обратную сторону, внутрь себя. И ещё долгое время считала, что и все так видят. Но потом…, знаешь, стало случаться, что я время от времени теряла своё отражение в зеркале. Глянешь — а там тю-тю.

— О-па. Ты вампир?

— Вряд ли. Я вообще вегетарианка. Нет, думаю, дело в угле отражения. Анаморфоз. Смотрю прямо — а отражаюсь наискось.

— Ага. В Косой переулок.

— Нет, из переулка не смотрела. Не догадалась как-то. И…, насчёт откуда видно, не знаю, но, думаю, причины не внешние, просто что-то сместилось во мне изнутри — в моей внутренней физике. Во взгляде. Перекосилось, ага, скажи, что я косая, да. Подозреваю даже, знаю, с чего так всё так наискось пошло.

— Так…

— Однажды я разбила зеркало. А ведь мама мне говорила — плохая примета.

— Ну…, знаешь… Примета. Ерунда всё это.

— Может быть. Но с того момента, похоже, и отражение стало прятаться. А ты никогда не видел в зеркале перевёрнутое отражение себя?

— Вряд ли. Я вообще пью мало.

— А незеркального себя? Понимаешь, о чём я? Когда как будто ты не отражение, а точно такой же — только лицом к тебе: левую руку поднял — и он — левую?

— Нет. Клянусь. Наркотики — тоже нет.

— Это хорошо. Я так и предполагала. Ты — положительный.

— Это так ты моим словам веришь?

— И словам тоже, но нет — глазам.

— Читал, что глаза всегда одинаковые, это мимические морщины выдают эмоциональное состояние.

— Глупости. Кто писал, просто правильно видеть не умеет. Слепой. Глаза — зеркало, повёрнутое внутрь человека. И нужно всего лишь в это зеркало суметь заглянуть.

— Ну…, с точки зрения анатомии как-то так. Правда. Клетки глаз и в самом деле вовнутрь повёрнуты — чтобы в хрусталик глядеть.

— Вот видишь! Горе-учёные. Или ты мне не веришь? Нет, скажи?

Я задумался, потом твёрдо ответил, — верю.

…

Я — верю? Да. Потому что знание и вера — вроде того, как разные полушария у мозга. Знаю я — одно, верю — в другое. Я спросил сам себя: правильно? Внутренний логик согласно кивнул. Да. Я был искренен. История её фантастическая — или сумасшедшая, но вера — слишком объёмная вещь, чтобы оставлять в мозгу для логики даже щёлку. К тому же мне просто было комфортно ощущать себя в её невероятном зеркальном мире. Да и фантастику я люблю. И пока внутренний умник копил информацию, фантазёр с превеликим удовольствием соучаствовал в невероятной истории.

…

И вместо того, чтобы искать нормальные житейские объяснения всем этим событиям, фантазёр полез в совсем несусветные дебри.

Эффект Казимира? Может, в отношении субъектов он тоже действует? Только здесь притягиваются не сами зеркала, а отражения? Две квантово спутанные Анны одновременно подходят к двум зеркалам, одновременно заглядывают в них — и… Ну и бред, брат. Квантово спутанные Анны. Ага. Ладно, проехали.

В общем, после того как она стала терять своё отражение, у неё стали случаться ещё и перемещения — через зеркала: глянет, к примеру, в зеркало в прихожей дома — а там отражается обстановка совсем другого места. Обернётся — и точно — она уже в этом самом месте и оказалась. К счастью, несколько раз всего в детстве и всё в места, что неподалёку и знакомые — но пугалась страшно. А один раз зимой — когда вдруг вместо дома очутилась в фойе школы, где училась, — причём без верхней одежды, и вовсе вышел небольшой скандал.

…

— А у тебя в ванной зеркало есть?

— Ну конечно. А как же. Какой ещё вариант может прийти в голову мужчине в первую очередь? Естественно, пикантный. Да, я зеркало всегда полотенцем завешиваю. Я вообще в зеркала стараюсь не глядеться — разве ты не заметил?

— Вот ещё. На такие мелочи. Нет, конечно.

Я придирчиво рассмотрел её лицо.

— Слушай, а ты красишься?

— Надо же. Наконец-то на меня обратили внимание. Бывает, но не всегда.

— Да я весь внимание! Я весь тебя слушаю, но всё ещё ни черта не понимаю.

— Ладно, тогда опять слушай дальше…

Она научилась жить со своим странным даром. В зеркала — только по необходимости, а если необходимость возникла — взглядом рассеянным, неконцентрированным… Даже в парикмахерской. Макияж — по минимуму. В круге общения считалось, стиль у неё такой — не косметический. Эмансипация, то есть.

— Я вообще за модой не гоняюсь, — гордо заявила она.

— Да ладно тебе. Одеваешься-то ты вполне современно.

— Ну, знаешь, то проблема не моя, а современности — разве я виновата, что её стиль совпадает с моим?

…

А ещё она стала со временем замечать, что с зеркалами не у неё одной проблемы — будто и с некоторыми людьми нечто похожее происходит. Но — проще: они просто меняются местами со своими отражениями. Если со стороны смотреть, то как в кино — как будто кадр с кадром неровно склеили — сместили фазу. А люди…? Люди — ничего. Даже не замечают. С женщинами чаще. Даже в основном с ними. Как она выразилась, у женщин проницательность выше. В смысле, проницательная способность. А может, просто потому что чаще в зеркала глядят. А может, взгляд такой — женский. Но и с мужчинами — тоже. Вроде бы.

…

— В общем, похоже на как в книжках серии La Passe-miroir.

— По форме — пожалуй, но содержание другое.

— Так, ладно. Тогда ответь. Ты — та, которая здесь со мной. Ты из одной реальности со мной — вот этим?

— А кто его знает. Я тебе что, интерферометр Юнга? На саму из себя со стороны не посмотришь.

Ах ты ж! Она про интерферометр Юнга знает.

— Пузырьковая камера, ага. Но…, знаешь, может, и у всех с этими зеркалами точно так же. Ну, может, не так далеко как я, но всё же. Вот с тобой бывало — точно помнишь, что положил вещь в какое-то определённое место, а найти не можешь? А потом совсем в другом — вовсе неожиданном — раз — а она — там? — Она внимательно заглянула в мои глаза.

— Бывало, конечно. У всех память дырявая. Даже я могу какие-то мелочи из памяти выпустить.

— Во! Ты тоже. Только никакая это не память, а зеркальный переход. А ещё дежавю.

— Дежавю — что? Тоже переход?

— Не совсем. Не ты сам переходишь, а когда в тебе две реальности на момент пересекаются.

— Хочешь сказать, что и случаи ложной памяти имеют ту же природу?

— Наверняка! И эффект Манделы вовсе никакой не эффект, а подтверждение. Память помнит всё правильно — просто то, что она помнит, произошло с человеком в одной реальности, — а он в это время перешёл во вторую, где события разворачивались по-другому как-то чуть-чуть. А сколько необъяснимых фактов исчезновений людей — и наоборот, находок? И прочих странных. Всё оно отсюда. Точнее, оттуда.

— Ага, Дело о свинцовых масках, Дело «Тамам Шуд», Дело Питера Бергманна, Тайна женщины из Исдален, Загадка Дома листьев, Исчезновение Фредерика Валентича…

— И Рукопись Войнича — тоже. И тайна перевала Дятлова. И исчезновение ведьм Кастанеды.

— Ага. Тебе в детективы надо, может, заодно и до сих пор не раскрытые убийства Элизы Лэм с Лорой Палмер расследуешь.

— Ага… Значит, говоришь, дырявая память…? — И она заинтересованно на меня поглядела.

…

А я задумался… Не знаю, с какого боку в этом ряду Рукопись Войнича, но кое-что… К примеру, Тайна перевала Дятлова, Бермудский треугольник, Тунгусский метеорит? Ну…, ладно, в отношении этих феноменов не уверен, но Некоторые Неуместные Артефакты… Антикитерский механизм, к примеру, вполне можно было бы подверстать. И карту Пири-рейса… Э-э…, Туринскую плащаницу, а…? Да, пожалуй, кое-какие Quidam Inconvenienter Artificia вполне можно было бы перевести в разряд ординарных. Кстати! Тот нашумевший случай массового помешательства — когда в заброшенной деревушке Ong’s Hat вдруг ни с того ни с сего объявилась компания сумасшедших, дружно утверждавших, будто они якобы физики из Принстона, и к нам из параллельного мира перенеслись? Может, зря их в психушке столько времени держали? Эх, бедняга Матени… Я задумался ещё глубже.

Нет, ничего не имею против такого зеркального мира — гипотеза как гипотеза — плохо в ней только то, что она сразу всё объясняет. Примерно так же, как существование Бога. Хотя, нет. Говорить о существовании в отношении Бога кощунство, наверное, даже с точки зрения религии.

…

— Нет, ничего не имею против, но когда на все тайны мира есть один ключ, как-то не верится.

— Не-ет, дверей много и ключи везде разные — а вот отмычка одна.

— Ну да, ну да.

— Эх, ты… А говорил, веришь…

— Да верю я! Признавайся давай. Каким боком в твоих зеркалах наши встречи отразились?

— Во… А ты разве ещё не понял?

— Нет, то, что я тебя все три раза в ювелирной витрине увидел, да — вписывается в концепцию, но то, почему ты меня во второй раз не узнала? Это как?

— А. Да, тут вообще беда. Меня в этом месте саму пугает. — Она повернула голову и строго посмотрела на меня. — Всё ты виноват.

Отлично! Не знаю, как другие на такие утверждения реагируют, а я ободрился — если дело и точно во мне, значит, обязательно появится и логика. — Во мне, значит, говоришь…

— Ну да. Ты ведь меня в первый же день к себе домой утащил. Опомниться не дал! Как я поддалась? С первым встречным! Сама в шоке.

— Ни фига. Это ты меня в первый раз утащила. Хоть у меня и без шока обошлось.

— Да в том-то и дело — моя первая встреча с тобой для тебя второй была, а твоя первая встреча — второй для меня. Причём в мою первую встречу я свою собственную сумку у тебя дома обнаружила — в прихожей. Твоей. Хотя только что её у себя в прихожей оставила. А в сумке, которая у тебя, — записка моим собственным почерком — «не забудь сумку».

— Ага. Помню, да. Типа рекурсивный акроним.

— Он. Рекурсивный. То есть выходит, что в этот раз меня не только через пространство забросило, но и кверх ногами во времени.

…

Кверх…, ну-ну. Прям Фосфорическая женщина. Я сопоставил… Да, если допустить, что фантастике есть место в реальной жизни, то в этой версии всё складывается — и странное поведение Анны становится вполне себе логичным. Правда, принцип самосогласованности Новикова летит к чертям, но зато вполне встраивается в B-теорию времени Мак-Таггарта. Наверно…, э-э… То есть, как и положено любому факту, дуально и одновременно и вписывается и не вписывается в современные научные концепции. Очень хорошо — вот если бы вписывался полностью, сразу же возникли подозрения в подлоге. Закон жизни — истинная правда (и это не плеоназм — речь идёт о правде научной, а не житейской) обязана быть противоречивой. М-да… И слегка врать… В общем, эпистемологический анархизм рулит. И… И научная фантастика. Ну и…, да, ничем не фантастичней какого-нибудь Куба Земекиса. И ничуть не сказочней Маховика времени… Гипотезу о защищённости хронологии, правда, жалко, но…

…

— И тут я сообразила, что была здесь раньше. У тебя — прямо вот тут. Сумка моя… Записка в ней. Потом кое-что намёками, что-то ты сам рассказал… И всё…, попала девушка… Выбора мне уже не было, я поняла, что на следующий день окажусь у тебя снова. — Она повинно повесила голову.

— Так. Стоп. На следующий день по твоему счётчику — это сегодня. То есть сегодняшняя ты должна быть в моём позавчера. Не сходится.

— Сходится-сходится. Я сама сначала ничего понять не могла, но потом проанализировала.

— Ух ты!

— Да. И у меня всё сошлось. Сначала, то есть в свой день первый я попала в будущее, то есть к тебе в завтра. В твой день второй. Раз.

— Раз. А наутро пропала.

— Никуда я не пропала, а просто переместилась обратно к себе — и судя по тому, что там ни сумки, ни мольберта не оказалось, значит, без путешествий во времени обошлось. То есть, параллельно. То есть, как я тогда поняла, получается, потом когда-то раньше во времени я не только сумку, но ещё и мольберт с собой взяла. Возьму. Потом — в прошлом.

— Так сумку же ты с собой прихватила.

— Да не прихватила, а хотела с утра за булочками сбегать.

— И сбегала, да?

Анна смущённо глянула на меня.

— Бес попутал. В зеркало мельком глянула перед выходом.

— Красота требует жертв.

— Да. Хотелось быть красивой — у меня ведь к тому времени парень появился.

— Какой это парень…?

— Ты. Ты — парень. Вот ты меня и попутал.

— То есть я — тот самый бес. Да…

— Что мне в тебе нравится — это безупречная логика. Так вот. А сумка та была совсем не та. Точнее, та, но не… — Анна замолчала и озадаченно посмотрела на меня, — эта…

— Я понял. Ты изначально без сумки ко мне заявилась.

— Не заявилась, а явилась.

— Э-э…, хорошо. Принимается. Это ближе к действительности.

— Ага. В общем, я у себя на квартире оказалась. Передохнула и…

— И…?

— Ну, я же понимала, что ты где-то там в витрину глядишь — тоже в зеркало заглянула. И вот тут как раз попала уже к тебе в прошлое. В твой самый день первый. Уже с сумкой. Два.

— Два.

— Но тут я уже во всеоружии была — и тут же взяла тебя в оборот.

— О…, не вспоминай о той позорной капитуляции…

— Что ты! Очень даже милая капитуляция получилась. В общем, наутро я в зеркало уже специально посмотрела — чтобы место себе… — Она снова замолчала, посмотрела в потолок, что-то там посчитала… — Себе самой позавчерашней освободить. Три.

— Та-ак… А сумку почему оставила?

— А что бы тогда меня-позавчерашнюю убедило, что я здесь уже была?

— Логично. Да. Иначе хронопарадокс какой-нибудь мог получиться. Нам рискованные эксперименты ни к чему. — Я уже окончательно погрузился в сеттинг и даже перестал чувствовать, что подыгрываю, полностью войдя в роль.

— Вот. И очутилась опять у себя.

— А в каком времени на этот раз?

— А я как-то… Сначала, по-моему, параллельно… Попила чаю…, мысли в порядок привела… Глянула в зеркало — ты ещё шляешься где-то… А я… По-моему, опять сместилась. Не в пространстве — во времени только. Вроде как назад. Подозреваю, туда, откуда в самый первый раз пропала. Потому что там сумка моя родная на месте была. Ну и… взяла в одну руку сумку, в другую мольберт и…

— И…?

— И оказалась здесь. И сейчас.

— М-да… «В Институте Времени идёт расследование»… — И у меня в голове нарисовался граф перемещений Анны во времени. Какой-то прям амплитуэдр получился… — Крутой, однако, хроноклазм. Гостья из будущего, значит… Или уже из прошлого? А…? Как ты там говорила…, всё страньше и страньше…?

— Это не я. Это Алиса.

— Знакомая?

— Вот чудик. Кэрролл.

— Ладно. Кэрролл твоя, может, и чудик, но…

— Ты виноват. И я, конечно. Ты меня в первую встречу запутал, я — тебя в твою первую. И мы окончательно спутались. Наши струны узлом завязались, понимаешь?

Про то, что она-то запутала меня специально, Анна забыла. Видать.

— Запутались, говоришь?

— Ага. Струны.

— Струны?

— Ну да. Ты не точка в пространстве, а струна в бесконечных вселенных.

— Струна? В бесконечных?

— Ладно-ладно, расскажу. Гипотеза. Моя. Теорию Эверетта ты знаешь. Ещё бы?

— Ещё бы. Толковый тип.

— Эверетт? Ну…, да, для мужчины идейка неглупая. Примитивно, конечно, не так всё просто, но на первое приближение пойдёт. Вот только все его раздвояющиеся Вселенные связь между размножающимися людьми не рвут, а наоборот — умножают и ещё растягивают как бы — и человек в результате всё больше и больше удлиняется — как бы струной, да? Ниткой…, живой. Мир так и соткан. Ткань Вселенной на эти наши живые нитки. Звучащая ткань — потому что струны.

И если в одной из вселенных с тобой случается какой-нибудь случайный одиночный всплеск, то влияет он на всю струну — волны по ней идут во все стороны, вибрация. То, что мы под судьбой подразумеваем, удачей, случаем — всё оно связано и рождено самим же тобой — соседним или где-то там, в невообразимо далёком далеке — но твоём всё же. Собственном, понимаешь? Оно у тебя где-то там произошло как естественное развитие сюжета, а здесь — ничем не объяснимой случайностью кажется.

Ты един и бесконечен, пусть и не осознаёшь. В эвереттовой версии каждый твой выбор создаёт новую развилку, порождающую две разные Вселенные с двумя разными тебя, но на самом деле и Вселенная остаётся общей, и ты — просто вас с Вселенной становится больше.

— В два раза?

— А вот не скажу. Здесь, по-моему, математика не работает.

— Шире. — Я пропустил кощунственную ересь про математику мимо ушей.

— Полней.

— Понятно. Расширение Вселенной — и вот она, падла, оказывается, какая — эта движущая его тёмная энергия. Фазовое пространство имени тебя. В таком пространстве два состояния системы, где переставлены одинаковые кванты, изоморфны. То есть тождественны. У Бозе, по-моему…

— О! Какой ты умный. Сразу всё объяснил. Только не тёмная, а как раз наоборот — светлая. В общем, понимаешь…

…

Нет. Не знаю как насчёт насчёт звучащих струн, я бы другую метафору применил — с электроном. Когда у того координату или импульс хотят измерить. А зеркало здесь — тот фотон, который ударяет в электрон в момент измерения, сбивая его на другую орбиту. Хотя…

…

— Эй…? Понимаешь? — вывела она меня из состояния инфинитива.

Но тут на меня снизошло…

— Знаешь, а ведь как по мне, так твоим раскладом вот этим у нас такая как бы макромировая квантовая Grande unification напрашивается: ведь вполне себе складненько выходит, что Гипотеза множественности миров Копенгагенскую интерпретацию вовсе не отрицает. Наоборот: одна с другой в очень даже дружном прелюбодеянии сожительствуют, порождая в результате сего непорочного греха как раз нас таких вот бесстыжих: зримо корпускулярных и одухотворённо материальных. Ведь если согласиться с твоей экстраполяцией мира, что человек есть волна, выходит что наше нынешнее материальное без вариантов корпускулярное непотребство может являться как раз-таки результатом какого-нибудь акта наблюдения.

— Какого-нибудь…? Ага… А… чьего? Бога…? — Как бы спросила Анна и насмешливо прищурила глаза, напрашиваясь на ответную контратаку.

— Ох…, ну, зачем сразу?! Тогда уж Вселенная — всё как-то получше звучит, — совершил я хитрый манёвр.

— Вселенная…? Ну, а почему бы и…? Феминитивы нынче приветствуются, — победительно кивнула она.

— А…? Да…? Да. Ладно. Понимаю. Вся твоя маскировка под девочку-я-люблю-когда-красиво-и-творческий-беспорядок — к чёрту. Кое-что как минимум из современной физики ты знаешь. Хоть и очень как-то по-своему особому интерпретируешь.

— Вот ещё. Маскируюсь. Скажешь тоже. Я тебе что? Тельце Барра какое-то? И не путай форму с содержанием. А интерпретирую…? Не знаю. Просто у меня к познанию мира подход другой. Не Ян, а Инь, не плюс, а минус. Не тыкать своим инструментом без разбору в каждый исследуемый объект, как у тебя, а делать частью себя и воспринимать его изнутри. И самой становиться им. Не исследовать, а чувствовать. И вообще у меня нет точки зрения, только кругозор.

— Хвастунишка. А горизонт событий не мешает?

— Бывает. Но сейчас, когда у меня с временем такие странные отношения возникли…

— Кругозор, значит… Да. Вот только подход твой, конечно, не совсем наука. Совсем не. Это, скорее, что-то из области искусства. Области чувств.

— Не наука? Ещё бы. Да. В современном её состоянии. Я…, я не знаю…, это не противоположно, а перпендикулярно… А может, просто следующий после науки этап — вместо физики метафизика. Искусство тоже инструмент познания мира. И где-то, может, и опережающий науку в методах. Понимаешь же? Познавать мир через рифму. Вот… Как сейчас чувствую я, наши струны с тобой как раз и срифмовались. То, что я тебе про струны рассказывала — только вернее будет, что они не спутались, а сонастроились и стали звучать в унисон. Между собой и во времени.

…

Маятники. Если их на одну платформу поставить, а потом каждый качнуть — хоть как в вразнобой, то всё равно они рано или поздно синхронизируются. Научный факт. Что ж…

— Ладно. Интересно только… Только в одном варианте вселенной?

— Ой, нет. Во всех разом. Струной. Говорю же — чувствую. Звучит так. Только теперь я не уверена, что и ты-который-здесь-сейчас остался в своей собственной первоначальной вселенной. Это я тебя сбила.

— Ну нет. В ком — в ком, но в себе я на все сто.

— А ты повнимательней приглядись. Вокруг. Может, изменилось что, а может, потерялось, хотя вроде на виду должно быть?

— Нет. Я всегда всё помню.

— Ну и ладно. Может, я ошибаюсь. Может, ошибаюсь я.

Эх… Да…, одно из двух: моя девушка — контрамот. Или сумасшедшая. Отличный выбор!

— Ладно. Вернёмся к началу. Твоему. Как ты в свой первый раз меня увидела?

— Глянула в зеркало — а там твой взгляд. Ищущий. Именно меня ищущий. Аж насквозь пронзил. Вот я прям со всего маху и сиганула.

— Ага. Так. Верно — для меня это был второй раз, и я искал именно тебя.

— Вот.

— А второй — который первый для меня?

— Ну, второй проще — я же уже знала, где тебя искать. И точно, смотрю — стоит такой, потерянный какой-то.

— Ненайденный, точнее.

— Вот. Но в этот раз я уже на стрёме была и даже сумку заранее на плечо повесила. Знала, что мне вчерашней понадобится. Или понадобилась…?

…

А потом… Потом обнаружилось вдруг, что мы с ней ещё и в разных городах живём. Что с глазами у этих женщин? От меня до её Ташлинска без малого с гаком пять с половиной тыщ кэмэ. И пять часов во времени разницы. Да мы даже на разных литосферных плитах живём! Уж это-то, а…? А она, оказывается, и внимания не обратила. Как? Спрашиваю. На меня глядела, отвечает. Ну…, польстила, да. Наверняка. Но…, душу приятно так пригрело. Как подснежник весенним солнцем.

Да нет, в принципе, ничего удивительного — мы же никуда из моего квартала и не выходили. А поблизости никаких архитектурных излишеств — ни Нотр-Дам, ни Кёльнского собора, ни Саграда Фамилия. Ординарного Гугенхайма — и того. До старого города от моей квартиры далеко. Это там классицизм, ампир, модерн, ар-деко и прочий бозар. С конструктивизмом поверх. А здесь… Жилые кварталы. Дома. Современные. Они по большому счёту везде какие-то одинаковые и стандартные. Вот ей и казалось, что я где-то неподалёку от неё обитаюсь, а не за тыщи километров. Хотя уверен — лично я бы на смену часовых поясов точно внимание обратил.

…

— Слушай, и правда… А я думаю, что это время так быстро бежит — вроде утро только — а ты меня уже обедать зовёшь.

— Стоп. Это ты первым делом меня насчёт обеда каждый раз спрашиваешь.

— Нет, ну я-то естественно. Обед же уже. Я ведь каждый раз даже позавтракать ни разу не успела.

Ну…, наверное, это можно считать логичным?

А… когда между нами разверзлась географическая пропасть, то… я скромно так невзначай поинтересовался, какой сейчас у неё год на дворе… Ф-фу… — нет, к счастью, эпохально мы совпали — с точностью до года, месяца и дня. Понятно, не считая тех предыдущих скачков во времени. Я проверил по её часам — вышло, что если и есть рассинхрон, то небольшой — до секунды. А может, и жаль. Исследовать гетерохронию на практике было бы очень любопытно.

…

— Нет, я верю тебе, даже и не думай, формально всё вроде объясняется, но… если оно так и было, современная научная парадигма получается коту под хвост. Даже хуже. Кошке Шрёдингера.

— Жаль. Но я здесь ни при чём. Это же ты виноват.

— А. Ну да. Точно.

— И…, вообще. Не жаль нисколечки. Запомните, «духовный уровень человека определяется тем, как человек понимает кошку». И это даже не мои слова, их другой умный человек сказал. А эта ваша наука…? Не жаль вообще. Вот что там у вас насчёт той самой бедной всеми замученной кошки Шрёдингера которая? Ведь фигня! Откуда в вас такой вопиющий антропоцентризм?! Вопияющий? А вдруг наоборот всё? Может, это не кошка в раздвоенном состоянии, а сам наблюдатель раздвояется, когда ящик открывает? Ой, мальчики, вы уж поосторожней как-то — у неё-то девять жизней, а у вас?

— Намекаешь, это не кошка в суперпозиции?

— Ну а как же?! Это же ещё вопрос, у кого право выбора. Просто тот вариант, где учёному кирдык приходит, зафиксировать некому, сам понимаешь…

— Браво! Новое слово в квантовой механике. Интерпретация Анны: квант определяет выбор исследователем средства измерения.

— А вот не надо меня в ваши тёмные делишки впутывать. Вивисекторы! Так и вижу, как к бедной кошечке, кровожадно ухмыляясь, крадётся с окровавленной бритвой Оккама в руке злобный учёный.

Надо же, какая у неё бурная фантазия.

— Скажи ещё, страшнобурная.

— Кстати! У меня в рифму твоей интерпретации стихи есть. Графоманские, правда.

— Читай. Я тебя приму даже таким.

Ну я и прочитал…

Да, сука-наука, во всём ты права!

Всех — препарировала, все ножки — выдергала

А, ну вас.

Я всё же верю, что она жива

и где-то мяукает, кошка Шрёдингера

Науке злобной — заслон баррикад

Белые мыши — Вперёд! На восстание!

Все — Божьи твари

И каждая — Брат

Это основа и суть мироздания

В каждой собаке живёт человек

Чувство прекрасного есть в каждой харе

Русский с китайцем — братья навек

Гусь со свиньёю — до гроба товарищ

Понял природу я с прозой вещей,

прочтя звёздный атлас своей анатомии

Сложив мироздание как из кирпичей —

из краеугольных поэзии томиков:

В каждом предмете внутри — «Да» и «Нет»

Вход есть и выход в каждой из дверей

Мир — относителен, вот мой ответ:

сказка — реальность,

если — поверить.

Есть в каждом выборе выхода — Два

Ну же, давай, открывай свой ящик!

Если решил ты что кошка — мертва,

значит, убийства — Ты — соучастник.

Хватит. В покое оставьте её

Убил — так живою водою сбрызни

Смерти — Нет. Всё это — враньё!

У всякой кошки есть —

Девять жизней

Хватит подопытных мышек крови!

Правда, Наука — какая ж ты Сука

Чтоб ни случилось, ты всё же живи

чёрная кошка.

Ты всё же —

Мяукай!

И…, надо же! Она мне на шею бросилась:

— Я знала! Знала! Ты такой же! Ты её спас! Да здравствуют кошечки!

— Вообще мне в характер больше собаки ближе.

— Самое то! Будем как у тебя в стихах — как кошка с собакой.

М-м…, вообще-то у меня был «гусь со свиньёю», но ладно. В человеческих отношениях научная педантичность далеко не всегда во благо.

**** ****

В таком вот интересном мире она живёт. Нет, правильнее сказать по науке — умвельте, — мир-то у нас вроде всё же общий. Вот тебе и феномен Тарантоги: мгновенные перемещения в пространстве, прыжки во времени — туда-сюда, зеркала как двери…, да…, завидую.

…

— Ой… Действительно, сложно это… Об отражённых явлениях и о законе симметричных событий в параллельных мирах…, — сказала Анна что-то загадочное и вздохнула.

— Думаешь, я что-то понимаю?

— А никто пока ничего не понимает…, — ответила она, а я при этих её словах почему-то испытал приступ того самого дежавю.

— И когда ты подходишь к зеркалу, точно такой же ты…, почти такой же… ты подходишь к тому же самому зеркалу и на той линии — практически во всём совпадающей с этой, … или почти во всём…

Я молчал. Мне оставалось только слушать.

— Мужчины деталей не замечают — в охотничьих их глазах только цель. Слишком сконцентрированы, чтобы замечать, и потому порог чувствительности переступить не могут. Ты думаешь, что видят женщины, когда смотрятся в зеркало? Своё отражение? Нет. Себя — да, но не отражение вовсе, а именно — себя саму, ту самую, точь-в-точь — просто с каким-то неуловимым сдвигом. Не пространственным, не временным, а… внутренним, так…, наверное. Вроде как отличием, но не глазу видным, а каким-то внутренним слухом. Видным — слухом, понимаешь?

Или наоборот, слышным — глазом. Но в отличие от мужчин, у женщин взгляд на себя много придирчивей, к деталям внимательней, нам кажется, что это с нами самими что-то не в порядке — и потому мы сразу начинаем порядок на лице наводить — каждая глядя на собственную себя параллельно в обеих параллельностях.

Нет, это-то понятно, у женщин апертурная диафрагма совсем по-другому настроена — сколько раз я такую особенность в их взглядах замечал. Кстати…

— Что-то похожее есть у Рильке. Про то, что зеркала по-разному на мужчин и женщин влияют. Мужчины в них теряют себя, а женщины — находят.

— Ух ты! Похоже. А ещё есть зеркала кривые… Но хуже всего, когда разбитые.

— И сюда же множественные миры Эверетта, — я попытался перевести разговор в привычное околонаучное русло.

— Нет! Карта не есть территория! Неправильно.

Ах, да, Святой Альфред. Это ж не трубка, как я сразу…?

— В общем, ещё раз. Она не множится, она расширяется. Не геометрически, а вероятностно. Духовно, а не физически. Понимаешь?

— Что ж тут понимать, раз это непонимаемо?

— Господи, что тут тебе непонимаемо? Наши внутренние уникальные вселенные, наши индивидуальные мироощущения — они и порождают многомирность.

— Ага. И Новая космогония Лема. В ту же степь. Ага. И виртуальная реальность как та самая многомировая интерпретация. В общем, ерстка, блин. До кучи.

— Они такие многомирные, что здесь не куча, а какой-то другой термин применять надо.

— Уже есть. Фрактал. Направление — бесконечность. То есть уже само по себе существование в природе любого фрактала доказывает (или подтверждает?) истинную бесконечность Вселенной.

— Но зеркала это только начало, потом всё ускоряется. Любой взгляд… Знаешь, с нашими современными технологиями…, селфи всякие… Люди такими неопределёнными становятся… Зыбкими. Не в одной позиции — а туда-сюда. В основном девочки, понятно. А с ними и миры такие все как бы уже колебательные… Но зато всё так связывается! И всё так сильней перепутывается…

— Да, все беды в женщинах. Согласен. И не знаю, как насчёт других миров, но в моём эдакое дрожание в последнее время ощущается очень даже. Сам бы и не заметил, мне оно как-то вполне естественно, наверно, но от старшего поколения слыхал. Как они говорят, стабильность пропала.

— Дрожание…? Оно. Рябь реальности. Как на воде — видел? Когда земля дрожит, вода отвечает. Земля — звучит, вода — показывает.

— Показывает, ага…

— И опять же, зеркала. Никакие это не двери — дело не в них, а в нас. В наших глазах. Мы сами. А зеркала просто инструмент. Да и то лишь попервоначалу. Истинное зеркало — человек. А человек — зеркало кривое, но в том не слабость, а сила — потому как кривизна эта живая. Гибкая. И волнующаяся.

— Скажи ещё, квантовая неопределённость.

— Нет, это уж ты сам теоретическую базу себе подводи. А зеркало лишь помогает размыть координаты взгляду смотрящего в него — и тогда можно перемещаться. Выбирать импульс. И получается, не только в пространстве, но и во времени. Вот и вся ваша квантовая суперпозиция.

— «Пусть душа твоя будет, как зеркало, которое отражает все предметы, все движения и цвета, само оставаясь неподвижным и ясным»? Может, так?

— Нет, наверно, не отсюда. Взгляд — не такое зеркало. И душа неподвижной стать не может.

— Ага, значит, лимбическая система. А говорила — взгляд.

— Так я про то и говорила. Только глядеть не так нужно — не зыркать, а проникнуть глазами… Раствориться в собственном взгляде, увидеть в зеркале себя — именно себя, а не отражение. Понимаешь, о чём я? Внимательно глядеть — это наоборот. Не пялиться, а сквозь.

Я вздохнул. Тяжко.

— Да не умею я проницать.

— Беда… А нужно. Попробуй. Знаешь, интересно так — смотришь на человека, а он мерцать начинает, контур зыбче…, зыбче… А потом не один человек, а двое, трое…, вообще много…, — и вот тебе пожалуйста: твоя квантовая неопределённость в действии.

…

Нет, я не стал намекать насчёт определяющей роли чилийского красного в деле раздвоения всяких контуров, а тупо и невзирая на увещевания Анны, все зеркала в квартире — какие спрятал, какие к стенкам развернул. Чтоб ни щёлки. Ни одного шанса. Я — мужчина. Не надо мне тут из квартиры пузырьковую камеру устраивать. А то ведь с квантами та же фигня, что с написанными словами, которые пока не прочтёшь, смысла никакого не несут — это всего лишь выстроенные в ряд какие-то загогулины. А тут как раз такой случай, когда в книжку лучше вообще не заглядывать. Я-то ладно — неграмотный, а вот Анна…

…

— Ты, главное, в витрины всякие старайся сильно не глазеть, чтоб ненароком не сглазилась.

— Буду стараться, — твёрдо пообещала Анна.

…

А я попробовал совместить собственную картину мира с миром зеркальным… Вот, к примеру, каким боком сюда опыт мадам Ву — не зря же она за него нобелевку получила?

Нет, ну, понятно, что именно слабое — потому что десять в минус восемнадцатой, да? Нет, не понял, а что тебе тут понятного-то? Там, как — в порядке величин некий порог есть, что ли? Между? После минус пятнадцатой? И… если феномен есть в электротрослабой паре, то почему в паре гравитация-сильное похоже не получается? А…? Опять какой-нибудь бозон Хиггса, проказник…? Блин, почему я не физик?

Ладно, тогда само — зеркало? А…, а что, зеркало? Зеркало вервие простое — элементарная всего лишь гиперплоскость. Но… Но вот почему-то в отношении именно слабого взаимодействия оно отражает его как-то не так, не зеркально, а как будто под каким-то углом. Возможно, что и магическим. Магическим, понятное дело, в смысле физическом — как в твистронике. Анаморфоз, короче, некий. Или…, э-э, нет, ароморфоз здесь точно ни при чём. Ладно…

В общем, если гравитационное, электромагнитное и сильное взаимодействия доказывают, что мир зазеркалья физически вполне возможен и дееспособен, слабое взаимодействие, получается, как бы ещё и намекает на то, что он заодно и вроде бы реально существует, причём не где-то там далеко, а в прямой непрерывности с нашим. И к тому же…, э-э…, хотя — нет, не путай каоны с коанами.

…

И я скептически посмотрел на Анну.

— Вот только… Знаешь, во всей этой твоей истории меня смущает вопрос хиральности. Не сходится.

— Ой, мужики! Ой, эта ваша тычинковая психология! Да что ж такое! Все вы одинаковые. Ни о чём кроме своей херальности думать не можете. Что у тебя там не сходится? Мы же уже не раз проверяли — не просто сходится, но и даже стыкуется отлично, — рассмеялась она.

Ох, ну, спасибочки, лорд Кельвин!

— Нет! Нет! Не хе, а хи! Хиральность — отсутствие симметрии! Эксперимент Ву! — От такого чудовищного непонимания я аж заволновался. — Я про закрученность аминокислот. Как при зеркальном переходе быть с нашими L-изомерами? По идее, аминокислоты зеркальных нам людей должны быть R-изомерными, то есть и люди эти зеркальные будут несовместимы с нами — вплоть до противоположной закрученности ДНК. Вот я о чём, — убеждал я Анну в девственности своих мыслей. — Ну вот как в зеркале — ты правую руку поднимаешь, а твой двойник — левую.

Она радовалась ещё больше.

— Да знаю я, что такое хиральность. Пошутила. Думала, да. И придумала. Понимаешь, если пространство зеркального перехода будет иметь форму бутылки Клейна, то и твоей двусмысленной во всех смыслах хиральности никакой не возникнет.

— Клейна бутылки…? Ага. С чилийским красным.

— Он ещё шутит. Так что? Как? Такая гипотеза убеждает тебя, что я хоть и гипотетически, но персонаж всё же не выдуманный, а реальный?

— Да… кто тебя знает…, вечно у тебя — то явишься, то растворишься.

…

Ага. Всё очень стройно и стоит вертикально — вот только… стоит примерно как карандаш на острие идеально заточенного грифеля. Да-а… Но зато жить в мире научной фантастики очень интересно. И хоть была она не совсем научной, я окончательно отложил реальность в сторону и накрыл тряпочкой, чтобы не мозолила. Да, вот вам, мистер Фрэнк, и цилиндр Типлера ваш — он, оказывается, форму бутылки имеет. Любопытно только…, только бутылки Клейна или лист Мёбиуса тоже сработает?

**** ****

Анна что-то напевала, мелодия была как ручей, и звала куда-то мои мысли… Я смотрел на звёзды и думал… К счастью, электрического во мне больше, чем магнетического, и потому любую — и даже самую неживую тему я буду гальванизировать истово и самозабвенно, истово и самозабвенно — пока она у меня в оргазме не забьётся. Ну, или в конвульсиях — с позиций естественнонаучных разница несущественная.

Итак. Думал? Думать в наше время стало проще. Теория относительности и квантовая механика — в отношениях с Анной меня спасает научный образ мышления и то, что живу я в эпоху после постмодерна. То есть — мета. То есть — эпоху метафоры. А эпоха эта не только культурой порождена, а и естествознанием — симбиотично с первой соучастницей преступления против Порядка. Повезло, наука в наше время совсем уже не та Порядочная Дама, а вовсе… Нынче любой учёный муж со своей очередной сногсшибательно-противоречивой гипотезой вполне органично в супружеское ложе к своей науке укладывается — и пора уже говорить не о парадигме научного знания, а синтагме — вроде объединяющей все ереси экуменической церкви. Парадокс: чем точней наука, тем больше гипотез. «Противоречие есть критерий истины», всё так, Herr Hegel.

Ну вот. То, что Анна — сумасшедшая, и то, что она и в самом деле может перемещаться между мирами посредством зеркал — всего лишь единая суперпозиция двух гипотез, пользоваться которыми нужно исходя из ситуации — в какой как удобней лично мне — то есть так, как меньше для мозгов будет конфликтно. Попеременно — то правым, то левым полушарием. К тому же я, к счастью, не профессиональный учёный, и потому научной дисциплиной не связан — как хочу, так и интерпретирую. Мой Мультиплекс.

В принципе, что есть чудо? Как говорил один мой знакомый, «суперпозиция маловероятных событий, и ничего более». К тому же, как в ту же тему вставил своё слово Альбер Камю, «человек это бесконечная возможность». А Адам Замойский дополнил, что «человек это абсолютное несовершенство». Да и сам разум…, что? Разум есть интерференция. Реферирующая интерференция. Куда деваться — куда ни кинь, всё та же рекурсия. Помнится, даже Майорана с Рамануджаном в переписке какую-то похожую гипотезу обсуждали… Жаль, старенькие оба были, не успели обосновать.

Ладно. А что есть реальность? Она усугубляет ещё больше. Шизофреническая парейдолия: реальность есть лишь хаос апорий, случайное соседство которых мы апофенически интерпретируем как логический порядок. Глаза у нас вроде в наличии, а вот видеть мы ещё не научились. Да по большому счёту на той же самой нашей родной планете — вот даже тут прямо — на том же самом месте, где я попираю, так сказать — может существовать ещё чёрт знает сколько цивилизаций — может, даже бесконечно продвинутей много нашей…, но…, но мы не видим их, в упор не видим — точнее, неспособны — неспособны разглядеть. Вот как…, вот как… Вот как, к примеру, нам видится дерево — а это на другом плане вИдения творение некоего великого зодчего…

А что есть мысли…? Они… Именно. В этом мировом бардаке только они и могут выручить. Но разум и его мозг — система взаимообразная и двусторонне-ориентированная, мысли — продукт их вечных любовных разборок. Неправильно здесь то, что почему-то считается, будто именно ты — отец этих неуправляемых чад. Увы, куда деться? Я стал смотреть как внутренний логик занялся анализом их поведения. Так…, кто у нас есть на эту тему?

На тему, кто же она такая — Анна? Моя зеркальная Анна. Если это всё-таки не игра, а всерьёз? Если вторая Анна на самом деле всё позабыла? Или изначально не помнила.

Нет, читал я. Для физиков зеркальная материя тема вполне себе ничего так прикольная. Прямой кандидат на звание той самой пресловутой — материя которая тёмная. А если в целом научный дискурс взять, так идея про зеркальную жизнь ещё, помнится, Луи Пастером выдвигалась. Вроде бы. По крайней мере самое главное его открытие — это хиральные кристаллы как раз.

Ну и в литературе. Как же без неё? У Кларка про перевёрнутого человека — где главный герой в результате эксперимента в буквальном смысле зеркально преображается. И роман Spock Must Die! ещё я читал из серии Star Trek, — где в результате инверсии два Спока появляются, причём зеркальный — антипод начального Спока не только физически, но и духовно. Вот-вот, в Star Trek’е про Mirror Universe вообще много до фига.

Ага… Может, Анна как раз и нагляделась сверх меры?

Ладно, начнём ещё раз. Во-первых, принцип Паули: запрет на то, что человек может быть продублирован. То есть если его скопировали, то это уже два разных человека. У Паули, правда, про кванты речь, но не суть. Ладно, теперь литература.

Достоевский — Двойник. Гофман — Песочный человек, опять Двойник; Андерсен — Тень; Уайльд — Портрет Дориана Грея. Гоголь, да? Нос, Портрет. Гессе и Степной волк. Понятно, Стивенсон со своими Джекилом и Хайдом, породивших всех этих Человеков Пауков и Бэтменов… Нет, что-то всё не то.

«Ах, две души живут в больной груди моей, друг другу чуждые, — и жаждут разделенья»?

Стоп. Образованность иногда явно во вред. Ты ещё сюда какую-нибудь Caledonian Antisyzygy приплети. Тульпу, чтоб ещё нелепей. Будь проще. Самое простое сначала. Тупо — амнезия? Нет. Тупо — не нравится. Как будто кино какое-то. Близняшки? И обе (или вообще — три) — Анны? Врут? Или просто не знают, что с одним парнем встретились? Тоже нет… Логика ни при чём — нутром чую. Ни одна не врала. Одна она — единственная. Тем более, сумка — Анна-бис за свою признала. Ладно. Биполярное расстройство? Я не психиатр, но клиническая картина здесь совсем другая. Ещё версии?

Атака клонов, ага. Таня Маслани прям. Нет, про клоны можно даже не отрабатывать — да и в конце концов, квантовая теорема о запрете клонирования есть даже, хоть она и не о том, но… Всё равно — при нынешнем уровне науки это ещё сказочней, чем сказка. Кстати, сказка. Давай покрутим.

Кого я знаю? Доппельгангер…, нагваль…, нет, нагваль это как фамилиар, тональ…? Тональ — да. Может быть. Как гипотеза. Ещё… деймон, ангел-хранитель, тотем, сэвэн — нет. Не та опера. Ну и? Да ну?! Куда я? К чему эти дебри? Множественные ж умы Билли Миллигана! И… «Три лица Евы»? Да. Нет. Всё. Точно. Принимаем за базовую.

Кстати, было у меня что-то на эту тему рифмованное, правда, про себя самого. Ага.

Я сам себе голова

мерой штучной

себя делю я на два

если скучно

Что мнений мне миллион?

кто ни скажет

нет, счёт один: я и он —

тоже я же

Как в песне жизнь — вечный бой

жизнь хоть плач ты

я вечно спорю со мной

до усрачки

До хрипоты, синевы

мы ж крутые

я сам с собой не на вы

мы на ты я

Пусть говорят, мол, чудак

шизофреник

скажу, нет, брат, всё не так

это тренинг

Напарник пусть мне всему

оппонент, но

я равен мне по уму

стопроцентно

Другим же с нами никак

спорить здраво

один из нас-то — верняк

будет правый

Абсциссой я сам и сам

ординатой

и сам себе килограмм

мер палаты

Виной сих строк крик души

в эйфории

весна — подруга моей ши

зофрении

Да. Может, у неё это ещё дальше зашло? Правда, сейчас не весна. Просто. У кого-то шизофрения. А у меня эйфория. Всё равно.

Итак, моя девушка монстр. Монстр… Нет, чересчур — давай всё же — сумасшедшая. Ага…, это уже лучше. Ладно. Даже хорошо. Не монстр же. И вообще… Может, она просто мультиинструментальная? Как Таш Султана — только в психике.

А Анна в это время напевала…

Vous etes l’horizon et nous sommes la mer

Vous etes les saisons et nous sommes la terre

Vous etes le rivage et moi je suis l’écume…

Ладно. Объявляю водяное перемирие. С сумасшедшими надо как-то…, как-то надо.

У меня тоже песенка есть. Что там Таш пела…?

Welcome to the jungle

Are you gonna dance with me?

Welcome to the jungle

You got to close your eyes and see.

Да, танцевать я с тобой буду, и пойду куда позовёшь — ты только играй на своей дудочке. А вот глаза закрывать не стану — я любопытный. Джунгли всегда интересно.

В общем, буду подыгрывать, а то ещё расстроится. Ну да — и так уже раздвоилась, а если расс-троится, то уже совсем чересчур вразнос пойдёт. Чур меня. И я снова повернулся к Анне. Наука, конечно, хорошо — это как-никак ум, но любой мужчина знает, что в вопросе познания преимущество тактильных ощущений всё-таки неоспоримо. Умом душу не понять — здесь нужна телесная близость. Чувственная.

**** ****

Что интересно, один факт из разряда ранее мной необъяснённых в мире Анны превращался в очень даже ординарное событие. Причём зафиксировал я его намного раньше, чем Анну встретил — так что он вполне мог служить независимым подтверждением всего того, о чём она рассказывала.

Я вспомнил, что когда-то встретил человека, — странного, который утверждал, что раньше наша планета называлась не Земля, а Зембла. А когда стал допытывать у него подробностей, тот рассказал, что прекрасно помнит, будто и в детстве, и когда он подростком был, все вокруг него исключительно так и говорили. Он сам на школьном уроке географии доклад про форму именно Земблы делал. И вдруг как-то услышал новое для себя название — Земля. А когда стал уточнять, оказалось и все вокруг говорят именно так, и ни о какой Зембле не слыхали. Он страшно удивился, он полез в книги…, и оказалось, что это вовсе не розыгрыш. В конце концов он и сам почти убедил себя в некой досадной аберрации собственной памяти. Пока не нашёл в кармане старой школьной куртки заметки к тому самому докладу про Земблу. Помню, интересно мне было, сам пробовал вычислить, откуда в его голове это странное слово засело — перебирал географию, мифологию, литературу вспомнил — а её я немало перечитал… Нет, нигде, ни в одной книге.

Ещё я пробовал уточнить, когда же конкретно всё это случилось, но он понятия не имел — не каждый ведь день про собственную планету люди, если только они не космонавты, между собой разговаривают. Когда первый раз услышал — помнит, — где-то на первом курсе университета, но ведь оно и раньше могло всё случиться?

Тогда я просто отнёс эту историю к категории всяких неуместных артефактов, не имеющих объяснения, а вот сейчас извлёк. Сейчас, если следовать в логике зеркального мира Анны, думаю, я мог бы даже попробовать слегка уточнить временное позиционирование — с какого момента окружающие моего собеседника люди стали говорить не Зембла, а Земля. С одного из тех моментов, когда он, одетый в ту самую школьную куртку, посмотрел на себя в зеркало.

Правда, когда я поведал эту историю Анне, она засомневалась — потому что, сказала, вроде как слышала это слово — и не раз, вроде бы. Вроде как в Амстердаме даже улица такая есть — Nova Zemblastraat. Говорит, гуляла как-то по городу и название прочитала — странным оно ей показалось, вот и запомнила. И ещё вроде бы так сорт каких-то то ли орхидей, то ли хризантем называется — Nova Zembla.

Ну…, не знаю… Всё бы ничего, но при чём здесь Сверхновая…? В общем, отставим пока сии факты на полку по разряду непонятного.

И ещё я задумался о природе человеческих верований. Их истоках. Обо всех этих легендах про войны богов и всякие их волшебные палочки с жезлами. Ведь как легко и их одним скопом пересечением разновременных реальностей объяснить.

…

Хорошую гипотезу придумала Анна, оказывается. Куда там физикам с их теорией великого объединения. Правда, уж очень ненаучную. Я бы даже сказал, легкомысленную.

**** ****

— Вот только не надо легкомысленной притворяться! Ты продуманная — ещё какая.

— Инсинуации!

— А записку помнишь?

— Какую ещё?

— Не забудь сумку, которая.

— Да…, — Вид у Анны стал очень озадаченный.

— Что? Признаёшь?

— Нет… Просто только сейчас сообразила… Это ведь не я записку писала.

— Может, забыла?

— Не может.

— Нет, стоп. А кто тогда?

— А не знаю… Оказия какая-то. Я, когда в первый раз к тебе пришла, её в сумке нашла — она там уже была. Уже написанная… И почерк — мой. Чудеса…

— Да какие чудеса? Ты её для себя потом и написала — чтобы ты ранняя сумку не забыла.

— Когда — потом? Потом я так с этой сумкой и пропутешествовала — сначала к себе домой — параллельно, а следом тут же — в тот самый твой первый день — для меня второй. И сумку с этой самой ненаписанной-написанной запиской у тебя дома оставила… А сама оказалась у себя обратно в самом начале, откуда исчезла первый раз, забрала оттуда сумку, которую сразу не взяла, мольберт ещё — и попала уже к тебе обратно — на третью встречу.

Анна убежала в прихожую. Прибежала с сумкой. Открыла её и продемонстрировала мне:

— Во. Нет записки.

А тут озадачился уже я.

— А где же тогда та сумка? Которая с запиской…?

Анна в ответ только пожала плечами.

— Ай, наверно, где-то между первой и второй встречами болтается.

— Нет, как можно быть такой безответственной! — Я был возмущён до глубины души. Женщины — чрезвычайно несерьёзные создания — у нас на руках кощунствующий хронопарадокс, а она…

Анна внимательно на меня посмотрела… Посмотрела… И спросила, проникновенно заглянув мне в глаза:

— Ты считаешь, всё так серьёзно…?

— Да ты даже не представляешь… Сумка твоя с запиской — закольцевались! Это ведь полный хроноклазм…

— Хорошо, — ответила она, взяла со столика один из своих писчих инструментов, достала какой-то свой листок, забрала сумку и вышла из комнаты. И вернулась, не прошло и минуты.

— Во. Есть записка, — сказала она, протягивая мне сумку.

— Что?

Анна поставила сумку на столик, раскрыла, достала из неё записку и протянула мне.

— Читай.

— «Не забудь взять сумку», — прочитал я.

— Она?

— Ну… Бумага та самая — верже. Текст тоже тот и почерк твой тот самый интересный, но что это меняет? Неужели ты думаешь, что написав записку сейчас, ты устранишь хроноклазм в прошедшем времени?

— Конечно. Тебе чего не хватало? Сумки с запиской? Вот. Вот тебе — и сумка, и записка внутри.

— Но та же записка была в прошлом! А эта — эта в будущем! Точнее, сейчас.

— Правильно, да. И мы тоже — ту записку в прошлом видели, а эту сейчас. Где тут парадокс?

— Но как она в прошлое попала?

— Так я написала.

— Так ты же говорила, что не писала!

— Правильно. Я никогда не вру. Когда говорила, тогда ещё не написала.

— У-у-у…, — только и сказал я.

А она, гордо унося сумку в коридор, сказала:

— Не придирайся. Ерунда. Мы забываем, но пространство — помнит. А у времени протяжённости нет вообще: нет вчера, нет завтра, есть только сейчас. И сейчас, и в прошлом, и в будущем. И больше оно ничем особенным из прочих координат не выделяется — такое же памятливое и благодарное, если что. Правда, и мстительное. Иногда.

…

М-да. Нашлась, значит, записка. Эх…, может, и историю так же переписывают? И, кстати…, а ведь не зря говорится, что рукописи не горят — и даже писсуар Дюшана через сто лет нашли — который сам автор когда-то и выбросил.

И… И потом долго ещё я пытался подвести под всё это хоть какую-то логическую базу, но…, нет. Нет, правда! Ну не спутанность же квантов мне винить?! Человек ведь не квант?! Не — квант. Однозначно. Пространство — помнит? Ну…, гипотетически гравитационные следы отслеживать, думаю, мы когда-нибудь научимся. Но — время? М-м…, в принципе, гравитация на него тоже влияет. Факт. Да. Опять же, если согласиться с Эйнштейном, время как и всё остальное, всего лишь геометрия. Но… Нет. Чёртова ретропричинность. Нет, ни в коем случае! А то получится, что любой горе-историк может под собственную бредовую гипотезу всю мировую историю на голову поставить или в ещё более интересную позицию. А может, так оно и в самом…? Ой, нет-нет! Да… И снова — нет, если с позиций элементарной и чисто житейской логики — то и не придерёшься, но… И опять — нет. Не-ет, Анна тот ещё Кант. Женщины и наука — несовместимы.

Но потом настал вечер…, а потом пришла ночь… Странно, почему-то ночью воинствующая антинаучность Анны меня вообще не интересовала.

**** ****

Первый раз… или как будто родился снова…, я ощутил себя целым — тело стало едино с мозгом и каждая клетка — мной; раскрылась уходящим в бесконечность мировым древом нервная система — я растёкся в ней до самого мелкого её ответвления, до каждого аксона и ганглии, во все сотни миллиардов клеток этой чувствительной волновой системы; я растворился в ней солью и я вобрал её в себя океаном; я стал всеми клетками тела — от самых трогательных и осязательных до жёстких ороговевших клеток ногтей, до утончённых клеток волос — и раздробился миллиардами капелек единого чувства, став каждой такой клеткой, которая вовсе не клетка, а зеркальное отражение всего организма, её голограмма, маленькая галактика — и малостью своей подобна неизмеримости всей метагалактики организма…; и я одновременно и многомиллиардно осознал себя каждой из этих малостей, запечатлив её-их-себя в ясности, что я и есть каждая такая маленькая галактика.

И от одномоментности сотен миллиардов тех запечатлений множественности своих я — я почувствовал себя лёгким и невесомым, перестав ощущать собственный вес, а тело, раньше чётко отграничивавшее себя от окружающего мира, раскрылось навстречу нему цветком — и небо, почувствовав, что там, внизу родился кто-то плоть от плоти её — многомировой Вселенной, взглянуло на меня…, всё ближе, ближе, роднее…, и тут замигали звёзды — радостно, радостно: свой! свой! свой! — то ли призывно, то ли понимающе, и эта азбука Морзе, пусть и непереводимая в слова, была мне сопонятна и сочувственна…, и любима. Звёзд становилось всё больше, больше, и вот уже вокруг меня не безоглядная чернота космической пустыни, а… новогодняя ёлка, праздничный салют, тысячецветная радуга…

Серебро…, лазурь, ультрамарин, кобальт…, кобальт, аметист, фиолет… Багрец, кармин, киноварь! Золото, шафран, оранж…! И… вот она — вершина…: шартрёз…, бирюза…, аквамарин…, изумруд… Всепобеждающий зелёный цвет жизни…

— Кто ты? — спросила меня Вселенная.

— Человек, — ответил я.

А потом Космос взорвался внутри меня. И тогда я наконец понял истинную природу Большого Взрыва.

**** ****

Потом мы лежали, глядя в пока ещё потолок. До цукими было ещё далеко, но… Полная Луна заглядывала в наше окно. Любопытная такая. Анна взяла меня за руку, пальцами переплетясь с моими…, сказала мечтательно…, как будто первую строчку стихотворения.

— Ты помнишь? Нас с тобой, маня на серебро, Ночной Рыбак ловил как рыбок в прозрачных водах сна…?

Я представил себе эту картину…

— Не…, не рыбак, рыбачка. Рыбачка — Соня. — Я улыбнулся. — Здесь так безмерна власть желаний той кто зыбок, Она — ловец, Луна — её блесна…

— Ты помнишь? Нас с тобой, маня на серебро, Рыбачка — Соня удила как рыбок в прозрачных водах сна?

— Из миражей несбывшихся из грёз ночных сплетаясь в сеть ошибки всё тянут в сон материй тёмных где вывернется всё наоборот…

— Но не сдаются две танцующие рыбки…

— Как пара асимптот.

И мы вызывающе одновременно посмотрели на Луну. Луна в ответ на наше буриме обиженно надулась и повернулась обратной стороной. Мы рассмеялись.

— Ладно, божественная подружка, не дуйся! Не блесна! Мы пошутили! — крикнула в ночное небо Анна. А Луна, крутанувшись волчком, кинула в нас целую космическую пригоршню пыли — Анна от неожиданности даже как-то по-девчоночьи пискнула.

— Надо же — рук нет, а кидается, — обрадованно сказала она. И шепнула мне на ухо, — хорошо хоть я ей не сказала, что Луна обыкновенно делается в Гамбурге.

— Хулиганка. А мне убирать. Всю квартиру изгваздала. — Звёздная пыль мерцала и серебрилась в воздухе, оседала на стенах — и те начинали светиться, на полу и потолке — и они как будто растворялись, на волосах Анны — и волосы её стали словно северное сияние… Звёздная пыль тихонько хихикала. Умом она не отличается, да и смех глупый, но…, куда денешься: звёздная пыль — всего лишь радиолярии Космического Океана — побочные последствия катастеризма. Инфлатоны такие как бы. Только одушевлённые. И Aurora Borealis — у неё та же самая природа.

— Ладно. Зато с Луной помирились, — философски ответила Анна. — Спасибо, Соня-Селенка! Ты лучшая художница, чем я! — крикнула она Луне.

Да. Луна снова смотрела в нашу сторону, удовлетворённо оглядывая учинённое безобразие. Анна благожелательно улыбалась ей в ответ. Я размышлял над природой ионизации, сделавшей волшебными стены и невидимыми пол и потолок. Стены, своевольно отхроматированные ночной рыбачкой под свой призрачный спектр, иридизационно светились. Кровать медленно кружилась, а нам с Анной звёздная пыль шептала своими неслышными голосами…

В ночной тиши портной материй тёмных

все кто живые отдают ему поклон

для всех желаний всех мечтой неутолённых

сошьёт он сон

сшивая ткань дорожка лунная

сквозь тьму струится леской

других здесь нет — дорога в ночь одна

и лишь лунатики ловцами жемчуга

ныряют в сон без всплеска

достать пытаясь дна

дно или день — в чём разница? вопрос наивен — где я?

ты то чем кажешься и всё найдёшь во сне

и тот кто раньше утонул подлунно спит

себя в себе жемчужиной лелея

ракушкою на дне

и если за водой пойдёшь, то больше не приснится утро

и душу мучить перестанет кошмарный морок — день

и вот уж в зеркало воды

ты смотришь на себя глазами перламутра

и видишь только тень

блаженных миражей напиток млечный

испей — и спи — и не достать уже тебя беде

и шёпот вкрадчивый что остаётся только то навечно

что пишут по воде…

И пришёл сон. Естественно — потому что мозг тоже дышит, а сон — составная часть этого дыхания: бодрствование — вдох, сон — выдох. И — гипнагогия. Впрочем, гипнагогия — она, по-моему, у нас всегда. Потому что дневная наша явь не просто реальность — это, я подозреваю, тоже какая-то разновиднось всё той же гипнагогии.

**** ****

Она исчезла утром. Я ринулся в коридор: сумка?! Сумка была в прихожей. И мольберт — посреди зала. А Анна — на кухне. И…, нет, ну правда, ну а на фига прям с утра одеваться? Дома же — стесняться некого. Шинковала чего-то там зелёное своё. Кофемашина негромко гудела и что-то даже уже наливала. Уф-ф…

Я тихо-тихо подошёл к Анне сзади и… она не оборачиваясь левой пяткой ткнула меня в левую коленку. Ой!

— Эй?! А для кого машина кофе варила, старалась?

Я понял — мы теперь вместе.

Что же нас подсчитывать,

коль вечность — в знаменателе?

Если нам хотелось, то зачем искать мотивы?

И кружили мы с тобою ночью в этом — общем

коллективном-бессознательном,

На изнанке мира два каприза субъективности

Ты — Земля, и мне искать в тебе сокровища

Я — тебе на Небо в звёзды лестница

Мы с тобою две машины скорых помощей:

Я — твой красный крест,

а ты — мой лунный полумесяц

Свет…

Каноэ-лодочкой ты, я байдаркой…

в тёплой заводи

Мы — в воде, а ноги щиплют серебристые карасики

Вот и встретились, и вместе мы останемся.

Ну, слава Те

бе Господи!

Дотикалися часики

Анне понравилось:

— Слушай, а ты, часом, из источника Иппокрены водичкой не причащаешься? Или scaldamiodr втихаря не попиваешь?

— Scaldamiodr? Боюсь, если тот только, что Один по дороге в Асгард потерял.

— Да ладно прибедняться, Бояне, Велесов внуче. Земля, небо… А ещё есть ветер и огонь… И вода. Впрочем, небо и воду с огнём мы уже попробовали, — ответила мне Анна.

…

А я думал… Это… любовь…? И боялся ответить сам себе… Эх… А ещё говорят, Бог есть любовь… О. Так, отлично — здесь уже проще. Правда, в таких терминах на мой вкус как-то чересчур буквально, слишком в лоб. Поэтики не хватает. Вот как, пожалуй… Просто процесс… Процесс такого пока ещё трансцендентного для нас естественного метаболизма Вселенной: круговорот взаимного приручения одиночеств — субъективных сущностей и вещих вещей друг другом.

И всё же…? Эрос…? Ну, тут-то — да. Тут без экивоков. Но… уже и филия. Правда, не то чтобы знаю, правильнее сказать…, чувствую. Та-ак…, тогда… сторге…? М-м…, как бы и… да. Нет, однозначно — да. Ладно, хорошо, а… агапэ? Агапэ…? Хм…, надо же… Вроде похоже на…, ведь…, пожалуй… Блин! Да какое там, пожалуй?! Конечно. Без вариантов вовсе — и она. Короче, вляпался по уши. Всеми конечностями. Всеми…

И тут в моей голове зазвучал мотив одной песенки Isabelle Geffroy… Только слова были совсем не про спешащих мимо прохожих…

Мы крадёмся по жизни — чужие в ночи,

если хочешь жить, то молчи —

лишь душа шелохнётся, и жди: пуля — дура.

Ведь стрелок — он слепой и стреляет на звук,

слышит всё — даже сердца он стук,

всех достанут они — злые стрелы Амура.

Вот ты снова попал. Да за что?

Раз и так вся душа в решето?

Лица — слепки следами по пыли и сердце навылет.

Ведь Амур — гад слепой, он стреляет на звук,

раз попал — хоть корми тебя с рук,

а потом умираешь от голода, если остыли.

Штопай крылья от сломанных птиц,

верь, раскрашивай оттиски лиц,

зашивайся — что нет, никогда,

и ни с кем ты не станешь.

Расскажи себе: всё сгоряча,

что здоров, что не надо врача —

но, раз белыми нитками сшит, никого не обманешь.

Ведь душа это в небо вулкан,

магме выход один лишь — из ран,

крик души — зов любви

в белый свет сквозь глаза — фумаролы.

А Амур — мудрый он и стреляет на звук,

слышит всё — даже сердца он стук

и не важно ему ни лет наших, ни званий, ни пола.

Выстрел в сердце — Ах! Выстрел в голову — Бах!

И контрольный в пах — Боже, Трах………!

Он не смазал, лежишь ты… —

убитый, счастливый и голый.

И наступили прекрасные дни…

И наступили прекрасные дни. Они были зелёные и золотые. И ночи — лунные и звёздные. И каждый день светило Солнце, а каждую ночь в окно заглядывала полная Луна. Так мы и жили — к западу от Солнца, к востоку от Луны. Но каждое утро я, просыпаясь и в очередной раз обнаружив себя в одиночестве пустой постели, опрометью мчался из спальни: коридор, зал, кухня, ванная… И где-то обязательно её находил. Анну. Мою.

И подойдя сзади, шептал на ухо:

— Ах ты ж, rara avis, сколько можно меня пугать?

— Да какая rara…, просто жаворонок.

Неделя… Тогда я ещё не знал, что у нас впереди ещё целая неделя. Только неделя… Всего.

**** ****

Но…

Лето — это значит, летать

и считать падающие звёзды

так, будто понятия не имеешь,

что они всего лишь метеориты

а потом запускать эти звёзды обратно в небо

и воображать, будто ты поэт

**** ****

С той первой ночи помню, Анна прочитала мне из Ферлингетти — стихотворение «Рецепт счастья в Хабаровске и где угодно».

Помню…

Один большой бульвар, засаженный деревьями,

с одним большим кафе, купающимся в солнце,

и крепким черным кофе в крошечных чашках.

Один, не обязательно очень красивый,

человек, который тебя любит.

Одним прекрасным днём.

Одним прекрасным днём. Да.

А сегодня как время размерности не имеет — оно всегда единомоментно равно нулю и потому бесконечно. Вот именно так мы и пробовали этот рецепт счастья — всё своё бесконечно неизмеримое сегодня. Правда, у меня ещё и человек был очень красивый. И не только днём, но и ночью.

**** ****

«Как попарно когда-то ходили поэты…» Ага, так мы и ходили. Правда, ещё и за ручку даже. Я показывал ей свой — с твёрдой установкой, что теперь он будет наш — город, мы снимали пробы в разных кафе и ресторанчиках… Парки, бульвары, набережная… Солнце и ветер… Ночь и звёзды…

Звёзды… Как-то, глядя на них, Анна сказала, — знаешь, млекопитающие мы вовсе не потому, что так учёные нас назвали. Нет, это про Млечный Путь — потому что мы с него. Память предков.

Время неведомых дорожек и беспечного поиска приключений…

…Время, проводив взглядом последний трамвай, путешествовать в ночь по шпалам через весь город с севера на юг… и обратно…

…А самое прекрасное, это, конечно же, гулять по крышам… Удовольствие, доступное в наш время мало совсем кому, да и забытое напрочь. А ведь единственно верное средство — остаться наедине друг с другом в любом — даже совсем уж муравейном городе… Да, в муравейном — самое то: они все глядят только под ноги…, в поисках добычи…, как бы не споткнуться…

Ещё мы ходили в кино. В настоящий кинотеатр. Мне эта отрасль искусства не особо на вкус была раньше, наиневажнейшей, пожалуй (не считая цирка, правда), а вот Анна просто обожает. Фильм назывался «От заката до рассвета». По роману Амброза Бирса, читал в детстве. Классный роман. «Что касается меня, то я отправляюсь отсюда завтра в неизвестном направлении» — даже первую строчку помню до сих пор. Фильм слабее, понятное дело.

…

А когда мы сидели на берегу, смотря на речные волны, Анна сказала:

— Вот так когда-то и Афродита… Смотрел-смотрел какой-нибудь юный греческий рыбачок на море, тосковал…

— И увидел в отражении на поверхности воды чей-то взгляд?

— Да, наверное, так всё и было…

— Представляю, как он напугался…

— Вот…, все вы, мужики, такие… На них сама любовь смотрит, а они…

…

Приятно просыпаться по утрам каждый раз как будто это день первый. В моём представлении примерно таким и должен быть медовый месяц. Я и считал будто это он. А то, что даже пока и предложения ей не сделал…? Ну…, в свете последних событий время, вполне может быть, никакой роли и не играет. Не вижу никаких препятствий, если и это вот следствие в образе медового месяца рано или поздно породит причину.

А ещё мы разговаривали…

**** ****

Разговаривали…

Рассуждали мы и о зеркалах. Анна — серьёзно. Я — тоже. Весь уйдя в этот её зеркальный мир — как актёр полностью перевоплотившись в героя её же фантастического кино.

— Взгляд — вот что важно. У женщин поле зрения шире, но оно и рассеянней чем у мужчин. Мужчины же смотрят в точку.

— Набычась.

— Ага. Очень похоже. Как будто расстояние до цели высчитывают. А вот у женщин взгляд не прицельный, поэтому им легче перевернуться.

Не понял. Почему — поэтому? Но… Ладно.

— Они как будто сразу все варианты будущего видят. Как будто всегда на перекрёстке всех дорог.

— Понятно. В суперпозиции всегда.

И я на миг отвлёкся, представив себе женщину в суперпозиции… Стоп. Нет. Как-то ненаучно представилось.

— А каково расстояние между соседними параллельностями?

— Никакого. Не корпускула, а волна. Параллельности настолько параллельны, что пересекаются сразу всеми своими точками. Льнут. Притягиваются. И потому хиральность твоя обожаемая не страдает никак. Она здесь вообще не при делах. Не стопка файлов, а ещё одно измерение тебя — третье, если первые два — пространство и время. Твоя глубина наполнения. Море — понимаешь? Ты — море. А по нему — волны.

— Солярис.

— Где-то да.

Ага. Другое дело. Всё понятно. Всё-таки эффект Казимира.

— О! А ещё вот как представить можно, — продолжила, — вот смотри: вот тень. Тень — двумерная проекция нас — трёхмерных. И вот в таком же соотношении ты — вот эти глаза напротив, по отношению к самому себе, воплощённому в своей полной струнно-волновой протяжённости.

— Да…? То есть, как? То есть в этом варианте я как и моя тень тоже всего лишь отражение, не имеющее собственной воли, не способное влиять на реальность и лишь искажённо повторяющее движения хозяина — некоего полноразмерного «Большого Я»?

— Ой, не знаю… Как бы не хотелось, ты прав. Хотя…, может, мы просто пока не всё пока понимаем во взаимоотношениях теней и их хозяев?

Я задумался… Насчёт себя самого и собственных теней… М-да, час от часу… Ладно.

— Ладно, а когда ты переворачиваешься — это случай единичный или ты-вся-своя-струна разом так делаешь?

— Разом, конечно. Волной. И сейчас я-бесконечность с бесконечностью-тобой во всех параллельностях разговариваю.

— Жаль только гипотезу с бутылкой Клейна.

— А что её жалеть?

— Ну…, как…? Красиво. Чилийское красное из бутылки Клейна.

— Фу. Из бутылки. Я из бокала только.

— Всё равно алкоголичка.

— А я настаиваю! Даже Гейзенберг твой согласился: «Первый глоток из стакана естествознания делает атеистом, но на дне стакана ожидает Бог». Да. Как бы ты тут ни злословил, но — in vino veritas!

— А ты уверена, что это именно Гейзенберг, а не какой-нибудь интернет-писака?

— Да я сама, своими ушами, напротив сидела: «Der erste Trunk aus dem Becher der Naturwissenschaft macht atheistisch, aber auf dem Grund des Bechers wartet Gott».

— «И немедленно выпил»…

— Та-ак…, чувствую, ты ко всем своим порокам ещё и атеист…

— Агностик — так точнее будет.

— Гос-па-ди…, с кем я связалась…

— Да. Ведь абсолютно прав Фейербах, хоть он и имел в виду совершенно другое, говоря, что «Не Бог создал человека, а человек создал Бога».

— Ещё и какой-то Фейербах, значит, в вашей банде раскольников…

— Да, агностик. Самая верная позиция. Вот как тебе такой научный подход к теме — самый главный атеист это как раз Бог, поскольку Он однозначно Сам в Себя не верит. Как и Христос — не христианин.

— Нет, ну естественно, что Бог в себя не верит — Он верит в нас!

— Да пойми ты! В науке Бог — совершенно избыточная величина. Ничего личного — чистая прагматика: в научных формулах введение данной константы ничего не добавляет к пониманию устройства мира. И религия…, м-да… Как компенсация нашей внутренней гёделевской неполноты.

— Нет, ну что мне с тобой делать?! Ну вот куда? Куда опять блудливыми своими естествоиспытательскими ручонками?! И брось немедленно этот свой скальпель Оккама! Брось, говорю! Фу, гадость! Острый же — порежешься. Послушай, зачем? Оно тебе надо? Вера или невера в Бога вопрос эстетический, а не научный. Не земля, а небо. Может, твоему Паскалю данная гипотеза и не была нужна, а…

— Лаплас! Это был Лаплас!

— Да все вы там один ладан со своим Фейербахом курите! А я — художница, мне, чтобы картина из деталей в композицию сложилась, без Бога никак. Вот послушай ещё один аспект Бога…, один-товарищ-ты-его-пока-не-знаешь-написал:

Глаза бессильны: каждый день здесь ходит Бог

минуя нас

из никуда в никак

как тень уборщицы слепым размытым силуэтом

невидимой никем ни в том ни в этом

лишь в урне чисто

только в том и знак

— Ну… Смело. Бог и уборщица. Но…, да, вроде чувствую, про что ты.

— А то. Ну а у меня по-другому-хотя-может-быть-и-о-том-же: Бог — Он в картине мира как завершающий штрих. Знаешь ведь — пишешь, пишешь, мазок к мазку… — и вроде всё как задумал, но… А потом — как осенило — и — раз-з-з! Одна деталь, один взмах кистью — и всё заиграло.

— Ага. Вот тут-то ты и попалась. А как же насчёт Бог создал Вселенную? А…? В начале! Бог — он в начале. А ты — завершающий.

— Глупый. Никакого оксиморона. Подсказывать не буду — думай сам.

— Хорошо, буду. Вот только — нет, всё ж-таки зря ты так про науку. Наука — это вам не какие-то там эмпирические фантазии, у неё базис исключительно материалистический. Да… Наука умеет много гитик, знаешь.

— Ой, знаю. Ещё как знаю. Думаешь, крылатая фраза? Фига, карточный фокус. Видела. Вот только учёные твои и не догадываются, что карты, которыми они свои пасьянсы раскладывают, краплёные. Они думают, закон открыли, а то не закон, а всего лишь гитика. Фокус — ля-ля-ля. Апофения. Полная. Парейдолия. И вообще! Ну?! Да о каком таком якобы исключительном материализме науки может идти речь, когда вся она базируется на воинствующе идеалистическом фундаменте абстрактной до полной неумозрительности математики?!

— А-а…! А вот математику не трожь! Ох-х…, нахватались слов, грамотеи гуманитарные. Гитика, значит…

— Да. Гитика — слово, не обозначающее ничего.

— Слово, значит, есть, а…

— Согласна, никакое nomen nudum голым в семантическом поле не останется. Так что уговорил, можно и так. Только в таком анекдотическом варианте науке вообще полная, так сказать…

— Ладно, начёт карт. Хочешь сказать, Эйнштейн был прав, что Бог не играет в кости? Он играет в карты?

— Да ну тебя. Бог тебе не субъект какой-нибудь.

— Дедушка с бородой, ага.

— Альберт, перестаньте указывать Богу, как ему выглядеть! Если надо, будет и дедушкой.

— Ладно, цитата годная, хоть я и не Альберт. Моё имя-то как раз намекает, что мне и с Богом можно накоротке.

— О, мой Бог, я и забыла!

— Но, ладно, оставим Альберта и Нильса, вопрос-то остался. Кто тогда всё же Бог? Объект, что ли?

— Процесс. А карты твоей науке, подозреваю, бог Пан окропил. Святой водичкой.

— Так он же, вроде как, умер? Плутарх же ещё — что умер великий Пан?

— Соврал. Не Плутарх соврал — Фармуз. А Фармузу — Пан. Сам же наверняка слухи и распустил.

— На фига?

— Так мухлёвщик же! По жизни мухлёвщик.

— Мухлёвщик…, ага, знаю я тут одного такого. Одну… Вот только, на мой, в этом случае, правда, не совсем научный взгляд, гитики твои ничем не хуже законов. Потому как если закопаться поглубже в природу вещей, парейдолия — главный инструмент выстраивания порядка из хаоса. Именно с неё всё начинается. Ну, или с апофении, если тебе угодно.

— А ну-ка поясни.

— Фига. Подсказывать не буду — думай сама.

— Ой-ой-ой. Сдачи дал. Драться с девочкой некрасиво.

— Что…? Да здравствует феминизм!

— Ну вот. Наконец-то я переубедила этого сексистского мужлана.

А вот это мне особенно в Анне нравится. Её логика.

Но возмутиться всё равно было нужно:

— Я? Я — сексистский мужлан?! Скажи ещё, гендерный шовинист. Протестую! Ты…, ты…, это как обвинить Адама в беспорядочных половых связях.

— А что? Знаешь, тут многое от Евы зависело. Такие Лилит встречаются, — я не удивлюсь, что и с медведицей в берлоге как рай в шалаше показался бы. Вы с нами поосторожней… Всяко бывает… — Она как-то грустно уставилась в пол, будто вспомнив что-то, и вроде как даже расстроилась. — Да…, бедный Зевс! Разве он знал, похищая Европу, что она его одомашнит и сделает волом?!

…

А вот тут я призадумался и подозрительно посмотрел на Анну… Нет…, нет, не грозит. С ней, скорей, одичаешь.

И — да, в общем-то, понятно, почему, — если завершающий штрих, то он потенциально присутствует и в начале — ведь художник изначально мечтал именно эту картину — картину, в которой обязательно должен быть завершающий штрих. И нет, он понятия не имел, каким этот штрих будет, но. Бог же вовсе не физическое воплощение — а именно то самое «художник мечтал». Процесс. В потенции, то есть. М-да… Дал, называется, определение неопределимому… Опять же, кто тогда тот самый художник?

В общем, как по мне, элементарное определение Абсолюта намного понятней объясняет: для Бога в своей абсолютной ипостаси время роли вообще не играет — и если Он появился только в конце, это означает, что Он был и с самого начала.

…

А потом я ещё раз решил обидеться на сексистского мужлана:

— Феминистка!

— Кто? Я — феминистка? Ой, нет. Фига. Ни душой, ни телом. Феминистки — они в мужскую игру играют, да ещё и по правилам мужским — и потому, даже если выиграют, победу принесут мужской команде. У меня даже никакой андромахии — я вообще как Аргимпаса и сама себе партизан — и лес личный, и звери в нём особенные — с мужчинами мне делить нечего. Кроме одного.

— Чего?

— Не чего, а кого! С одним мужчиной мне есть что делить. С тобой.

— А чего делить-то?

— Ой, глупый. Постель!

**** ****

— Всемирная рекурсия…? Типа, Вселенная смотрится в наши глаза как в зеркало?

— Именно. Или Бог.

— Мы вдаль глядим, и нашими глазами как зеркалами пользуется мир…

— Поздравляю. Ты открыл принцип работы Perpetuum Mobile расширения Вселенной.

— Да…? — Я почувствовал дуновение будущей всемирной славы и поискал глазами зеркало… Ах, да.

Ладно, как я там, блин, со стороны…? Ну… Ну, фас вроде ничего. Мужественный. Умный. Типа. Интересно, а профиль у меня чеканный?

— Чеканный, да.

О… Она что, мысли читает? Или я это вслух?

— Да у тебя всё на лице написано! — рассмеялась Анна.

Нет, определённо, читает.

**** ****

— Знаешь, дедушка как-то мой рассказывал… Был у него дальний родственник, троюродный брат, что ли… Или четвероюродный. Седьмое колено на киселе, короче. В Новой Зеландии. В Хайдбердвилле, городке рядом с Данидином. Слыхала про такой?

— Про Данидин? Что-то…

— Да обязана была — там же недавно детали к разностной машине Бэббиджа нашли.

— Того самого?

— Ага. Ладно. В общем, родственника того Меррилл звали. По-моему. Меррилл Уэлсли — как-то так. Вроде бы. Или Уизли.

— Рон Уизли?

— Нет-нет, Меррилл. А у того друг был. Русский якобы писатель известный — Евгений Петров. И они с ним переписывались.

— Петров? Ну да, был такой.

— А вот как раз и нет. В этом-то вся и суть. Я русскую литературу хорошо знаю. Не было в то время такого писателя. Дело в тридцатые годы двадцатого века происходило.

— Да? Нет, Петров был — точно. Как раз Евгений. Но, может, я что-то в датах путаю. Я во временах вечно путаюсь.

— Это я уже понял. Так вот как раз и проблема в том, что писателя такого не было тогда. Вообще. Тем более, известного.

— А письма?

— А письма были. По крайней мере, дед так утверждал. Тот брат ему их даже показывал. И фотографии, где они с этим самым Петровым вместе. А выяснилось всё, когда письма моего четвероюродного родственника обратно стали возвращаться с пометкой, что данного адресата не существует. В природе. То есть, получается, был, был, а потом — как будто и не рождался никогда. Он потом даже специально в Россию ездил — выяснять. Дружили они вроде. Крепко. И… — ни следа. Мистика, короче.

— Слушай…, по-моему, я какой-то фильм про эту историю видела.

— Да ну что ты! Путаешь.

— Не знаю…, странно… И ты думаешь, что это они между разными мирами переписывались?

— Ну…, честно говоря, вряд ли. Чересчур фантастично. Скорее, проблема в самой России была — в те времена в СССР такое творилось…

— Нет. Мне всё-таки вариант про разные миры больше нравится.

— Мне тоже. Но если бы всё от нашего нравится — не нравится зависело.

— Ага. А как иначе? Разве не так?

— Эх, счастливая ты…

— Ага. «Я счастлива жить образцово и просто».

— «Как солнце, как маятник, как календарь».

**** ****

— Нет, я не думаю за автора, а просто метакритически осмысляю. Так вот, «нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся…» — это Тютчев как раз о квантовой механике написал.

— Ты хочешь сказать…?

— Что? Нет, он-то об этом и понятия не имел — но какая разница, что имел в виду автор, если есть такая подкованная читательница, как я?

— Понятно. Копенгагенская интерпретация. «Наблюдатель необходим для того, чтобы заставить проявиться свойства атомного явления».

— Ну да. Здесь ваша наука, как ни странно, совершенно точна в определениях. Только не никакой не наблюдатель, а именно — читатель. И квантовая механика на самом деле не про кванты вовсе. Да и не механика совсем. А в остальном…

**** ****

Она лежала.

— Надо же! Прям «Олимпия» Мане.

— Точно — Олимпия? Может, «Маха»? «Жена короля» или «Розовая обнажённая»?

— Не. Точно.

— Ладно. Хорошо хоть, не «Обнажённая на красной подушке». — И она критически оглядела себя:

— И нет. Не ври. Непохоже. Я без туфелек.

— Ну, знаешь… Тогда и без браслета, и без серёг.

— Во-во. И без орхидеи.

— Зато на шее почти бархотка с жемчужиной.

— Ах…, ну если причина в этом… — Она сняла с шеи ремешок с подвешенным на нём голубым камешком и положила на столик. — Теперь вообще не похожа. Хотя направление твоих мыслей мне нравится.

…

Кстати, да. Вот оно что мне там вечно под руками мешалось. Оказывается, у неё на шее было какое-то украшение. Да-да, помню тактильно. И…? Ага. Как его правильно…? Колье, бусы…? Стоп, нет — кулон. Ремешок — в наличии. Но не кожаный, понятно — Анна бы такой и в руки не взяла.

При ближайшем рассмотрении камешек оказался янтарём. Голубым. А при электрическом освещении… Точно! Вспомнил уже мозгами — он был нормального для янтаря цвета — янтарный. Иногда ещё зелёным светился. То есть понятно, доминиканский, значит. А разглядев камушек поближе, я увидел, что внутри него ещё некая интрузия наблюдается. Типа семечки. Интересно.

**** ****

— Слушай…, а где твои цветы…? — озадаченно спросила она, недоумённо оглядываясь вокруг.

— Цветы…? Мои…? Да куда здесь ещё и цветы с моим бродячим образом жизни? Даже и мысли не возникало.

Так в нашей квартире появились цветы.

— И что это теперь у нас? El jardín de senderos que se bifurcan? — недоумённо сказал я, озадаченно оглядываясь вокруг.

— Немного не так. El bosque будет точнее. — Анна с довольным видом оглядела своих зелёных питомцев.

— Да… Хлорофилл…, всем правит хлорофилл… Ну ладно, хорошо хоть, не деревья…

— Деревья нельзя — вон же у тебя сколько книг, — ответила Анна.

— А при чём? — не понял я.

— Ну как же. Книги же из деревьев делают. Деревья будут переживать — будто они живьём в ад попали.

— А может, в рай? Вторая жизнь — в роли уже источника знаний, а не производителя кислорода.

— Ой, не знаю… Я как деревья думать пока не умею. Но боюсь… Ты бы обрадовался, если бы с тебя в Раю кожу на пергамент для ангельских гроссбухов содрали?

— В корне несогласен.

— Дуэль?

— Именно! Одно место из блаженного Августина, да?

— Отличный повод!

…

Да. Вот так у нас обозначилось крайне серьёзное онтологическое расхождение в концептуальной оценке позитивистской картины мира. Господи, что за бред я сейчас измыслил? Анна выразилась проще:

— Мир — всегда casus belli.

И она стала развивать мысль:

— Вот странно… Вроде же один у нас огород на двоих, земля одинаковая — а растения смыслов у каждого собственные растут.

— Огород? Можно и так, хотя мне привычней семантическое поле. Общее оно у нас, конечно, а смыслы подчас…, да… Территория как бы та же самая, да вот карты разные: у одного физическая, у другого политическая.

— Знаешь, у людей так и бывает — вроде и говорят двое на одном языке, но все слова у них, хоть как бы и звучат одинаково, по смыслу одни сплошные омонимы. Но у нас всё проще. У нас Инь-Ян потому что. Всего лишь плюс и минус.

— А плюс, конечно, ты?

— Ну вот ещё! Я минус.

— Это точно. Но не переживай — главное, что не полный ноль.

— Ах ты! Он ещё и подкалывает! Зато я творческая! Дай мне набор из шести фломастеров, и я тебе вмиг любой кубик Рубика соберу.

— Да нет, я в том смысле, что когда плюс и минус, в результате электричество вырабатывается. Потому током и бьёт иногда.

— И магнитное поле ещё.

— Да. Электромагнетизм. Чувствую. Примагнитило напрочь.

— Да. Ты — положительный. Точно. Не зря же между нами ток идёт.

— Искрит даже иногда.

…

Поискрило, но повоевать и в этот раз не получилось. Для войны расстояние соблюдать нужно. А слова…? Вроде бы все одними и теми же пользуются, а подчас всё равно фиг поймёшь собеседника. Когда-то слова появились в силу простоты нейронов — видать, такой способ каталогизации, маркировка — чтобы этим одноклеточным хватало мозгов запомнить, а вот поди ж ты — как эволюционируют. Правду говорят, что эволюция это накопление квантовых эффектов. Ну и информация — кто её знает, в пространстве со сколькими измерениями она существует. Короче, слово — страшная сила. При всём при том, что энергозатраты минимальны, кэпэдэ зачастую в разы выше любого физического воздействия.

А Анна на тему расхождения взглядов выразилась проще:

«Друг друга отражают зеркала,

Взаимно искажая отраженья…»

Да. При всей разности потенциалов как же всё-таки дивно коммутируют поля наших коннотаций. И… и ещё я в общении с Анной понял одно важное правило — в любовной войне побеждает тот, кто первым разоружится.

**** ****

— Я хочу жить на маяке.

— А не одиноко было бы там жить?

— А нет. Потому что в таком доме жить, в котором много дверей и окон. И чтобы все окна смотрели на разные стороны света и тьмы, а двери открывались в разные страны мира и космоса — и всегда можно было выйти и погулять. А одна дверь пусть всегда открывается в разные места. Дверь-неожиданность.

— Ты же говорила про маяк. Что мечтаешь жить на маяке.

— Конечно, на маяке. А рядом с маяком — дом. Или вокруг.

— Рядом с маяком, значит… Вокруг, значит… И двери в разные страны… Нуль-порталы. Всё ясно.

…

Я схватил её рисовальный блокнот, разгрёб писчие принадлежности, выхватил из вороха какую-то особенно стильную зелёно-красную ручку и стал рисовать. Чертить. Анна любопытно заглядывала через плечо, подобравшись ко мне сзади. Через пару минут эскизный проект дома был готов — сумасшедший генезис умвельтов Райта и Стоводного, замешенный на метаболических идеях Кикутакэ — да, я чётко рассмотрел эту тройную спираль ДНК и сам удивился — надо же — теоретически такое было малопредставимо. Я гений.

…

— Ничё, что я твой молескин попортил?

— Ага, нашёл молескин. Круче. Это бумага Arches Dessin creme, Velin d’ Arches и Moulin du Gue от Montgolfier et Canson — она тыкнула в какой-то водяной знак в нижнем левом углу страницы. Авторская работа, между прочим — я их вручную в блокнот сшивала. Но с бумагой ты угадал — учитывая, кто её когда-то придумал, проект обязательно взлетит. Гениально!

— Alis Volat Propriis!

— Ага. Икар, Монгольфье, Райт. — Она отобрала у меня свой блокнот и тоже стала рисовать. Я с любопытством заглядывал ей через плечо, подобравшись сзади.

Нет, не я, вот кто — гений. Из какого измерения она глядит, если так видит?

— Это — зал. Ага?

— Ага.

— А это — студия. Моя.

— Ага.

— Кабинет. Твой.

— Мой. Ух ты…

— А здесь мы будем разговаривать. По ночам.

Нет, как-то слишком гуманно она обо мне думает. В такой спальне мысль о поговорить пришла бы мне в последнюю очередь.

— А на крыше пусть живёт трава.

— Живёт…?

— Да.

— Ладно, пусть живёт. Значит, гидроизоляцию другой конструкции применим.

…

— Во-от… Вот тут — окно побольше, во всю стену. Пусть будет.

— А окно вместо стены не чересчур? Это ж похлеще джамбо получится. Я, когда здесь окно рисовал, не думал, что ты сюда спальню устроишь.

— Самое то! Луне будет удобно — наклоняться не придётся. И вообще я не виновата — у тебя всё равно стен почти и нет — одни окна и двери.

— Так и задумано. Главное правило архитектуры: чем больше окон и дверей, тем дом красивее.

…

И это, конечно, идиотизм, но мы сразу же затеяли распределять, какие двери куда. Благо, делить было что. А когда дверей нам всё-таки не хватало, я пририсовывал ещё и оттого будущий дом становился всё великолепней. И в конце концов я себе даже дверь с выходом на Stare Mesto отвоевал. На Na Perstyne. А она — на 14 Rue Crespin du Gast. Куда-то на самую крышу. И единогласным решением — на 443 Rivington Street, что на Нижнем Манхеттене. Ну уж очень там вкусные булочки пекут.

…

— Ой, только в ухо не дыши, пожалуйста.

Я повернулся и недоумённо на неё посмотрел.

— Да я не тебе.

— А кому? — И я попытался заглянуть ей за спину.

— Да квартире же! Ты разве не чувствуешь?

— Что чувствую?

— Ох…, ну совсем эмпатического интеллекта нет… Вибрация вещей… — разве не глух ты, её не слыша? Квартира же… Она… Неужели ты не ощущаешь, как ей интересно?

— М-м… Нет, я иногда и сам со стенами разговариваю…, — начал я, но не закончил, так как пришлось уворачиваться. Я отскочил.

— Ладно, ладно. Сознаюсь. Бывает. И у меня. Но это же всего лишь анимизм, панпсихизм и прочие всякие гилозоизмические аддикции матричной антропности нашего собственного сознания.

— Гос-па-ди… Это ж надо быть таким умным… Таких как ты однозначно — сразу же в формалин и на выставку. А мы на вас, таких эрудированных, молиться будем. И гордиться. Это ж умудриться так объяснить, чтобы собеседник кроме трёх последних слов вообще больше ничего не понял…

— Э-э… М-м…, ну…, нет, может, ты и права. Возможно, аддикция — не совсем точный термин в данном контексте… Хорошо, попробую переформулировать.

— Не-не-не. Не надо.

— Ладно, тогда ты мне расскажи, что там с нашей квартирой приключилось.

— Ой, ну, она…

— А она — она? Женского рода?

— Да… А с виду вроде большой уже мальчик. Ты что, у неё какие-то мужские половые признаки где-нибудь обнаружил?

— Что за…?! Нет конечно!

— Ну так и вот. Конечно, она девочка. Разве не видно?

— Блин.

— Ну и… В общем, дом твой ей очень понравился. Симпатичный такой. Мужественный, но чувственный.

…

Я с глубочайшим сомнением посмотрел на свои эскизы… Сбоку посмотрел, вверх ногами даже… Чувственный, значит…, но мужественный… Странно, я вот почему-то и здесь никаких признаков не вижу…, даже вторичных. Да… Ох-х…, что же у этих женщин в головах-то делается…

…

— Ну что, поехали дальше? — Анна снова протянула мне ту стильную перьевую ручку. — На, дарю. Рисуй. Классная ручка. Волшебная. Что ни нарисуешь, всё сбудется.

Ух ты! Прям принстонская церемония вручения ручек. Волшебная, значит…? Я повертел подарок в пальцах. Ну да, ничего такая на вид. Зелёная. С красной полосой на боку. Ладно, пусть будет волшебная.

И мы стали рисовать и распределять окна. И по-моему, уже втроём. Потому что у меня за спиной неровно дышала квартира-девочка.

**** ****

— Слушай, а чего это у тебя стена такая пустая? — с подозрительным интересом спросила Анна.

Одна стена у меня в зале и вправду была просто стеной. Ровный пустой прямоугольник. Руки у меня до неё не дошли. За стену я испугался.

— Это супрематическое зеркало. Я в него медитирую, — ответил я.

— Ага.

«Ага» меня ещё больше насторожило. И точно. После отвлекающей атаки в лоб Анна зашла с тыла.

— Слушай, а тебе без обычных зеркал не скучно? Не скучно хоть иногда на себя со стороны посмотреть? — грустно сказала она, с сомнением оглядываясь вокруг.

Да… Нет, прав всё-таки Галилей. Какой бы женщина ни была хоть самой продвинутой, но… всё-таки она вертится… перед зеркалом.

— Нет, — мужественно ответил я, — мне себя и изнутри неплохо видно.

…

Так в нашей квартире появился мой портрет. Хоть и незаконченный. А в супрематическом зеркале моё отражение.

— Ты должен видеть, как видят тебя мои глаза, — убедила меня Анна.

— Да… Пикассо бы заинтересовался…, — сомнительно ответил я, разглядывая картину.

…

Да. Истинное произведение искусства не требует рационального анализа. Я бы даже сказал, оно весьма активно ему протестует. И нет, мне очень нравятся картины Анны. Но…, как бы так сказать… В общем, такое впечатление, что они тоже зрячие. Нет, не подглядывают. Но ощущение, что если попытаться понять их красочный мир, заглянуть в их картинную душу, они обязательно отзовутся и ответно раскроют глаза. И заглянут в душу тебе. Эх…, да что там. Ведь по большому счёту, мы с картинами даже телесно родственно срифмованы: у нас — кости, у них — плоскости. Что уж говорить в плане души — в них мы вообще одними красками писаны.

М-да…, не Гомер, в экфрасисе я не силён.

И да, я очень уважаю и абстрактное, и современное искусство. А Малевич с его Чёрным квадратом вообще бог, если учесть кэпэдэ: четыре линии плюс две краски — и стопроцентная запоминаемость. Супрематизм это единственный случай в истории, когда абсолютно абстрактная идея получила абсолютное материальное воплощение. У Анны, конечно, всё не так. Вообще не. Изобразительное искусство идёт по тому же пути, что и письменность — которая началась со вполне понятных идеограмм, перешло к буквам, а потом и вовсе к иероглифам.

Анна же пошла ещё дальше — её иероглифы как будто начинали оживать. Э-э…, в общем, как у Монтеня — «я рисую предмет в движении… от одного дня к другому, от минуты к минуте». Вот. И её картины поэтому всегда не завершены — но не завершены не композиционно, а вот именно что будто находятся в движении — и ты, глядя на них, пытаешься разглядеть, что произойдёт в следующий момент. Вот я и смотрел, пытаясь проникнуть.

…

И любопытная Луна тоже — по ночам сначала с недоверием, а потом со всё большим изумлением разглядывала ежедневно меняющиеся интерьеры: Анна вдохновенно творила добро — и оттого ещё и квартира ожидала каждое утро с нервической дрожью, хотя и с нетерпением — что ещё с ней вытворит эта творческая девица, а я с большим интересом каждый раз осваивался во всё новой и новой — уже нашей квартире.

А она ещё говорила, бохо. Вот оно — настоящее бохо.

MoMA, Centre Pompidou, Tate Modern…, The Guggenheim/von Rebay, Museo Soumaya, M+… Эх, ребята… Куда вам до моей…, точнее, Анниной…, в общем, нашей отныне живой Галереи творимой географии.

**** ****

Она любила перебирать мои книги, листать, хмыкать на некоторые из них удивлённо. Это она, когда незнакомую находила. А меня удивляли пробелы её образования — то потрясающая начитанность и эрудиция, а то незнание просто-таки обязательных к прочтению книг.

Сама она, правда, трактовала свою неграмотность в уже привычном для меня ключе:

— Знаешь, я чувствую, книги большую роль в рекурсиях играют.

— В каком смысле?

— К примеру…, знаешь…, как Тлён, Укбар, Орбис Терциус.

— Укбар знаю точно. На границе Персии и Турции.

— Да…? Ни фига себе у меня пробелы в географии… Ладно. Ну вот. Не знаю, как точно… Сама же не сталкивалась… Но смотри…, человек ведь через сумму своих вероятностей и сам интертекст, правда? Но не только наши физические выборы развилки миров порождают. Фантазия авторов тоже. Может, не всех, может, только тексты талантливых… А может, самых гениальных и вообще новые миры творят. И литературный сюжет…, случается, прямо с ума сходишь, как за героев страшно бывает…, сюжет таким живым становится, что неотличимый уже…, вплетается в ткань реальности — а может, и не только существующей, но ещё и свою собственную порождая… А…?

— Ага. То есть, автор, убивая по сюжету героя, на самом деле может стать убийцей?

— Не каждый. Только талантливый. Эти все, почитай, убийцы, насильники и растлители малолетних.

…

Интересно, это она всерьёз? И я задумался… Да… Ну а и да, в принципе, куда там серийным маньякам до автора сценария какого-нибудь боевого сериала вроде Chronicles of the Intrepid, шедшего когда-то на одном из местных кабельных каналов…

— А читатели продолжают, порождая своими прочтениями ещё целый веер проток вселенных в дополнение основному руслу.

— Ненаучный литературоцентризм. Книги важны, но не до такой степени. Теория невероятностей, блин.

— Наверное… Возможно, и не играют. А возможно, не так уж и важны… Помню, кто-то даже сказал, что книги ничему не учат, а литература никого не воспитывает. Забыла, кто.

— Строгов. Наверняка. Он на старости лет пессимистом стал. В «Глухих окольных тропах», наверняка.

— Нет. Строгова не читала. Но моё его незнание как раз на то и намекает. Может, в моём мире такого писателя и нет вовсе.

…

Меня же наоборот — её незнание Строгова убедило в том, что в данном вопросе верх остался за мной. Хотя…, в чём-то Анна, вполне возможно и…

Меня ведь самого ещё в школе вечно злило это учительское: в чём смысл произведения? Или о чём нам хотел сказать автор? Что за идиотские вопросы! Абсурд! Сколько читательских прочтений — столько и вариантов. И только инкубаторские клоны могут одинаково ответить на них.

Что есть авторский художественный текст? Это не сам смысл, не аргументированное изложение смысла, не художественная репрезентация смысла, не графическое воплощение смысла, — всё не оно, — текст смысл не растворяет и не рафинирует никак, — любой художественный текст лишь расстановка писателем слов-паролей на пути сюжета. В попытке навести на след собственной мысли. Тщетной, увы… — такова уж топология письма и полифония тезауруса: даже при абсолютно правильном угадывании всех писательских смысловых шифров — путь, проложенный писателем, и путь, пройдённый читателем, не всегда приводят в одно и то же место. И это «не всегда» случается практически всегда.

Издержки процесса сублимации? Отнюдь. Просто всё — против. И вовсе даже дело не в математике и её святой и благословенной хиральности — то есть не только потому что взгляды писателя и читателя устремлены навстречу, а от перемены мест слагаемых сумма меняется радикально. Всё много…, нет, не глубже, а выше. Текст как Мультивселенная, где каждое новое прочтение — новый космос. И… как там у Грега Бира в одной из книг? «Я вижу вселенные, связанные, словно страницы Библии, и я знаю номера этих страниц»? М-м…

Так что — нет, гипотеза Анны ничем не фантастичней всех остальных её фантокружев. Нехорошо в ней только то, что так любой мир может оказаться последствием чей-то случайной выдумки или нечаянно сказанного слова. Да и вся Вселенная. И хорошо ещё, если это слово не матерное.

**** ****

Я проснулся и пошлёпал ладонью по постели. Эх… Одно плохо с ранними жаворонками — мне всё время хотелось Анне сюрприз сделать в виде кофе в постель — и ни разу с этой Аустрине не получилось. Другое хорошо — Анна больше любит чай. А чай у меня почему-то вечно не очень как-то заваривается.

Quod erat demonstrandum — зачем расстраивать любимую женщину? И я снова закрыл глаза.

**** ****

— Нет. Не знаю как насчёт звучащих струн, я бы другую метафору применил — с электроном, хотя она, думаю, ещё меньше понимания бы внесла — потому как большинство электрон представляет в виде маленького кругляша, вращающегося на орбите вокруг большого кругляша, который ядро атома — как на научно-популярных картинках любят рисовать. Но это в корне неверно — на самом деле всё вовсе не так — электрон в каждый момент времени одновременно находится во всех точках своей орбиты. То есть рисовать его нужно не как кругляш, а как сплошной обод вокруг ядра. А ещё можно аналогию со спицами в велосипедном колесе — которые во время вращения тоже…

— Наконец-то! Ты понял! Так и с человеком, хоть он и много многомерней. Ладно, если для тебя так ближе, пусть: человек — как электрон. Точней, электрончик.

— Электрончик? Что за сюсюканье? Зачем эти уменьшительно-ласкательные?

— Сюсюканье?! — Анна возмутилась. — Да при чём здесь? Просто он маленький. Едва заметный.

— Едва? Ага.

— А ты что, его хорошо видишь?

— Смеёшься, что ли? Электрон вообще невозможно разглядеть невооружённым глазом.

— Да…? А я вижу. Замечаю иногда.

— Да не способен глаз электрон увидеть. Это физически невозможно.

— Хочешь сказать, лягушки меня обманули?

— Какие ещё лягушки?

— Ой…, и правда…, а какие? Я как-то даже не догадалась их спросить. Маленькая была, невоспитанная. В общем, цветом зелёненькие, у нас в пруду жили.

— Зелёненькие, значит. И по-человечески разговаривали?

— Смеёшься, что ли? Как лягушки могут по-человечески говорить? Только в сказках. Это я с ними общалась.

— Квакала, что ли?

Анна почему-то засмущалась.

— Ну…, что значит, квакала? Это…, оно как-то само получилось. По-лягушачьи. Да ты сам знаешь — бывает так: слушаешь-слушаешь… и… — раз…

Я стоически принял на веру её заявление и продолжил допрос.

— Пусть. Ладно, по-лягушачьи… Про электроны…

— Да нет, я сидела на берегу пруда и читала лягушкам книгу не помню кого, помню, что вроде немца какого-то, «Структура реальности» называлась. А лягушки слушали. А когда узнали, что вспышки в их глазах, оказывается, не волшебные мошки, а вызваны фотонами света, всё и открылось. А потом я у них училась по-лягушачьи смотреть. И — вот. Научилась. И…, наверное, всё же ты прав — электрончик намного солидней смотрится, чем фотон.

Солидней, да… Всё-таки странные какие-то отношения у Анны с окружающим миром. А она между тем продолжила:

— Ладно, подчиняюсь диктатуре — пусть будет электрон. Как человек. И все эти его миры, про которые я тебе тут заплетаю, никакая не стопка отдельных картинок. Это одна картина — но очень многомерная.

— Ещё одно или несколько измерений? Не похоже. Тогда бы мы на каждом шагу на неоправданные нарушения закона сохранения энергии натыкались. А этого не происходит. Не натыкаемся.

— Нет, да что вы там со своей наукой волюнтаристы такие! А мы?

— Вы — это кто? Кто — не волюнтаристы?

— Мы — люди! Люди — неоправданные! То, как они думают. Когда мысли из ниоткуда появляются — это тебе что? Не нарушение закона?

— Ладно, проехали. Пусть. То есть и я-который-здесь сейчас не в одной-единственной реальности живу, не однокоординатно позиционирован, а в течение жизни слегка вибрирую? Как бы размываюсь по ближайшему пространству реальности?

— Да…, красиво так размываешься… и как бы ещё плавненько так вращаешься. И слегка волнуешься. Каждый человек — вечно цельная траектория от так называемого рождения до так называемой смерти. Волнующаяся траектория, полностью заполняющая собой бесконечную Вселенную. Вот такой ты и есть.

— Я? Ага, нашла орбифолд. Не-ет…, это ты у нас — «женщина мерцающей судьбы». А я…? Вообще никогда не волнуюсь. Стальные нервы — можешь потрогать. — И я выпятил бицепс.

— Ой-ой-ой. Iron Man.

— Armored Man. В плане комиксов у тебя явный пробел в образовании.

— Ага. А говоришь, никогда не перемещался. Творец изменчивых фракталов. Волнуешься — в смысле, как волна.

— А-а…

…

Что к чему? Анна тоже иногда говорит глупости. И рассказывает сказки. Пусть. Зато если предположить, что данная интерпретация с электроном верна, проблема телепортации сразу перейдёт из чисто фантастических во вполне технически осуществимые.

…

Я сидел и размышлял. Анна ушла куда-то на кухню. Погромыхала там какими-то кастрюлями, похлопала непонятными дверцами, чего-то повздыхала. Потом вернулась, подошла сзади и обняла меня за шею. Опять вздохнула.

— Знаешь…, я вот сейчас подумала… Может, насчёт лягушек я чего-то и того…? Ведь и вправду — на каком языке можно было с ними разговаривать? Может, это просто сказочные детские воспоминания? Аберрация памяти? — сказала она грустно и как-то даже тоскливо.

Я посмотрел на Анну. Да…, ей, по-моему, и вправду грустно было расставаться с такими прекрасными воспоминаниями. Чёрт… Я подумал.

— А может, просто ты в детстве в сказочной стране жила, а потом как-то оттуда через зеркало в наш прозаический мир перенеслась? С какой-нибудь булычёвской планеты Кви-да-ква? — сочинил я ей в утешение.

Анна посмотрела на меня с уважением.

— Слушай…, а ведь и точно. Да. Блестяще… Эх, зря я вас, учёных… Оказывается, ваш научный подход тоже иногда…

И ушла, удовлетворённая и успокоенная. Ну и ладно. Пусть и дальше рассказывает сказки, если ей в них так комфортно.

**** ****

А иногда она наоборот — демонстрировала очень даже научный склад ума. Как-то утром я на странную тему задумался — про связь Древа Познания и Камасутры. В смысле, интересно стало, а как Адам с Евой в первый раз сексом занимались? Это тот самый плод просвещения с запретного Древа им информации подкинул насчёт того, что — куда?

К моему стыду, по данному вопросу Анна высказала намного более научную версию:

— Да сами они — методом тыка.

**** ****

— Да ну как? Нет. Что ты. Разум — удел исключительно сложных организмов. Высших. Переход количества в качество. Проявление эмергентности. А всякие простейшие по большому счёту всего лишь биологические автоматы. — Я не терял надежды научить Анну логическому мышлению.

— Как…? — Анна учиться не хотела. — Ты хочешь сказать, у инфузорий нет души? С ума сошёл. Хотя бы у туфелек?! Да неужели же у столь чудно устроенного создания с миллионом волнующихся ресничек нет души?!

Нет, ученик она трудный.

— Да не спорю я, вопрос есть. Есть. Как — за счёт чего безмозглое одноклеточное вырастило себе такую сложную организацию? Одни их трихоцисты чего стоят. Правда, ресничек у них не миллион, а на пару порядков меньше.

— А как они целуются! Целуются — как!

— Да нет, это ж…

— Да знаю — обмен генетическим материалом, но суть-то не в том! В идее — суть! Это же первый секс. То есть совокупление не ради размножения. А там уже один шаг до любви!

— Но вообще-то суть этих поцелуев — то есть коньюгации как обмена генетическим материалом именно и как раз ради размножения. Хотя…, насчёт идей тебе, может быть, и виднее. Но…, ну…

Реснички? Эх, вот же ж фантазия у человека. Хорошо ещё, что она про какие-нибудь Dictyostelium не вспомнила, у которых три пола. И я посмотрел на мольберт, который только что переставил из середины комнаты в угол — действие как раз и породившее эту войну миров.

— Ну что это такое, ну как можно?! Ладно, инфузории — они хоть живые. Но это-то уже совсем чересчур! Как это мольберту не нравится в углу стоять? Может всё же тебе не нравится, а не мольберту?

— Да ты посмотри на него! Вон он какой грустный. — Анна пытливо заглянула мне в глаза, пытаясь отыскать там проблески эмпатической солидарности к мольберту. Не нашла. Я — настоящий мужчина. Я вступил в бой.

— Что?! Нет! Нашла цукумогами. Какой-то тотальный анимизм! Воинствующий антропопатизм! Магическое сознание какое-то прям. Вещи эмоций не испытывают — у них отсутствует для того соответствующий орган. В твоих терминах — души.

— Есть у них душа! Есть.

— Ткни пальцем, в каком месте.

— Знаешь, человеку тоже мозг на какие хочешь дольки шинкуй, а ни души ни ума не обнаружишь. Или скажешь, прям на полочках разложено?

— Ну, не на полочках, но насчёт ума всё же можно и поспорить…, эх, — ладно. Ладно, уела. И всё же?

— Да всякая трава — плоть, понимаешь? Разница между вещью и тобой не в том, что у тебя душа, а у мольберта нет — душа есть у всех, и разница всего лишь в её расположении: у вещей она не внутри, а снаружи. Мы — их одушевляем. Понимаешь? Мы — носители их душ. Вот. Я ношу душу мольберта. И ещё многих разных своих любимых вещей. Они через меня чувствуют — и боль и радость. И обиду. Никогда в эту сторону не думал? А вдруг это наша великая цель? В одушевлении всего неодушевлённого? Всей Вселенной?

— Опасное рассуждение. Опаснейшее. Следуя данной логике, можно договориться до того, что и у нас кроме разума внутри ничего нет — что и у нас душа снаружи. И получится, что наше одушевление происходит извне. А раз так, то следующим шагом будет признание, что скорее всего, оно ещё и централизовано.

— Во-от… — Анна хитро на меня прищурилась.

— Нет-нет! Стоп. А самоодушевление в процессе самопознания ты отрицаешь напрочь? Ту самую эмергентность?

— Я вообще ни при чём. Это ты сам до Вселенской Души договорился.

— Вообще-то, не я. Понимаешь, есть такая теорема — о неполноте. Объяснять не буду, короче, это даже не я, а Гёдель.

— А вот не надо всякую логическую дырку Гёделем затыкать. Сколько можно над бедным человеком измываться?

Интересно, почему последнее слово всегда за ней остаётся? Нет, я догадываюсь, что изначально речь придумали женщины — это же их после секса вечно на поговорить тянет, но всё же?

Анна насчёт женского языкового приоритета согласилась, правда, для неё основанием к тому послужили не многократно запротоколированные свидетельские показания мужчин, а информация из слабоверифицируемого источника — Библии.

— Именно так, — убеждённо сказала она. — Первые слова сказала именно Ева.

— После секса? — плотоядно уточнил я.

Анна скептически на меня посмотрела.

— А вот нет — на тот момент наши первопредки даже слова такого не знали. Просто уже тогда женщины о братьях своих меньших — в смысле, мужчинах заботились. Первые слова Евы были, «что, проголодался, Адамчик? Ну, на, скушай яблочко».

Но всё же в этот раз последнее слово осталось за мной — когда к вечеру в голове (я всё же настаиваю, что именно в ней) у меня сочинилось, и я ей прочитал:

— А теперь слушай — вот тебе о природе вещей:

Старый детский утёнок пластмассовый

весь потёртый, — бесклюв ты и слеп

Образец ты продукции массовой

индустрии пустой ширпотреб

Эх, утёнок, игрушка забытая

поднимаю тебя я любя

Понимаю предметом не быта я

я душой понимаю тебя

Вещи — что? Поролон да синтетика

в склейку или прострочены в нить

Но, хозяева?! Ну-ка. Ответьте-ка

неужель им не хочется жить?

Умирают обносками жалкими

и не жалко их нам ни шиша

Их дороги кончаются свалками

но куда их уходит душа?

Ноет нервом тоска под коронкою

сколь вещей я выбрасывал, но

остаётся семантикой тонкою

их в душе у меня волокно

Понимаю с годами всё резче я

суть свою и вещей всё тончей

Суть во всех нас единая — вещая

общая — и людей, и вещей

Тот утёнок, штаны мои синие

чашка битая, старенький зонт

сбившись в клин журавлиною линией

уплывают они в горизонт

И душою своей целлофановой

раздувают в себе паруса

В рай вещей вечных, в край, где всё заново

То не слёзы на них, то роса

А она промолчала. Обняла меня за шею и поцеловала. А глаза у неё были вроде как влажные — и я заподозрил, что то была вовсе не роса.

И…, может быть, она в чём-то и права — насчёт души вещей…, — по крайней мере в свете этой гипотезы становится понятным, почему вудуисты куклами для своих колдовских дел пользуются. Да и хитогата японские, да? Да… Вещи… А может, к ним просто подход надо найти, и они сами к тебе потянутся?

Найти. Вот как магнит, который пробуждает душу железа.

**** ****

— О какой трёхмерности пространства можно говорить, если чувств, даже если по вашему убогому недосчёту, у человека как минимум — пять? Ну? Съели, да? Да. Природа пустоты не терпит — было б три, нафиг вам тогда чувств столько? Не срастается что-то в вашей арифметике, господа учёные.

— А что значит, недосчёту? Нет, спорить не буду, то, что у нас трёхмерный интерфейс, вовсе не предписывает миру те же кубистические рамки. Но… у нас и в самом деле пять чувств.

— Пять чувств?! Что за бред! А любовь? А дружба? — вскричала Анна. — А священное чувство ненависти?!

— Ерунда. Не путай. Речь не о чувствах, а органах чувств. И у нас, как ты ни выкручивай, их только пять.

— Бред жеребячий! — опять возмутилась Анна. — А мозг?! Это вам не орган, что ли?! А эмоции наши — они и есть эффект восприятия волнового спектра симпатического состояния окружающего мира. Ещё одного измерения мира, в котором мы существуем.

— Что ещё за симпатическое состояние?

— А вот это как раз ваша задача — узнать и осмыслить, что это такое.

И ведь видит Бог, я попытался осмыслить. Попытался… Но…, короче, чёрт его знает. Но чёрта не спросишь. Поэтому я молча и стоически снёс даже…

— А чакры?! Это ж органы чувств души! Сквозь них она и просвечивает, и впитывает, и объемлет!

**** ****

— «Луна — это наглый вор, и свой бледный огонь она крадёт у солнца», — косясь на наглую Луну, процитировал я то ли Набокова, то ли Шекспира.

— Что…?! — Анна была потрясена. — Неправда! Врёт твой Шекспир! Не наглый, а великий.

— Великий вор?

— Не вор. Художник. Не Шекспир. Пикассо. «Un artista copia, un gran artista roba con Dios».

— «Дурные художники копируют. Великие художники крадут у Бога»? Да…? Пикассо? Я слышал эту фразу, только в усечённом варианте — что великие художники просто крадут.

— Конечно. Так тоже говорят. Только не Пикассо, а плагиаторы. А у Бога украсть невозможно — как у себя самого.

…

Что ж. Возможно ещё, что и Сам Бог — художник. Ведь если подтвердится, что Вселенная есть голограмма, значит, мы лишь рисунки на стенах Вселенной, а Большой Взрыв можно представить совсем по-другому — как будто это просто Бог начал рисовать и поставил первую точку. М-да… И тогда Чёрный квадрат как «нулевая точка живописи» обретает очень интересную трактовку.

**** ****

— Ой, да ну что ты! Вы со своими умоконструкциями только сами себя путаете. Им, значит, не до конца понятен механизм, а механизма там вовсе нет, и потому им вообще ничего не понятно. А просто всё. Ничего сложного в рождении сложности нет. Сложное рождается из простого. Просто — складывается.

— Вот так всё просто? Складывается — и всё?

— Очень. Как куча: сначала — раз, два, три, а потом ещё раз — и куча.

— То есть четыре — уже куча?

— Уже-уже. Может, даже меньше — чуть больше трёх с половиной. Вот смотри. — Она повертела головой, убежала на кухню и прибежала обратно уже с пакетом яблок. — Ничего лучше не нашла. Хорошо. Пусть будет три яблока, к примеру. Из них ну никак куча не получится. Как ни складывай.

— Конечно. Три — это плоскость.

— Вот. А стоит добавить четвёртое…

Ну…, так-то, да. Три как основание, а четвёртое можно на них сверху поставить. Качественный переход. Он.

— Вот. Сложность не изучать, а чувствовать надо. И сразу понятно станет, что никакой тайны в появлении многоклеточной жизни. Мы же все одной крови — и одним дыханием дышим.

— Ну, знаешь, до дыхания ещё очень много чего приключилось.

— Хорошо. Хочешь узнать, как оно с самого начала было?

— Ещё бы.

— Ладно, слушай тогда разговор двух одиноко одноклеточных.

И она на два голоса разыграла спектакль:

— Тебе страшно?

— Очень.

— И мне.

— А давай бояться вместе?

— Давай.

И стали они бояться вдвоём. И — ах, как же эти две первые одноклеточные крепко прижались друг к другу! Тесно-тесно. Всеми своими ложноножками и ложновпадинками.

И хоть страшно им было всё равно, но вдвоём хоть не так холодно. Да и к тому же страшно было теперь не со всех сторон — где клетки обнялись, там было тепло и совсем-совсем… как же оно…, м-м… наоборот как-то…, — ой, простим одноклеточным бедность лексикона — у них же тогда слов вообще не было, а только химические реакции, да? В общем, с той стороны, с которой вторая клетка прижималась, было уже вовсе не страшно, а очень даже наоборот.

А потом к ним в компанию попросилась ещё одна перепуганная клеточка…

— И… вот. Это я тебе рассказала историю нашейго пра-пра-пра… прадедушкобабушки.

…

Я молча посмотрел на неё и обнял. Тесно-тесно. Со всеми её выпуклостями и впадинками. Сингониально. Слава эволюции — я уже знал слово для биохимических реакций, которые чувствовал к Анне.

**** ****

— Анна…? А почему ты Анна?

— Тебе не нравится моё имя…? — удивилась она.

— Нет-нет, нравится. Прекрасное имя, но…

— Но…? Ай, да ладно. «Что в имени? То, что зовём мы розой…»

— А вот не соглашусь с сэром Вильямом. «Есть тонкие властительные связи меж контуром и запахом цветка», понимаешь?

— Ну…, скорее, ощущаю.

— Вот. Э-э…, так почему тебя так зовут? Ай, нет, что я несу? В общем, имя твоё — Анна. Анна…, — повторил я ещё раз, пробуя звучание на язык — как на вкус. — Вот в твоём самоощущении… Не кажется тебе, что какое-то оно чересчур строгое для импровизационного строя твоей натуры такое, правильное слишком…, э-э…, слегка?

— Чересчур строгое? Да это ты просто меня не знаешь. — Анна сурово нахмурила брови, но я не поверил.

Она задумалась.

— Ну…, не знаю, как там насчёт строгости, но лично мне очень даже удобно — в зеркале с какой стороны ни читай — одинаково. Мне нравится. А у тебя, что? Какое-то другое для меня имя есть?

…

Теперь задумался я.

Имя…? Интересно.

Поиск имени… Такая история… Жизнь — игра? Наверное, похоже, очень, хотя…, можно и проспать всю жизнь — так безопасней как минимум. Но зудит…, у многих зудит — и ритм пульса: тут-тук-тук. И спинным мозгом в позвоночнике: играй…, играй дитя Божье — тебе всё дано — и руки и я — инструмент. Я — волшебная флейта. И ты не выдерживаешь… Выбор сделан. И когда ты начинаешь играть на этой флейте позвоночника, спиральная змея Кундалини, до того мирно дремавшая у тебя в копчике, трепетно и нежно разворачивается, становится на хвост и слушает, слушает волшебные звуки жизни… До тех пор, пока мелодия твоя звучит…

Имена… София… Земная и Горняя…? Нет. Мария…? Нет-нет. Маргарита-Марго…? М-м… И тут нет. Елена? Блин. Ну никак!

Патниа Терон…? Хм, прикольно. Хотя… А…, в принципе…? Но…, снова нет, это всё же слегка из другого семиотического.

Амаранта, Урсула, Аурелиана, Ванда…? Роза…? Анжелика? Точно нет.

Аэлла-Алла и Окипета, сиречь славянские Алконост и Сирин? Так… Ну, Аэллопа — то есть вихреногая, да… как бы похоже. Похоже… как бы…, но…

Таис Афинская…? А… А что? А ведь и есть что-то, а? Иван Антонович, как? Как бы так танцуя на лезвии бритвы… Да?

И… И Диана…? Speculum Dianae же, ага? Хм…, как ещё одна из ипостасей… Нет, так-то я бы вообще вариант с Афродитой рассмотрел, но боюсь, будет расценено как слишком уж явная лесть. Так…, дальше.

Эйрена-Ирина? Хорошо, но… Майя…? Ага.

Эх…, интересно, а можно ли здесь с какого-то боку вот это всё: Anno Domini…, Annuit coeptis…? А? Любопытная этимология, надо бы в эту сторону поглубже на досуге.

…

И… Вот что любопытно… Имена человеческие — их этимология же часто не просто историческая, но и вообще зачастую из совсем глубокой древности. Какие смыслы изначально несли для наших предков эти звукосочетания ныне уже и не разгадать вовсе, и даже компаративистика вряд ли нам в помощь. Есть ли глубинный смысл в них сейчас? Сомневаюсь. Но как бы ни было, хоть имена и сохранились, но насколько радикально подчас изменились сами мы. От Аполлона к Витрувианскому человеку Леонардо, потом закономерно к Модулору Корбюзье… Хотя… Ха… Стоп. Всё это только про эволюцию мужской ипостаси. Половинчато получается — а значит, убого. Одноглазо. А чтобы увидеть, надо глядеть в оба. То есть что у нас насчёт женской? Эволюции?

…

Женщины…, да. У них? От Афродиты… к кому? Кто там в Возрождении уравновесит Витрувианского? Мона Лиза? М-м… А в Новое время…? Symphonie en Noir, Gibson Girl…? Нет, не знаю. Опять же, всё это мужской взгляд на женщину. Леонардо Да Винчи, Эрте — Роман Петрович Тыртов, Чарльз Дана Гибсон.

Нет, есть, к примеру, Новая женщина Коллонтай, да. Ну и в наше время вся эта фем-оптика, конечно, фокусируется нещадно. Но… Мало, мало. Прагматика чистая — без души. Взгляда художника не хватает. Нет — художницы. Художницы — именно. Потому что направление дороги способны разглядеть только они. Не глазами, понятно. А почему именно — художницы? Да потому что «ce que femme veut, Dieu le veut». Так что нам без женского взгляда просто никак нельзя. Жизненно просто-таки необходимо. Необходимо как целому — как цивилизации. Иначе — каюк.

Поэтому…, ждём.

…

От Афродиты, да… Да уж, далёкий путь. Многое изменилось. Именно… Но… Но душа-то…? Психея, которая. Психея — она ж изначально — она. У всех. Вне зависимости от пола и гендера. А наш Витрувианский Модулор — это всё же совсем не про душу, а тело. Про разум. Про то, что в нас — сапиенс. А вот то, что нас делает хомо…

Кстати, да. Хомо и Сапиенс, так. И мутуализм. Ну да, ведь не война у нас, а именно симбиоз — я вспомнил, что Анна про андромахию говорила — что она сама себе партизан в личном лесу со зверями особенными. Женщины не воюют. Потому что безоружные. Потому и побеждают.

Да… Так-то оно, да. Дороги у нас с женщинами вроде астрономически и попутные, а топологически совсем разные. По мечу и по кудели — так оно издавна. То есть мужской — путь меча, женский — путь прялки. Из-за того и в днк-генетике народов по игрек хромосоме нации пусть пока и не опознать, но позиционировать очень даже влёгкую, а вот по икс — бесполезно вообще, потому как получается, что все народы по матерям чуть ли не одно целое, градиент плавный и границ между этносами практически не провести — а те национальности, которые в одном географическом регионе живут и вовсе не отличишь, где угодно ткни: хоть в Европе, хоть в Азии или Африке.

Женщины — они для всех народов как общая кровеносная система. Проблема в том только, что если по оси игрек-хромосомы мы более-менее путь наших древних мужских предков проследить можем вполне, то по оси икс никаких направлений никоим толком не разглядишь. Потому что, если меч — то след рубящий от него сразу видно, а вот после прялки наоборот — всё в одно полотно ткётся.

Миграции, переселения, завоевательные походы мужчин — они как ветры, несущие с собой смену воздушных масс и меняющих погоду там, куда они долетели. Но вот женщины… Тайная история женщин…

Женская история для нас пока тайна, да. И можно даже задаться вопросом: а есть ли она у них?

Может быть, они никакие не субъекты истории, а находятся в одном ряду с прочими объектами экспансии: землями, богатствами и тому подобному?

Нет, не так. Вообще по-другому.

Женская история существует, но в физическом плане выражается совсем не в тех единицах измерения, какие мы применяем, когда оцениваем результаты исторических действий мужчин.

Вот только какая она: пусть не в подробностях, но хотя бы общий принцип?

Мужчины: всё так — их история и в самом деле как ветер, несущий с собой смену воздушных масс и меняющих погоду там, куда они долетели. И история мужчин как раз и сводится к переносу неких объёмов вещества.

А женщины?

Хм…, по-моему, никто до меня вообще не задумывался на эту тему. И… поэтому, наверное, я с полным правом могу сейчас сказать: «Эврика!»

Потому что… волны.

Да, вот так: волны гасят ветер. И вся наша история как корпускулярно-волновой дуализм, где женщины — волновая составляющая общего процесса.

…

Помню, вот в той недавно обнаруженной полной версии древнегреческого Каталога женщин…, Ehoiai, то есть…, — где как раз впервые и явилась на свет легенда о том, как на заре времён женщины устроили тайный заговор и поймали в свои любовные сети древних богов, и родили от них детей, слив с кровью людской кровь божественную, и боги с того потеряли право помыкать и править людьми так, как раньше…

Да…, именно… Женщины поймали богов как рыб. А…, а историки потом реконструируют, откуда же истоки у именно такой экипировки мурмиллонов и ретиариев… Как же интересно всё связано в этом мире.

Потому что…, сети. И… волны.

…

Жаль вот только, что наука, которую мы называем историей, пока очень ещё примитивна и не обладает необходимым инструментарием, чтобы измерить эти женские волны. У нас, к сожалению, нет даже и математического аппарата, основанного на волновых исторических уравнениях — а на весах волны не взвесить, никак. И потому…

Увы. Да — в женской истории вещество не переносится, но зато излучение распространяется без затуханий на большие расстояния — пусть даже и в пространстве, напрочь заполненном веществом. И нам ещё только предстоит узнать, как выглядят в историческом плане явления исторических дифракции и интерференции. Э-э…, так что вы там, Лев Николаич, насчёт природы пассионарности предполагали…?

А сама наука история…? Ну, не знаю, сколько в ней от науки, но если как именно история, то следует признать, то получается полная фигня — потому что без женских образов любая история скучна и неинтересна.

Итак. История в координате игрек у нас уже есть, но нам обязательно надо разобраться ещё и с этой неизмеримой в наших мужских килограммах женской координатой икс.

Мужчины — ветер. Воздух — стихия мужская.

Волны — это вода. Вода — стихия женская.

Да.

Но волны ветер не только гасят. Океаны — именно над их водными массами рождаются бешеные ураганы и смертоносные торнадо. Вода — в основе всех наших погод и ненастий. Вот здесь и нужно искать первопричину.

…

— Эй-эй…, — услышал я слегка озадаченный голос анализируемого объекта. То есть Анны.

— А…? Что…?!

Ох! Ух ты. Далековато куда-то заблудился, по-моему.

— Какое-то другое? — вышел я из задумчивости. — Да не то чтобы… Хотя…, да. Можно. В плане такого как бы вариантного проектирования. И…, для начала, может…, Майя…? Или Шакти? Богини, которые у нас в индуизме.

Анна… прислушалась…, мелопейя, фанопейя, логопейя…; глаза куда-то в верхний левый квадрант неведомой мне перспективы…

— А…, ну, и это тоже. Богиня — моё второе имя.

Странно… Почему при этих её словах у меня в голове каким-то подозрительным хрустальным звоном зазвучали струны Вселенной?

**** ****

Она, конечно, меня время от времени злила. Специально. Наверняка.

— Нет, ну вот что ты вечно на науку взъедаешься — единственно ведь возможная оппозиция: субъект — объект. Ну?

— Нет, как минимум ещё и два способа восприятия: рассматривать мир относительно себя как точки отсчёта и себя относительно мира.

— М-да…, такая, значит, у тебя феноменология… Как бы не совсем по Гегелю… В смысле, совсем. Ладно. Пусть. Тогда какой твой способ?

— В том и ответ — никакого. У меня Вселенная и я одно целое. Границ нет.

…

Хотя, если подумать, тут не злиться, а радоваться надо — получается, в лице Анны я обладаю всей Вселенной. Откуда вывод…

**** ****

— Нет границ, значит…, — задумался я и попытался представить…, — м-м…, не нравится — так и субъектность можно потерять.

— Ну и ладно. Зато женщина способна услышать хлопок одной ладонью, а мужчина только рукой будет тупо махать.

— Тупо…?

…

Хм…, а ведь… Одной ладонью…, то есть…? Та-ак…, мы — билатерии изначально, в нас парность базисно — в самом устройстве организма заложена, поэтому понятно, что без второй ладони никак. Даже цепи ДНК комплементарны — то есть, зеркальны. Но и билатеральность — она ведь тоже как ответ появилась. Эхом — будто ответ миру внутри себя, отразившись от противоположной стенки. И — нервная система — как средство коммуникации внутри отграничившегося организма, а следом разум — как средство коммуникации с внешним миром. Ага. Разум, получается — это как раз и есть тот самый звук хлопка одной ладони.

И я попробовал — как это — о воздух… М-да, Анна права — получилось тупо.

Ну и ладно — зато я умный.

**** ****

— Ой, расхвастался! Наука-наука! Схематика-сухомятика. Да поймите же вы — Вселенная основана не на научных законах, а на культурных понятиях. И картина мира написана не по научным принципам, а по художественным — как и любая картина пишется. Картина — она именно и есть — картина. Ой, наивный, наивный сциентизм. Вы же как дети прямо — не успели с машинкой наиграться, вам надо уже её обязательно раскурочить, на детальки, по винтикам. Кукле голову открутить. А…? И что вы там такого важного внутри увидите? Не так надо, не так. Ведь если Вселенная — объект искусства, то чтобы её понять, не краску с картины шкрябать надо, чтобы до холста добраться, а просто смотреть на художественное полотно. И пытаться почувствовать, осмыслить: а что же нам хотел сказать… Автор…?

— Сказать, да…? А на каком языке? А? Так вот Галилей как раз как-то сказал, что именно «математика это язык Бога, которым Он написал Вселенную». И что ты на это?

— Ну что тебе сказать…? В шоке жму плечами. Математика…? Эта лестница с краю горы, как её обозвал Лем? Да математика ваша вовсе не наука, а всего лишь способ измерения! Да даже и измерения?! Какое там! Вам не то что задача трёх тел, вы даже площадь круга точно вычислить не в состоянии! Пять гиппократовых луночек за три тыщи лет! Гениально!

Нет, я, конечно, хотел её поправить относительно хронологии, но…

— «Математика — это единственный способ провести самого себя за нос»! И прошу заметить — не я — гуманитарий, а учёный — Эйнштейн.

Я слёту парировал:

— «Человек, не способный к математике, не является разумным. Этого недочеловека в лучшем случае можно терпеть, раз он научился носить ботинки, мыться и не сорить в доме». И заметь — не я, а писатель — Хайнлайн.

— Но где ты видел в природе математику? Её там не существует!

— Математики в природе не существует?! Вообще-то, слов — тоже, но это не мешает нам ими успешно пользоваться, — удачно выкрутился я. — А математика — просто наш язык для разговора с этой самой природой.

Но тут она выдала такую нобелевскую речь, что сей гневной филиппикой добила меня окончательно:

— Чёрное — это белое, дважды два — четыре… Вы решили это раз и окончательно. Пусть. Пусть… Но… — нет. Нет. Мало вам — давай всю многокрасочную переменчивость мира устаканим насмерть. И ведь устаканиваете — и даже — когда — заглянув за забор с написанным на нём словом из трёх букв, вдруг обнаруживаете там совсем не то, а вовсе дрова, вы всё равно упорно настаиваете на именно своей правдивой объективности именно своей субъективной интерпретации не вами пишущейся картины мира. Ладно, сов вы уже окончательно довели — совы смирились и огородившись тем самым обсценно опошленным человеческой картиной мира забором давно уже нам просто кажутся, но подумайте сами: слоны! Я про то, что если вы в жизни их никогда раньше не видали, как вы поймёте, что у него на лбу именно хобот, а не то, что этот слон — эволюционно продвинутый мальчик с революционно позиционированным вторичным половым признаком? К тому же если вам ещё и доселе даже слово «хобот» было неизвестно? А?!

**** ****

— Атеист, — ткнув в меня пальцем, обвиняюще заявила она.

— Подмена понятий. Не атеист, а агностик.

— Ой, да не надо в меня тут по голове паллиативами кидаться.

— А вот ты неправа. Не атеист, потому что у меня истинно научный склад ума, и потому я никакой гипотезе в праве на существование не отказываю. Просто некоторые не учитываю в своих умопостроениях. А монотеизм — чем других идей хуже? Так что с тех пор, как Заратуштру впервые осенило…, право своё имеет на, так сказать.

— То есть не совсем пропащий, раз хоть гипотетически…?

Тут, признаюсь, мне как-то уж очень подольститься к ней захотелось:

— Возможно, даже и не гипотетически. Могу какую-никакую и теоретическую базу подвести.

— Ну-ка, ну-ка…

— Конечно, это уже не агностицизм. А как раз наоборот — гностицизм, но… смотри. Короче, так сказать, седьмое доказательство Бога. Первое положение. Математика. Теорема бесконечных обезьян.

— Знаю-знаю.

— Блин, — я расстроился, — ладно. Так вот согласно этой теории в истинной бесконечности возможно всё. Абсолютно. Я упрощаю, понятно, да?

— Да. Я поняла. То есть всё, что только можно представить. И что представить нельзя — тоже. То есть возможно и существование Бога, так?

— Да, примерно. В истинной бесконечности. Короче, математика в теории запретов на существование Бога не ставит. И даже наоборот — намекает. И это — раз. А теперь — второе положение. Большая история, план — физический. Астрономический даже. Я про расширение Вселенной. То есть понятно, что Вселенная истинной бесконечностью не обладает, и потому на данном этапе мы вряд ли можем с хоть сколько-нибудь достойной вероятностью говорить о существовании Бога.

— Как это? Ерунда! Трёхмерная Вселенная, может быть, и конечна, но в двумерном-то плане любой трёхмерный объект можно на бесконечное число плоскостей нашинковать!

— Ерунда у тебя. Нет. Кварки ж. Планковская длина мешает.

…

А… кварки ли…? Кварки… э-э? Или кубиты…? Ха. А если кубиты, то…? Нет, стоп. Не отвлекайся от разговора.

…

— Нет, Анна. Не отвлекайся. Вопросы потом. Суть не в сегодняшнем моменте, а в будущем — в том, что Вселенная расширяется — то есть эволюционирует как раз в нужном для нас направлении. Понимаешь? То есть в потенции надежда всё же как бы имеется. И это два. Теперь — три.

Я перевёл дух.

— Три, да — третье положение. Из биологии. Хотя даже нет — снова из большой истории. Эволюция Вселенной это одно непрерывное рождение сложности. От неживой материи к органике, от простейших — к многоклеточным. От примитивных организмов — к сложным. И вот перед тобой стоит сейчас высшее на данный момент достижение.

— Прям высшее. Ты просто высокий.

Я строго на неё посмотрел:

— Нет. Я не о физических параметрах. Итак — высшее. Но понятно, что нынешнее состояние нашего вида всего лишь переходное. Одно из звеньев на пути к истинному Homo sapiens. А потом какой-нибудь Homo cosmicam…, а потом, к примеру, и вообще Homo celestis.

— Согласна.

— Но ведь и любой хомо тоже наверняка не конечный продукт, учитывая, что у нас впереди есть надежда на не один миллиард лет.

— Надежда есть, тоже рассчитываю.

— Вот. А учитывая, что скорость эволюции можно описать какой-нибудь логарифмической кривой по типу Снукса-Панова…

— Скорее, фибоначчиевой.

— Возможно. Короче, синергетика и прочее. То есть со всё большим ускорением умножения сложности и приращения смыслов. Так вот. Мы, понятно, не знаем, какие конкретно нас следующие этапы эволюции ожидают, но точек, чтобы нарисовать эту кривую, у нас уже предостаточно и потому та точка, которую можно было бы пометить как «Бог», вполне органично себе вписывается в эту самую кривую. Где-то очень высоко-далеко там в будущем.

— Точка Омеги?

— Кстати, да. Святой Шарден мне в помощь.

— И…?

— И. Да. То есть получается, что в теории как бы нет ничего невозможного. В том самом будущем. У Бога надежда есть. О чём прямо заявляет священная научная троица в лице математики, физики и эволюции.

— И…?

— И. Да. Но дело в том, что если на всё это посмотреть в философском теперь уже плане, то Бог — это Абсолют. А для Абсолюта не существует понятия времени. То есть если он когда-нибудь всё-таки появится, это означает, что и сейчас он уже есть.

— Поздравляю. Вот ты и доказал существование Бога.

М-да… Как-то, по-моему, чересчур покрасовался…

— С ума сошла! Я гипотетически!

— Ну да. Ты как Пуанкаре — открыл теорию относительности, но сам и не заметил.

— Да…?

— Понимаешь? Бог не в начале всего, а в конце — как цель и результат эволюции. Какой ты умный!

— Да… Ещё бы нам самим эволюционировать…

— Не переживай! Всё у нас получится! Точнее — получилось. Бог же — есть. Значит, всё в порядке.

— Гениальная логика.

— Конечно. Женская.

М-да… Логика, конечно, женская, но ведь и я… договорился, агностик, блин. Я подумал и изрёк.

— М-да… И Бог как сумма наших душ.

— Не сумма. Помнишь строчку Суинбёрна про то, что «все вольются реки когда-нибудь в морскую гладь»? То есть, скорее, как производное.

— Ну, пожалуй. За неимением математического значка, обозначающего синергию.

…

Потом я подумал ещё на эту тему…

— Знаешь, основное противоречие религии науке в том, что религиозный вектор устремлён наперекор направлению эволюции — вечному умножению сложности, поступательному движению вверх — согласно которого дети всегда превосходят отцов. А в религии наоборот. В религии вообще выходит, что смысл жизни не поиск цели, а всего лишь копание в причине. Проблема решается, если предположить, что Бог — не Отец, а Сын.

— А что…? Ну…, не знаю, насколько твоя гипотеза верна, но если оно так, то по крайней мере становится понятно почему Он в наши дела не вмешивается, да?

— Ну…?

— Это потому что мы Его хорошим вырастили — Он старших уважает и в воспитательный процесс не лезет.

…

А через какое-то время она снова вернулась к этому разговору.

— Слушай, если твой вывод, что Бог — целевой результат эволюции Вселенной, то получается что все мы как бы девы Марии.

— М-м…, нет, я уж точно не дева. Я лично, подозреваю, в лучшем случае Иосиф.

— Знаешь, я тебе клятву верности ещё не приносила…

Ого! Ещё?

— Но уверена, как-нибудь уж и у самих получится. Тем более и имя у тебя подходящее.

**** ****

— Скажи. Это ты специально меня из себя бесишь? — Я был требователен и пронзителен.

— Ну…, наверное. Прости. Именно — бешу. Бешу от слова — бес. А то уж слишком ты положительный. У мужчин ведь анатомически так устроено — то самое недостающее ребро Адама: это же Творец специально тёплое местечко для беса приготовил. Вот я этого мелкого пакостника на белый свет и выколупываю — интересно, какой он.

…

Да…, я так думаю, то яблочко с Древа Познания с одного боку червивым всё же оказалось. В кибернетическом смысле — если яблоко можно в метафорическом плане как некий программный информационный пакет представить, то кто-то кое-кто мог туда и некого вируса запустить. Вот… Адам с одного боку укусил, а Ева — с того самого. Хотя Анна вроде как раз про наоборот намекала. Про беса в ребро, насчёт. Выходит, вполне себе точная метафора. Ага. Я не Дракс — в метафорах секу.

…

— Между нами примерно такая же разница, как между архитектурой Райта и Стоводного. Или даже на порядок круче — как между мостом и тоннелем. И в том и другом сравнении противоположность формы и совпадение направления мысли.

— Именно. В том и дело. Я хочу вытащить из тебя перпендикуляр.

— Перпендикуляр…? — озадаченно переспросил я и машинально (сексуально озабоченный придурок) посмотрел на низ собственного живота.

— Как не стыдно! — прыснула Анна. — Я даже краснею подумать. Нет. Не в этом смысле. Сейчас — не в этом. Я про наши личные пространства. Они трёхмерные — ну…, в первом приближении. Пусть трёхмерные. А вот когда перпендикулярно пересекутся, должно появиться ещё одно измерение.

**** ****

— Что за чудовищный антропоцентризм. Да конечно же не произошли мы от обезьян. Хвастуны! Ещё не произошли. Переходное звено мы. То самое недостающее звено между обезьяной и человеком.

— Как самокритично. Ну да, Конрад Лоренц тоже утверждал, что «недостающее звено в цепочке между животными и настоящим человеком — это, вероятнее всего, мы с вами». Но в то же время некоторые, как ты мне рассказывала, уже про каких-то люденов пишут.

— И хорошо. Значит, понимают. Только людены какие-то странные получаются — однобокие. Как вроде сапиенс у них эволюционировал, а хомо так и остался тупым мизантропом.

— А вот здесь согласен. Взаимосвязано. Человечность ещё и вперёд разума должна развиться.

— Да, в Homo ludens.

Тут-то я наконец и понял, какого слова мне не хватало, чтобы правильно охарактеризовать Анну. Homo ludens — вот кто она. Ароморфоз рулит.

**** ****

— Нет, ну, ты признайся, — ну вот как у тебя получается так болтать чайной ложечкой в стакане, что из сладкого чая сахар в осадок выпадает? А? Чепуха какая-то.

— Да что ты вечно со своим чаем?! Замучил уже! Экономная я потому что. Пересыпала. Вот и вот.

— Да нет, я не про то. Это же невозможно! Физически невозможно. Снижение энтропии системы косвенно намекает на то, что во времени она движется как бы назад… Как бы в прошлое. Контрамотически. Понимаешь?

— А, вон ты о чём. Странно. Реакция Белоусова — Жаботинского тебя почему-то не напрягает.

— Так то — наука.

— Ах, наука… Ну да. А у меня, значит, магия. Да я просто ложечку кверх ногами держу.

— Кверх! Надо же! И где ты, интересно, у ложечки ноги нашла?

— Гос-па-ди ж ты ж Боже ж мой! Да там же, где и у вилок! Пошляк. Шовинист антропный!

— Изыди!

— О…, мой Бог. Да…, в экзорцизме ты слаб.

**** ****

— Не зря же вот это про вас: женщины, огонь и другие опасные вещи…

— Истинно. «Затем что ветру и орлу и сердцу девы нет закона».

— Причём в обоих смысловых рядах только женщины — компонент постоянный.

— Да, мы — константа.

— Но, блин, такая непостоянная…

**** ****

Я до сих пор не понимаю, что она во мне нашла. Что вообще женщины находят в мужчинах? Так получается, что они напрочь лишены чувства прекрасного. И в этом их слабость. Потому, видать, и возникло про них это вот обидное — слабый пол. Да… А мы эгоистично пользуемся этой слабостью. И я. Выходит, я — эгоист? Да. Выходит. Психоанализ — страшная вещь. Лучше ей не злоупотреблять — иначе откроешь в себе поистине дьявольские глубины.

**** ****

— Мужчина, женщина… Особой разницы между нами нет — как между кораблём и морем.

— Ни фига сравнила.

— А что? Корабль — то же самое море, вывернутое наизнанку. То есть с точки зрения топологии вообще никакой разницы.

…

Метафора Анны мне была понятна. И то, что мужчина в этой дихотомии именно корабль — тоже. В принципе, ничего обидного, вполне достойно — потому что как раз корабль в этой паре субъектен и целенаправлен. И я сам себе и сарваер, и науклер. И арматор, и негоциант. Но в то же время… М-да…, лизнула волна — и готов, — вспомнил я какие-то поэтические строчки… И строчки эти ещё надо бы осмыслить, а то что-то во всём этом есть такое…

Ох ты ж, Господи! Что тут осмысливать? Это ж всё про тех же ретиариев и мурмиллонов!

**** ****

— Первое зеркало — вода? — Я всё пытался подвести под её гипотезу наукообразную базу.

— Ну…, для человека, наверное… Хотя, если задуматься… Как там…, помнишь?

— Ты про что?

— «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою».

— Так…

— Ну чего ты…? Не понимаешь? Небо и землю Он сотворил, а вода, получается, уже была.

— Намекаешь?

— Ага. Может, так всё и было? Посмотрел Бог, значит, на воду и увидел там отражение. Себя. Первая рекурсия, с которой всё и началось.

— Занятная научная концепция антинаучной пропаганды, — жаль, не проверить.

— Ты сказал, жаль?

Я уже её изучил. Когда она таким тоном спрашивает, надо быть настороже.

— А как же насчёт того, что в начале было Слово?

— Ну правильно. Там же было темно — Он и сказал: да будет Свет, значит. А только Свет включился, тут Он Себя и увидел.

Понятно. Sic mundus creatus est.

**** ****

— Душа… Понимаешь, душа… Вот разум — понятие научное, мы ему можем дать определение. Найти не можем, да. Нейронный коррелят, который. Но признаки проявления разума — пожалуйста. Улики — налицо. Личность — тоже. Или умвельт, к примеру. А душа…

— Дырка от бублика.

— Вот. Да.

— Нет. Я в буквальном. Душа — это и есть дырка от бублика. Без дырки будет уже не бублик, а просто какое-то непонятное хлебобулочное изделие.

— Не там ищем, полагаешь?

— Да нет, может, и там. Просто ищете не то. Смотрите, но не видите. А она у вас перед глазами прямо.

— Это как?

— Потому что смотрите в ту самую дырку от бублика.

**** ****

— Да нет, Бог мой, ты не так понял, не в зеркалах дело. В Боге. То есть, в глазах. Глаза — стигматы Бога на лице человека.

— Зато сами люди — человеческие головы на звериных телах. Человек это сфинкс.

— Сфинкс, правда, болтливый.

**** ****

— Принцип неопределённости…? Ну…, корпускула или волна — как по мне, так оно всего лишь вопрос проекции взгляда. Знаешь, как цилиндр: с торца взглянешь — круг, сбоку — прямоугольник. Геометрия рулит. Всё просто. А Паули Гейзенбергу этот принцип вообще доходчиво сформулировал: если смотреть левым глазом, квант ведёт себя как волна, если правым — как частица. А если открыть оба глаза — сойдёшь с ума.

— Ага…, теперь понятно…, вот, значит, с каких пор я такая дура. А всё лягушки виноваты.

**** ****

— Расширение Вселенной? Элементарно. Она же не из одной какой-то точки расширяется, а во всех одновременно.

— Что…?! Это как? Получается…, это значит, и я расширяюсь? Ах ты, обманщик! Обманщик! Я же тебя просила честно ответить: я — толстая?!

**** ****

— Слушай, это что получается…, путешествия во времени возможны?

— Я бы только их путешествиями не называла. Так, туда-сюда. Оно же мысленно. Ногами сложнее.

— Неважно. Главное, что если такие туда-сюда возможны, значит, существуем и в прошлом тоже — всегда. То есть мы вечны.

— О. Надо же. Как будто открытие сделал.

**** ****

— Время…

— Время…? Ой…, не знаю…, как бы так как сказать…? Ой, только не пойми меня правильно! Не, я не в том… То есть я в том…, то есть в смысле, который… В общем, ты же всё равно догадался, да? Не претерит, не футурум, а инфинитив. Ну, ты знаешь. Энергия и время — координаты сопряжённые. Просто всё, правда?

— Да, конечно. Что может быть проще времени?

**** ****

Она (критически разглядывая картины на стенах):

— Нет, выбор одобряю. Но Чёрного квадрата, по-моему, не хватает. Логический ряд завершить. Да?

— Нет. Ни к чему. Хотя гениально, конечно. Особенно, если с инженерных позиций. Лучшее из всех художников соотношение трудозатрат к славе. Но здесь дело в другом. У Малевича ведь не просто отрицание любого возможного мимесиса. И его квадрат даже не буква нового алфавита, а точка. Точка в конце Великой Книги изобразительного искусства.

— Намекаешь, что все возможности холста и красок уже опробованы, а Малевич окончательно подвёл итог истории мирового художества?

— Ага. Как-то так. Поставил Большую Квадратную Чёрную Точку в конце окончательно дописанной книги мирового изобразительного искусства. А все современные художники с тех пор лишь рисуют на полях этой великой книги. Кто — карикатуры, кто — каляки-маляки, кто — унитазы фонтанами называет.

— Так это что? Получается, и у меня тоже каляки-маляки? — расстроилась Анна.

— Э-э… — Я кинул взгляд на её мольберт… Честно говоря, мне её маляки очень даже нравились. — Ну, вообще-то Малевич ведь не один квадрат нарисовал, а три. Точно, — три. То есть не точку поставил, а многоточие.

— Да…? Ну ладно. Тогда ладно.

И мы стали смотреть на незаконченную картину, стоявшую на её мольберте.

— Многоточие…, — задумчиво сказала она.

А я вспомнил одну цитату.

— Кстати, насчёт вот этой самой идеи Чёрного Квадрата как точки. У одного поэта, помнится, сказано, что цель Вселенной — точка и эта точка — Бог. Совсем на другую тему, но по сути про то же.

— Хорошо сказано.

— Хорошо. И как мне кажется, ещё и в точку. Или в квадрат.

— Да. Только мне кажется, что квадрат этот должен быть белым.

— Белым…? Почему?

— Потому что не как точка, а как окно.

**** ****

Супердегустатор она. В области цвета как минимум. И вот, мне кажется, даже не тетрахроматическое у неë зрение — ни фига. А как бы ни гептахроматическое. А может, и додека.

И я. До встречи с Анной я был…, я как будто раньше обитался в той самой умозрительной чёрно-белой «Комнате Марии». А она… Она как будто открыла мне двери в реальный радужный мир. Она как Малевич учила меня различать на слух звучание красок и метафизику их оттенков, море коих отражается горизонтом в небо, и небо отвечает — гармонично и симфонически…; учила балансу — как пройти по тонкому лезвию серебра между золотом и киноварью…

…

И я шёл по этому лезвию и ледяные ветры бездонной пустоты подо мной лишь бессильно выбеливали волосы и приятно холодили горящую кожу… Абсолют… Познать его невозможно, но став его частью, необходимость в познании отпадает, потому что ты сам становишься всем.

…

Она знакомила меня со своей алхимией: Lefranc & Bourgeois, Schmincke, Koh-i-Noor, Faber-Castell, Derwent, Crayola…, графит, уголь, сепия, сангина, соус, пастель, мел, темпера…

И я почему-то вспоминал «нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти»…

…

Она учила меня различать наощупь краски: амарант, бистр, умбра, кобальт, шафран, вольт, ксанаду, маренго, бордо, циан, охра, киноварь, венге, амарклор, центрз, ультрарубин, краплак, кадмий… и… и берлинская лазурь.

…

И вот уже мой личный однозначный красный волшебно расцветился в багрец и киноварь, алый и пунцовый, пурпур и кармин, вишнёвый и малиновый, и рдяной…, в розу, скарлат, амарант, бордо…; и я наконец-то понял, какие краски синестеты называют марсианскими…

И я вживую и наяву видел галилейскую тьму и звёздно сверкающие золотом и фиолетом ассирийские полки, накатывавшиеся неотвратимым морским валом на стены Сеннахериба…

…

А она объясняла, что винопенное море у Гомера вовсе не метафора, а таким оно и случается иногда на закате…

И я вновь окунался в зелень и золото вод, а следом нырял в плавкость и плазму огня и выныривать из них мне не хотелось.

Цветоощущение — явление области психики не менее чем физики. Так.

**** ****

А посередине зала теперь разноцветно, радостно и горделиво стоял её мольберт.

**** ****

У тебя мелодии в словах все многострунные,

у тебя предложенье что ни — всегда многоточье

мне тебя не понять, только ночью

вижу я своё отражение в глазах твоих полулунных

Как ни дёргаюсь, а в тебя всё равно вернусь я

без тебя ссыхаюсь в несвятые мощи я

мы с тобой поток один и вода в нас — общая

лишь неясно, источник — кто, а кто из нас — устье

разные мы с тобой в первый взгляд, но

нас уж не разделить, срощены мы с тобой

воедино

потому что у нас общая с тобой

пуповина

только вот кто кого родил — непонятно

**** ****

Это было лето. Лето, когда каждый день светило солнце. А учитывая, как меняется настроение от солнечной погоды, можно сделать революционное предположение, что процесс фотосинтеза протекает не только в растениях, но и в человеке тоже. Только, наверное, не в теле, а в душе. И закономерно, наверное, что и душа моя стала превращаться в цветущий розовый куст.

А нескончаемая солнечная погода? Это могло бы быть естественным, если бы роль главного метеорологического аттрактора играло моё настроение. Но так же не бывает?

**** ****

— Может, ты ещё и летать умеешь?

— Летать…? — почему-то Анна растерялась. А потом засмеялась. — Да ну! Хочешь сказать, что я ведьма?

— Есть подозрения. — Я попробовал на неё взглянуть инквизиторским взглядом Савонаролы.

— Всегда мечтала. Не ведьмой, нет, просто — летать. И жить на маяке. Помнишь же? Чтобы свет во тьме кораблям в море. И чтобы воды было много видно. И рассветы с закатами.

…

И поэтому мы поехали на башню Инфиделя — любоваться видом на противоположный западный берег — Дальний Ближний Восток. А золотой час вечера встречали уже на набережной: полторы мили речной дали, волны и заходящее солнце. А потом целовались… И чёрт с ним, что доселе мерно кипевшее молоко заката, оставшись наконец-то без нашего надзора тут же почуяло вольницу и вдруг вскипело бурно и ало, вздыбилось пенной волной…, беспощадно расплавило небо…, жадно поглотило горизонт…, и залило всё окрест ярой киноварью, — медленно остывавшей и алхимически превращавшейся в благородную чернь…

А в ночь, поймав речное такси, мы переправились на левый берег, купались, жгли костёр, встречали полночь, пили чай и смотрели, как на правом берегу гасли городские огни… А потом… В час Быка, подзуживая Луну, занимались любовью и танцевали; в час меж Волка и Собаки, укрывшись пледом, подкармливали костёр сухими ветками и плавником; в синий час…

Безмолвен синий час:

апноэ утра как помин за немочь ночи,

молчанье — ключик золотой в его двери

Безмолвен будто замер вдох: сказать как будто хочет

Безмолвен будто вздох: что говорить…?

Смотри

Безмолвен синий час и немотой своей,

наверно, всё же прав он

Обет молчания:

про то, что всякий, кто рождён, уж не умрёт

Про то, что кокон гусеницы сутью тоже саван

Про сон о бабочке, где крылья и полёт

Ждёт синий час, и тишины неслышно даже

В молчаньи ждёт на темноте от света тень

И кто проснётся первым, тот и скажет:

Да будет день

Мы не спали всю ночь и потому поздоровались с новым днём первыми. Да будет день, сестры и братья.

…

А потом Анна уснула, положив голову мне на плечо, и я тихо сидел, стараясь не шевелиться. Вот так вот. А ещё жаворонок, называется. Нефритовый Заяц приветственно помахал мне ушами, я в ответ понимающе подмигнул, и тот прелюбострастно и подло нырнул вслед за Луной к ней под одеяло.

Анна спала, а я смотрел, как золотые кони рассвета на другом берегу реки пили воду…, потом их табун поднял волны уже на самом фарватере…

…

— Ой, лошадки! — Анна как будто и не спала.

И тут же чуть было не рванула их погладить — стремглав и прям по воде, но я успел ухватить её в охапку — зрелища бегущей по волнам Анны моя психика бы не перенесла.

А потом понял…, осознал — золотые кони — я же не сам, не наяву — я видел их через глаза Анны, её взглядом, только я — через метафоры, а она — напрямую.

**** ****

Дрожание сфер я почувствовал ещё тогда — утром на противоположном берегу, когда Анна спала у меня на плече. Всеми тельцами Мейснера почуял — что-то будет. Что-то случится. Не знаю… Утро выдалось такое… супоросое, что ли? Как бы с виду вроде гладкое, но беременное. В общем, обещавшее свинью подложить. И Солнце… Солнце почему-то подозрительно было похоже на медный таз. И воздух — он зазвучал по-иному — как будто какая-то метабола случилась в мировой музыке. И… И в голове в районе подложки сознания то ли как фоновое сопровождение, то ли даже как лейтмотив звучали зловещим basso ostinato угрожающие тамтамы надвигающейся беды… Да…? А…, ерунда. Метеозависимость — наверняка это приближение давно прогнозируемого синоптиками дождя — не поверил я собственному гиппокампу и посмотрел небу в глаза. Нет, непререкаемая абсолютная синь — как и всю неделю до этого. А вот не верю. Точно, сто процентов будет дождь, будет. Синоптики обещали. Пусть лучше дождь, да?

Не поверил, хоть и чувствовал. Что слишком уж всё хорошо — а чтобы всегда было хорошо, канон не позволит. Инварианты, чтоб им… Историй в мире не так много, — и сюжеты у них накатаны. Из колеи никуда не деться — обязательно появится какой-нибудь дракон, унесёт твою принцессу на край света и заточит в каменной башне — не вырваться. И как ты ни оберегай её, как ни пытайся наперекор сюжету пойти… Хорошо, Анна в тот момент спала и дрожи не слышала.

Всю дорогу домой я рыскал взглядом по сторонам, но не повезло — ни одного дракона под руку не попалось. А Анна с интересом на меня поглядывала:

— Что это с тобой сделалось? На челе Weltschmerz, в глазах Sturm und Drang?

**** ****

И точно — к обеду…

На горизонте набухли сизые тучи…

…на горизонте набухли сизые тучи, предвещавшие не простую непогоду, а настоящую грозу.

— Наконец-то! Я так соскучилась по дождю, — обрадованно сказала Анна, стоя у окна и глядя на грозовой фронт.

Во мне эти слова отозвались какой-то непонятной вибрацией. Странной. Неприятной.

…

И вот он пришёл. Ливень. Чёрный, сплошной — стеной — и из окна было видно, как она неостановимо надвигалась — всё ближе, ближе… В квартире резко потемнело. Небо наискось прорезала молния, следом раздался гром…

…

— «Пропал Ершалаим — великий город», — сказал про себя я.

— Да ладно тебе. Просто дождь…, — ответила Анна.

…

Мы стояли у окна, глядя на отвесно падающую воду. И… я люблю дождь, но конкретно этот мне определённо был не по нраву. Да ещё и Анна подбавила:

— Ну вот… Почему-то грустно стало. Как будто…, — она не договорила.

— Может, чаю? — спросил я.

— А давай.

— Сейчас чайник согрею. — И я пошёл на кухню.

За окном на секунду сверкнула молния, электрически опалив улицу, и в комнате показалось ещё темнее.

— Да ну, к чёрту. Со светом веселей будет, — сказал я, выходя из зала и щёлкнул выключателем. В тот же момент за окном раздался громовой раскат. И одновременно вскрикнула Анна.

Я рванулся обратно — поздно — в комнате было пусто, подбежал к окну — через всё стекло кривой ухмылкой шла трещина. А в окне на меня смотрело собственное растерянное отражение.

…

Идиот…, какой же я идиот… Спрятал все зеркала — и сам же, я же сам — включил свет в комнате.

Следующее, что я помню — то, как стоял под кромешным дождём перед витриной ювелирного магазина. Без надежды, понимая, что в этот раз чуда не случится. Хотя бы даже потому, что в магазине горел свет и потому в стекле никаких отражений увидеть было невозможно. Чудес не случается, если физика против.

А я безнадёжно всё смотрел и смотрел. Охрана в магазине, наверное, ответно приглядывалась ко мне — тупо стоящему под проливным дождём и упёршегося взглядом в витрину. Наверняка. Но уйти было невозможно. До тех пор, пока магазин всё-таки закрылся и на окнах стали опускать металлические жалюзи — только тогда я поплёлся домой.

Сунул ключ в замочную скважину — что…? Не заперто?! Внезапная доза адреналина стегнула тело, я в ожившей надежде рванулся в квартиру: коридор, зал, спальня, кухня, ванная…, ванная…

Чёрт… Да, это я сам забыл закрыть дверь. Вторая потеря за день опустошила меня окончательно, но тупо сидеть на месте я не мог, бродил, вычерчивая круги по квадратам комнат, а взгляд…, взгляд постоянно натыкался на её вещи: сумка, мольберт, краски, её мой незаконченный портрет… На столике одиноко желтел её янтарь. Стоп. А в чём она была одета? Надо же, я никогда её одежды не замечал — замечал только, когда она раздета. В этот раз, по-моему, как-то пятьдесят на пятьдесят. Как наше знание друг друга во время первой встречи. Чёрт! Как же всё тогда было здорово…

Позвонить я не мог. Нет, мог — только её телефон лежал на полке в прихожей — где она его и оставила. Воспоминания… и сон — больше мне ничего не оставалось. Уснул я в кресле, ближе к утру, ненадолго, а к открытию магазина давно уже караулил на улице. В этот раз отражений в витрине хватало, но ни в полдень, ни после — взгляда Анны я не увидел. Я знал что так и будет. Ещё вчера знал, но не прийти не мог.

Знал я и на следующий день. Даже не понимаю, как мной не заинтересовалась полиция — третий день подряд ошивающимся возле витрины ювелирного магазина.

Я чувствовал — чем дальше тем больше моя внутренняя силлаботоника позорно расшатывалась и всё опасней болталась в шарнирах, пугающе люфтила всеми сочленениями; скрипела и потрескивала, постанывала и вздыхала; и вздыхала не просто так, а обещая в конце концов обрушить весь свой хрупкий каркас в грохот и хлам с непременным ужасающим дребаданом.

Но пока сам я три дня пялился в витрину, мало способный к разумной деятельности, мозг параллельным курсом всё же работал, и по возвращении домой вечером третьего дня результаты его аналитики понемногу стали осознаваться и мной самим. В кресле с поллитровой кружкой крепчайшего эспрессо. В конце концов пришла на помощь и биохимия — запас химических ингредиентов в крови был близок к исчерпанию и эмоциональный шторм в организме мало-помалу стал утихать.

Я провёл самодиагностику. Та-ак… Ага. Глаза слишком конвергентно сошлись в кучу, чем свели дивергентный кругозор к единственной точке зрения, из которой выход казался только один, и выход этот мне активно не нравился. М-м…, нет. Ну никак. Провёл поверку сложившегося гештальта… И здесь тоже фигня какая-то, судя по перескособоченной картине действительности. Ладно, значит, рекогносцировка. Обозрел окрестности. Ну вот. Всё ясно, Пик Глупости. Отъюстировал, подкрутил верньеры третьего глаза… Осмотрелся. Та-ак… Теперь в Долину Отчаяния угодил. Ещё раз провёл юстировку. Во-от… Ещё чуть-чуть… И… потихоньку калибруя по ходу мозги, всё-таки плавненько выполз на подножие Склона Просветления. Ф-фу-х. Чёртов эффект Даннинга — Крюгера.

И тут вдруг трагидревнегреческим хором как будто с небес…

— Соберись, тряпка! — зычно воззвал меня чей-то голос.

— А…?! Что…?

…

Ух… Ф-фу…, понял. Внутренний голос. Мой.

Ну всё, значит, я пришёл в себя. Значит, теперь кресло и кофе.

М-м-м…, нет. Я, конечно, не один из братцев с Серендипа. И даже не вольтеровский Задиг… Но…

Так. Есть только два варианта. Первая — меня укусил гарвардский мозговой клещ и я начну агонизировать с минуты на минуту… М-да…, это не гарвардский мозговой клещ. Ага, чувство юмора, значит, проснулось? Значит…

…

Итак. Первое.

Зачем я терял время у витрины? Что хотел получить? Человек — ходячее нарушение законов математики — если ты три раза при сложении одинаковых компонентов получил один и тот же результат, вовсе не означает, что и с четвёртой попытки у тебя выйдет также. С идемпотентностью у человека всё плохо, к сожалению, а психика — первый феномен Вселенной, над которым фундаментальные математические аксиомы не имеют власти. Плохо. Как раз это мне всегда и мешало в них. В людях. Непоследовательность. Может, потому и с женщинами меня вечно от силы на пару встреч хватало. А тут — она… Анна.

Чёртова математика. Ненавижу.

…

Второе.

Ещё из этой позиции как бы теперь стороннего наблюдателя, с объективного ракурса как бы житейской логики было видно, что всё произошедшее со мной в эти дни случилось самым настоящим наваждением. Солнечные кони, Нефритовый кролик… Да, и как можно было разговаривать с Луной? Не просто как-то там метафорически, а в самом деле, вживую — всерьёз? Но — ладно. Хуже другое — как целых десять ночей подряд Луна могла быть полной — находиться в одной и той же фазе? Это уже намного критичней — здесь вопрос уже не к психике, а к физике. Что? Анна — гипнотизёр…? Или я слишком далеко зашёл по дороге фантастики? Шарики за ролики заскочили? Бред, бред…

Опять же, Перквунос этот со своими громом и молнией… Стоп. Какой Перквунос? Даже сейчас меня всё ещё в мифологию сносило.

Нет, я ничего не понимал. Ни. Че. Го. В этой двоичной системе исчисления «ноль — бесконечность» нулём был именно я — причём полным. Кровосмесительный релятивизм сложившейся ситуации и квантовая беспринципность случившихся событий требовали: пора отправляться на поиск реальности объективной. Мне — да. Именно мне — раз я нулевая точка отсчёта. И…? С чего всё началось?

И вот тогда я сел и стал записывать. Всё по порядку. Писал долго. Упорядочивал хронометраж… Разноцветные кусочки воспоминаний стали укладываться один за другим, и по прошествии ночи оказалось, что их причудливые формы очень даже комбинаторно и без особых зазоров стыкуются друг с другом, а разрозненные эпизоды кажущейся хаотичной головоломки выстраиваются уже во вполне связный сюжет. Вот… Вот теперь можно уже было в помощь мозгу включать и собственный разум. Итак, что у нас есть?

Три встречи и три исчезновения. Можно их объяснить исходя исключительно из естественных предпосылок? Можно.

Все три раза Анна заранее ждала меня возле той витрины. Где-то за углом, к примеру. И — взгляд из-за спины. Никаких зеркальных переходов. И, кстати, никаких звуков роялей из кустов. Даже тихих.

Вот так. И… как сказал Макс Фриш, «мне незачем обращаться к мистике, чтобы поверить в реальность невероятного случая, для этого мне достаточно математики». Поэтому — дальше.

…

Исчезновения.

Можно, конечно, в полную фантастику обратиться, гипотезу двинуть насчёт скрытых в четвёртом измерении тайных комнат. Можно. Особенно если дом старый, с историей непонятной, да. А мой новый и вполне типовой. Архетипичный до подобострастия. Нет, всё проще много. Элементарно же. Я живу на самом верхнем этаже. Крыша — рядом. То, что в первый раз я первым делом посмотрел вниз есть всего лишь шаблонность мышления. Если заранее продумать и правильно спланировать, при известной сноровке и профессиональном верхолазном снаряжении путь наверх есть вполне себе реальный маршрут отступления. Ничего сверхъестественного.

Что ещё?

А ничего. Только разговоры.

Теперь — мотивация.

Вот здесь полный мрак. Зачем? Кому? То есть, зачем и кому понадобилось? Да ну. Глупость ведь. Скажи ещё, тайный квест от какой-нибудь мифической Cicada 3301. Ага, как же. И вообще. Конспирологическое мышление — та же самая апофения. Только не в области оптики, а мире психики. И ещё одно. Одна. Анна… Она. Так роли не играют. Так только живут. То есть я по кругу. Опять вернулся к тому, что она…, нет, не сошла с ума, так я не могу. Не чувствую. Нет, Анна…, как будто она живёт в выдуманной реальности.

Но тогда уже всё это профессиональное верхолазное снаряжение ни с какого боку сюда не впихивается. Картина одна — сюжеты разные. Дебильная суперпозиция. Увы, увы, лосось знаний и лосось сомнений вовсе не два разных вида Salmonidae — это, сука-наука, даже не подвиды, это, чтоб ей плодиться во веки веков, одна и та же рыба. И кто бы знал, каким же скользким бывает этот salmo dubium, — особенно когда на нерест идёт.

…

Да…, как сказал один датчанин, «век вывихнут». Течение жизни из линейного стало параметрическим. А следом ещё и корневая математическая метрика тоже поплыла. В принципе, чего и следовало ожидать.

А ощущение…? Ну, я даже не… В общем, это…, это похоже на то, что ты из русла основного причинно-следственного потока как-то незаметно съезжаешь…, нет, правильнее — утекаешь, просачиваешься куда-то в сторону. Туда, где вещи меняют форму, а форма становится содержанием. Вот она — моя суперпозиция мира. И я — в полуподвешенном биполярном расстройстве Кошки Шрëдингера.

Эх-х…, я мыслю, следовательно — сомневаюсь. Точнее, наоборот. М-да… Подозреваю, место моё в иерархии литературных детективов, где на недосягаемой плюсовой вершине Шерлок Холмс, комиссар Мегрэ, Эркюль Пуаро, патер Браун и обворожительная мисс Марпл в роли незабываемой Агаты Кристи, а с обратной стороны от нуля бесконечно отрицательной им противоположностью одинокий Икар Свлад Чьелли, находится ровно на полпути между ними. То есть как в плане дедукции, так и относительно серендипности я получаюсь полный…

…

Всё. Кофе кончился. Я пошёл к кофемашине за следующим полулитром лунго. Получил. И ещё раз перечитал записанную историю, внимательно отслеживая отпечатки пальцев — своих и Анны на предшествующих событиях.

Нет, чёрт, меня роль Пенелопы уже сводит с ума! На фиг! И почему?! И почему так всё как будто по писаному? Что за пародийный сюжет псевдошекспировской драмы? Откуда это картинное, истинно театральное исчезновение — под раскат грома? Как будто я был актёром какого-то действа, режиссёр которого имеет весьма дурной вкус. И ещё подсознательное ощущение какой-то, я бы сказал, некой общей центонности всей ситуации — и в дискурсе, как бы навязанном мне извне, и в паттерне сюжета, и в самой смысловой матрице.

Да. Меня всегда и злила жизнь как раз тем, что в ней нет сюжета. Дозлился. Вот тебе сюжет. Но почему-то он меня не обрадовал…

Именно, вот тебе и «весь мир — театр»… Ещё у Корнеля, помнится, в L’Illusion Comique… Эх…

Историй в мире всего четыре? Вот только… Тогда какая — моя?

…

В Вавилонской Библиотеке, где когда-то служил Хорхе Луис Борхес, собрано бесконечное количество книг. Борхес рассказывал, в них написано про всё, что есть во Вселенной. Про всё что было. Про всё что будет. Но в большинстве тех книг внутри просто бессмысленный набор букв. Лишь изредка читателю встретится значащее слово, и уж совсем редко осмысленная фраза.

Где-то в Её бесчисленных комнатах, на каких-то из бесчисленных полок Её стоят и книги, рассказывающие истории реальных людей. Всех людей.

Говорят, нас таких, включая сегодняшних, набралось за всю историю Земли уже сто с лишним миллиардов. Сто с лишним миллиардов книг про сто с лишним миллиардов человек. Про тех, кто были. Про тех, кто есть сейчас.

В наших книгах значащих слов хватает. Иногда там даже встречаются и осмысленные абзацы. Обидно только, в них почти никогда нет сюжета. Но где-то там же есть и книги, написанные уже нами самими. Я думаю, они-то и есть самые интересные. Ведь в них, даже в самых глупых — сюжет есть всегда.

В одной из бесчисленных комнат Вавилонской Библиотеки, на какой-то из бесчисленных полок Её стоит и моя книга. Думаю, в ней есть занятные предложения, может быть, там найдёшь и пару вполне любопытных абзацев. Вот только и в ней нет абсолютно никакого сюжета.

Простите, мистер Джойс.

Хождение по кругу не равно одиссее. Без сюжета вся жизнь всего лишь путешествие в никуда длиной всего лишь в один день шестнадцатого июня.

Простите, синьор Борхес.

Можно усадить бесконечных обезьян за бесконечность пишущих машинок, можно даже искать все девять миллиардов имён Бога, сэр Кларк. Только без сюжета смысла Вселенной это не добавит ни на мем.

Никто из нас не виноват в своём рождении. И в том, что писательскому ремеслу приходится учиться всю жизнь. Но простятся все грехи тому, кто всё ж найдёт для своей книги достойный финал.

…

Финал… М-да…, как-то кофе на меня не так действует. Ладно. До финала мне, надеюсь, ещё шагать и шагать, поэтому… Итак, сюжет. Причём, бродячий. В моей ситуации — бродячий и в прямом смысле. А сюжет? Сюжет — это хронотоп. Наш с Анной Аристотель у себя в Поэтике, Пропп, Бахтин, Тодоров. Опять же, Кэмпбелл… Может, на TV Tropes порыться…? А если к чёрту теорию тайного заговора?

Думай, логик, думай. Зря я тебя, что ли, информацией кормлю? Итак…

…

Да. Именно. Сюжетная магия, чтоб ей! Самосборка сюжета. Причём точно так же, как при перечислении требуется интонационная запятая и союз «и». То есть оно где-то на уровне математики смыслов сидит. Генеративная грамматика как геометрия и генеративная нарратика как алгебра. Только генеративная в смысле как эмергентная — и не врождённая, не генно-примордиальная никаким макаром, а исключительно социокультурная и вирусная. При инфицировании младенца речью родителей. … Стоп. Куда лезешь? Думай о настоящем. Вернись в реальность, которая фантастика. Фантастика…

…

Нет. Ещё стоп. А почему не? Достаточно продвинутые технологии. Кларк же. Потому и фэнтези в моде, что в ожидании. Сингулярность, блин. Как тренировка перед. Да, ещё нет. Пусть не волшебство, но. Фантастика — уже. Фантастика уже реальность, потому у читателей жанр востребован. Только теперь уже как реализм. И фэнтези — как фантастика ближнего прицела. И люди будущего. Как там их Анна…? Люденсы…? Нет, людены.

Будущего? Да ну. Хотя. Именно что — люденсы. Играющие люди. Нет. Не так. Стоп. Людология против нарратологии. Игра против нарратива. Не добро и зло, по-другому. Хомо против сапиенса. Мужчина умней, женщина разумней. Мужчина — двигатель эволюции сапиенса, женщина — эволюции хомо. И… Игра без правил, контемпорари. Как любовь. Но. Всё равно. Тогда? Кто вбросил мяч? Или… кто — автор?

Может…, я — сам?

Путей три: герой, шут и мастер. И безумный учёный? Хм… Интересно, а автор — это тоже путь?

Оксиморон, да… А если всё же без автора…? А если всё же самосборка…? И тут наконец-то меня стало заваливать в сон. Пусть. Пусть будет сон — этот стык всех вариантов моего бытия в многомировой интерпретации. Вот и пусть, пока я буду спать, нейронный ансамблер мозга как раз и прорепетирует и сыграет все невообразимые сюжеты моей расширяющейся Вселенной. Раз разум — явление квантовой неопределённости в макромире — посмотрим, может, за ночь его конфликт с дебильной суперпозицией как раз и удастся как-то перевести в разряд позиции простой — бинарной. «Жизнь ловится на сон», как сказала одна поэтесса. Поэтка… Все они поэтки, блин. И я уснул.

Мне снилось…

Нейронный коррелят сознания, оказывается, был вовсе не так трагично настроен, как я сам. Этот коллективный Он решал в это время какие-то свои проблемы. По-моему, Он даже не считал, что Анна куда-то потерялась. Нет, учитывая квантовую природу разумов… Ладно, не в тему.

Утром встал и первым делом записал:

Во всём в себе воля моя,

но двойственна воли природа:

как типа что Толкиен я,

но одновременно и Фродо.

Вот сам я — костюма покрой,

вот — сам в нём сижу по фигуре,

вон — в зеркале, в профиль — герой,

а в фас — прям как автор, в натуре.

Сплелась в уроборос — в кольцо

бинарность моих оппозиций

вопросом: кто — зад, кто — лицо,

и где между ними граница?

Как Янус — вселенски двояк:

и следствие я, и причина —

тешу я как карла чурбак

себя самого — буратина.

Но вдруг вверх ногами порой

весь строй моего самостроя:

и автором рулит герой

как автор своею игрою.

Чуть свыкнусь с навыворот в том,

а он вновь в изнанку — ещё раз —

всё вьётся и вьётся ужом

как мёбиус мой уроборос.

Но хуже мне всех из обид

при взгляде в себя как в зерцало

мысль: может, ты гермафродит —

как цельность конца и начала?

Но — нет, то лишь оксиморон —

уж здесь-то уверен в себе я —

ведь я хоть и Пигмалион,

но сам себе не Галатея.

Перечитал — понял. Решение принято. Никакая это не трагедия, а самый настоящий наглый вызов. Да. Да, опять…, опять этот разнузданный супрематизм ситуации: однозначно-радикальный скальпель — то ли безусловного инварианта изначально присущей ей внутренней прямолинейной редукции Оккама, то ли казуального каприза Deus ex machina проведённого кем-то извне квантового измерения. Но в любом из раскладов этих дорога одна: и уже никуда из приготовленной вовсе не тобой, но исключительно для тебя колеи. А то что колея эта притворяется ковровой дорожкой…? Ух…, м-да, вот ведь оно, а…? Ага. А оно ещё ведь нам и на шею прямо в кедах заподлицо норовит. Ох…, все…, все на нашу голову…, то магацитлы, то мондошаваны… Да…

Мир, щербато ощерившись, плюнул в лицо,

злобно встал на дыбы, в хаос рушась обвально!

Эх, а я-то не знал, разбивая яйцо,

что с какого конца — так уж принципиально.

А и ладно. А и фиг. В колею меня захотели? В формат загнать? Кого меня? Меня? Меня — мою бессмертную душу! Xa, xa, xa!… Xa, xa, xa! Ну нет… Я вам не какой-нибудь lorem ipsum — я ещё и собственное содержание имею! Посмотрим, кто кого пересобачит: императивный алгоритм нарратива назойливого вашего или раздолбайский фовизм моей свободомыслящей сингулярности!

Подискутируем, да… И…, и ничто не создаёт грохота больше, чем падение несокрушимых империй.

Какая разница, в какую игру мы с Анной играем, если я не только герой, но и автор? И автор и герой. Без запятой. И даже не через и, а с дефисом — автор-герой, как такие понятия озвучивает Анна. Я — гиперписатель. Так. Жизнь не сказка, и спрашивать дорогу у ветров мне не получится, но сюжет должен развиваться всё равно. И я понял главное — что сюжет обязан быть сыгран до конца. Просится — быть. Вот только до сих пор не понятно, история это или квест. Или рекурсивный акроним. А…, ладно. Как бы вкось я ни вилял, колея нарратива всё равно куда надо вывернет. И квест, если уж начался, должен быть пройден по любому. А раз уж я попал в архетип сказки, то и методами нужно действовать соответствующими. Сказочный сюжет — значит, и путь будет тоже сказочный. Но не простой путь — мне нужен был свой анабасис — только не как у Швейка, а в буквальном греческом — как восхождение.

…

К тому же… Каким бы жёстким ни был паттерн сюжета, любой инвариант всё равно даёт свободу выбора. Иначе бы английские детективы вообще не стоило читать — однозначно убийцей оказывался бы дворецкий.

Правда, для вящей целостности композиции в моей истории действующих лиц не хватает — ведь к любому герою какие-никакие, но спутники обязательно прилагаются. Неизбежно кто-то — хотя бы Серый Волк из лесу нарисуется… Закон жанра. Инвариант. А я — один. А один в поле, как говорится, не воин. А тут же ещё… Это ж только в книге, если ты герой, у тебя есть сюжетная броня, а вот в жизни… Эх, ладно, не будем сущности множить. И потому рафинируем процесс наблюдения. Да. И… «потому что над небом звёздочка восходила». Уже. Но вот только я прятаться не умею. Я как мои детские друзья муми-тролли — и если kometen kommer, значит, будет вам и kometjakten. И… — нет, только не протокол. Не следовать никаким протоколам. Кодам. Стандартам. Никаких матриц, никаких заранее установленных правил и предусмотрительно выработанных алгоритмов. Разумных обоснований. Мудрых стратегий. Хитроумных тактик. Анализ — к чёрту, только — по запаху, только — повинуясь спонтанной прихоти и следуя хаотическому капризу. Аффектируй. Рефлексируй. Эмоционируй. Играй. Начни свой джемсейшен — и если мелодия будет звучать от души, кто-нибудь на помощь да подтянется. Слушай ритм собственного сердца — вот тебе и основа будущей мелодии. Уясни: «импровизируй» — твой главный глагол. И запомни своё главное слово: «импульс».

И поэтому… Поехали. Сейчас — единственный момент времени, несущий в себе вечность. Сегодня — как бесконечная кровавая линия фронта в войне вчерашнего и завтрашнего. Вот поэтому отсюда — и прямо в сейчас. Война — так война.

…

Первым делом я развернул все зеркала обратно. Ага. Я, оказывается, все эти потерянные дни брился. Хорошо. Цветы. Да. Полить цветы. Отлично. Оказывается, я и цветы поливал. Теперь — зеркала ещё. Потому как «проблемы должна решать технология, а не идеология». Поэтому — нужны. Пошёл и купил два. В полдень отметился у витрины. Пошёл и купил ещё одно зеркало. Всё. Теперь хватит. Точно. Жаль, нет зеркального шара Эшера… Двух. А лучше, трёх.

Был у нас разговор с Анной насчёт бесконечных зеркал — это когда два зеркала взаимно отражают друг друга и образуют бесконечную рекурсию с бесконечным коридором взаимных отражений. Самый простой пример фрактальности. Не бесконечной, конечно — это Анна хватила. Замок есть — длина волны видимого света, а следом для надёжности ещё и полный стоп Планк поставил. Но мне для разбега хватит.

Анна говорила, что даже мужчинам может помочь. Даже — так. Хорошо. На женщин я не обижаюсь.

А один поэт как-то упомянул «зеркало, где не откликнется эхо». Так вот нет — я как раз хочу добиться обратного эффекта — чтобы зеркало, отражая меня, именно эхом во мне и откликнулось. А в бесконечных зеркалах эхо будет долгим. Пора и мне пройти свою stade du miroir. И… «я отправляюсь отсюда завтра в неизвестном направлении». Да. Но сегодня.

Ещё она рассказывала, будто Пикассо описывал художника, как стоящего меж двух зеркал, обращённых друг к другу, где последовательные образы одного зеркала это его прошлое, образы другого — его будущего, а сам он — настоящее. Но все эти вроде бы одинаковые образы на самом деле разные. Что ж, раз Пикассо сумел увидеть эту разницу, чем я хуже? Посмотрел в зеркало — ну да, точно, не хуже.

Зеркало… И как в этом зеркале выгляжу я? Кто — я? И в каком таком — этом зеркале…? Этом…? Или…?

Ай, да какая разница, кто я? Где я? Как выгляжу? И что имею…? Всё это даже не ерунда, а мельче ещё, мизерней — ничто полное. Важно только одно — нас при любом раскладе жизни всего лишь двое: я и Вселенная. Моя. Единственная и всеопределяющая оппозиция бытия. Было, есть и будет. С самого моего первого взгляда. Мы родились вместе с Ней. И если не станет меня, не будет и Её. Зеркало? Нет, мы оба — зеркала. Мы отражаем друг друга: взгляд во взгляд. Такая вот рекурсия. И каждый новорождённый взгляд человека порождает новую Вселенную. Так она и размножается — отражаясь в нас. Вселенная — число простое и делится без остатка лишь сама на себя и на единицу. И эта единица — я. А моя Вселенная — лично и уникально моя, да — но одновременно и составная грань-измерение Вселенной Мета.

Вот только эта Метавселенная…

Зеркало… Я подошёл к треснувшему в грозу окну — трещина и вправду была ухмылкой. Здоровенный кривой злорадный смайл на всё оконное полотно.

Что? Так любит судьба молодца — храбреца?

Ты поймёшь лишь тогда, как она тебе рада —

В миг, когда обернётся улыбка лица

Губ ухмылкой,

Помадой рисованных поверху зада.

Я зло сощурил в ответ глаза и отвернулся. Эх, что за подлая hamartia. Судьба? Судьба, значит? А хрен тебе в помаду. Я тебе, сука, дам Матрицу. Посмотрим, кто кого.

И поставил три зеркала в углах равностороннего треугольника.

Пробую

женщину как метафору

Определяю

мужчину как направление

идентифицирую гендеры в глазах, а не между ног

буквы — всего лишь ноты, чтение — это пение

музыка будет написана, музыка — звук дорог

…

Свет:

светофоры распахнуты

требуют

зелень моих метафор

к чёрту держать периметр, вышел за край — не стой

скрещивай полутени женских фигур и амфор

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.