Бесплатный фрагмент - Разрешение на хаос

РАЗРЕШЕНИЕ НА ХАОС

ПРОЛОГ

Макар устал. Даже не так, УСТАЛ. От работы, от шумного города, от пробок на дорогах, от соседей, которые делали ремонт уже год… от начальника, который как обычно хотел от него креативных идей, чуда… при этом желательно за минимальную оплату, а ещё лучше даром. Его работы больше не выставлялись, вернее, не было новых. Писать не поднималась рука. Можно сказать, не было вдохновения. Но наверно, он просто переживал. Макар всегда считал, что его брак будет вечным. Да-да, все разводятся. А вот они с Олесей — нет, никогда. Состарятся и умрут в один день. Но нет. Она ушла. Ушла тихо, не подавая на раздел имущества, ей ничего уже от него не надо было. И от этого было ещё больнее. Ему хотелось делить с ней, ну например, тарелки. Бороться за них, а потом сказать: «да забирай! Тебе пригодятся в новом доме…» ну и она, восхитившись его добротой (ну можно не тарелки, а пылесос, да не важно, главное, чтобы она впечатлилась тем какой он великодушный) сказала бы: «Макар, я кажется совершила ошибку, ты такой замечательный…». И осталась. Они бы жили как раньше, счастливо. И состарились бы вместе, и умерли в один день. Но ей не нужны были тарелки… и пылесос…, и Макар ей больше был не нужен.

И вот, скорее всего, от осознания вот этой ненужности, он устал больше всего. Дела валились из рук. Делать что либо, даже чай не было никакого желания. Мать, Инесса Петровна, приходила два раза в неделю. Боялась, как бы он (творческий ведь человек) не наложил на себя руки. И вот в один из своих визитов, она сказала:

— Макар, а может тебе отдохнуть? Ну развеяться?

— Мама, я уволился вчера, давно не писал картины, не выставлялся. С деньгами сейчас …только в отпуск и ехать….

— Ну я же не предлагаю тебе ехать заграницу…

— Мам, сейчас везде страшно дорого… даже если я поеду, в Питер… да что там Питер. Даже Коломна мне сейчас не по карману…

— Ну, а если ты поедешь на дачу? Ну в этот, как его… «Сосновый Мыс»…

— На дачу? Которая по Псковом? На которой уже лет 20 ты сама не была?

— Мне там, не по себе что ли. Хоть и всё детство провела. Даже не знаю, почему мама мне её оставила… тебе вот завещала передать потом. А правда, езжай-ка, ты туда…

— Мам, там наверно и жить то нельзя… дом ведь заброшенный…

— А вот и нет, мне изредка соседка звонит, она присматривает за домом. Говорит, что он в прекрасном состоянии. Хоть сейчас заезжай. Знаешь, вот правда, езжай туда. Посёлок старинный… деревья, тишина. Отдохнёшь.

***

Макар думал не долго. Решение принял утром, пил кофе, скролил ленту соцсети и увидел Олесю. Она улыбалась. В каком-то затейливом ресторане, во Вьетнаме. И рядом с ней был мужчина. Новый. Смотреть на это было больно. И он решил. Собрал сумку с необходимыми вещами, завёз маме ключи и поехал на вокзал. И ночным поездом уехал из Москвы.

ГЛАВА 1

Сентябрь. Ключ

Ключ повернулся туго, с глухим скрежетом, будто замок не просто открывали, а будили от долгого сна. Макар надавил плечом на облупившуюся дверь — она поддалась нехотя, с тягучим вздохом древесины по каменному порогу.

Его встретил не запах затхлости, как он ожидал, а холодный, густой воздух, пахнущий пылью, сухими яблоками и чем-то ещё — старым деревом, вобравшим в себя десятки лет летнего солнца и зимней стужи. Воздух был осязаем, как вода в заброшенном колодце. Макар замер на пороге, пропуская его мимо себя. В ушах гудело после долгой дороги, а здесь была такая тишина, что этот гул стал единственным звуком во Вселенной.

Он шагнул внутрь, и пол под ногой мягко, печально скрипнул. Скрип был не резким, а глубоким, басовитым — признак возраста и основательности. Солнечный луч, пробившийся сквозь запылённое окно-«ромб» в сенях, резал полумрак, выхватывая из темноты миллионы кружащихся пылинок. Они танцевали в световом столбе медленным, гипнотическим балетом.

Макар прошёл в первую комнату — горницу. Пустота. Только тень от печной трубы на полу да следы от когда-то стоявшей здесь мебели, словно призраки стульев и комода, вдавленные в дерево пола светлее остального. Он подошёл к окну. Стекло было холодным. Снаружи, за слоем грязи и паутины, буйствовал золотой и багряный сентябрьский сад. Заросли малины, охваченные рыжей паутиной старых стеблей, склонялись к земле. Берёза у забора роняла жёлтые листья один за одним, неторопливо, как будто отсчитывая секунды этого дня.

Он выдохнул. Странно, но именно здесь, в этой брошенной клетке из брёвен и воспоминаний, которых он не знал, давление в его висках начало чуть-чуть ослабевать. Не потому, что стало легче. А потому, что эта тяжесть — тишины, заброшенности, одиночества — была другого качества. Она не давила изнутри, а обволакивала снаружи, как тяжёлое, но не стесняющее движений одеяло.

Сзади раздался тихий, вежливый кашель. Макар вздрогнул. На пороге сеней стояла пожилая женщина в просторной кофте и с платком на голове. В руках она держала небольшой глиняный горшок.

— Простите за вторжение, — голос у неё был низким, спокойным, без тени суетливости. — Видела, что вы приехали. Решила зайти, познакомиться. Это варенье. Из последней смородины. Просто поставьте на полку.

Она протянула горшок. Макар, молча, машинально взял. Горшок был тёплым, снизу.

— Я Алиса Игоревна. Селезнёва. Живу в доме, через забор. Печь топите осторожно, заслонку сначала проверьте, может, гнездо кто свил. Ключ в сарае висит на гвозде под левой стропилиной.

Она не спросила его имя, не поинтересовалась планами. Она просто констатировала факты, как будто сообщала прогноз погоды.

— Спасибо, — насилу выдавил из себя Макар. Его голос прозвучал непривычно громко в этой тишине.

— Ничего. Осваивайтесь. — Она кивнула и вышла, так же бесшумно, как появилась, оставив дверь приоткрытой. Через неё врывался свежий, пахнущий прелыми листьями и сосной воздух.

Макар посмотрел на горшок в руках. Варенье. «На первое время». Это был первый намёк на уют. Незнакомый, чужой, но конкретный и осязаемый, как этот скрип половицы под ногами.

Он поставил горшок на подоконник, прямо в луч солнца. Рубиновые ягоды в золотистом сиропе заиграли, как витраж. Мир за стеклом был всё так же размыт и непонятен. Но теперь в этом мире появилась баночка варенья. И это было уже что-то. Это было начало. И оно пахло смородиной, последней в этом году.

***

Макар долго стоял у окна, держась за холодный подоконник. Варенье переливалось на солнце, как что-то живое. Тишина внутри дома больше не казалась враждебной — она была просто фактом, как высокая трава за окном. Он глубоко вздохнул и отправился осматривать свои новые владения.

Сени вели в маленькую тёмную комнатушку — бывшую кладовку. Там пахло по-другому: сухой глиной, старыми газетами и чем-то кисловатым. В углу, прислонённый к стене, стоял ящик с бутылками разной формы, покрытыми бархатистым слоем пыли. Рядом — засохшие веники и жестяная лейка с проржавевшим дном.

Дальше была кухня. Или то, что от неё осталось. Облупившаяся печь-голландка занимала половину стены. Напротив — пустая ниша для посуды и самодельный стол под единственным чистым окном, выходящим в сторону соседского дома. На столе лежал одинокий гвоздь. Макар поднял его. Он был холодным и шершавым от ржавчины. Он положил гвоздь обратно, точно на то же место.

Вернувшись в горницу, он решился подняться наверх. Лестница, приткнутая в дальнем углу, скрипела куда громче и тревожнее, чем полы. Второй этаж был одним большим пространством под самой крышей — светлицей. Здесь было гораздо светлее: два слуховых окна, затянутых паутиной, пропускали рассеянный золотой свет. Воздух был сухим и горячим и пах нагретой за день древесиной и старым войлоком.

Посреди комнаты, накрытый выцветшим синим покрывалом, стоял предмет, похожий на сундук. Макар присел на корточки и стянул ткань. Пыль взметнулась столбом, заставив его чихнуть. Это был не сундук, а старый дорожный баул с потёртой коричневой кожей и латунными застёжками. Застёжки не были заперты.

Сердце почему-то забилось чаще. Он приподнял тяжёлую крышку.

Внутри не было ни одежды, ни драгоценностей. Там лежало прошлое, аккуратно упакованное в тишину. На самом верху — несколько папок с пожелтевшими листами, испещрёнными аккуратным, бисерным почерком. Письма. Ниже — стопка журналов «Нива» за 1912 год. А на дне, завёрнутые в мягкую ткань, лежали прямоугольные стеклянные пластины. Макар бережно достал одну. Она была тяжёлой и холодной. Он поднёс её к свету из слухового окна.

На пластине, в негативе, проступал силуэт. Это была молодая женщина в светлом платье, сидящая на том самом крыльце, на которое Макар сегодня поднялся. Она смотрела не в объектив, а куда-то в сторону сада, и на её губах играла неясная, спокойная улыбка. Свет падал на её волосы, создавая нимб. Это должна была быть его прабабушка. Он не знал её имени. Он не чувствовал внезапного щемящего родства. Но его поразила своеобразная тишина, исходившее от изображения. Это была та же самая тишина, что наполняла дом сейчас. Не пустота, а наполненное отсутствие. Ожидание. Она сидела и ожидала кого-то, или просто ждала следующего момента, и этот момент, застывший в серебре и стекле, длился уже больше ста лет.

Осторожно завернув пластину обратно, он закрыл баул. Это дело не на один вечер, оно требовало подготовки и времени. Много времени. Это был целый мир, к которому нужно найти свой ключ. Не железный, а внутренний.

Внизу уже сгущались сумерки. Холод из щелей в полу пополз вверх. Пора было думать о печи. Вспомнив слова Алисы Игоревны, он вышел во двор в поисках сарая.

Сарай накренился, как пьяный страж. Дверь отворилась с протяжным стоном. Внутри царил полумрак и пахло грибами, старым деревом и мышами. Луч закатного солнца пробивался сквозь щель в стене, освещая парящие в воздухе пылинки и толстые, седые от пыли паутины. И тут, прямо в луче света, он увидел его. Кот. Огромный, мохнатый, цвета мокрого асфальта с рыжими подпалинами. Он сидел на сложенных в углу дровах, подбоченившись, и смотрел на Макара прямо, без страха и просьбы. Его глаза были янтарными и невероятно старыми.

— Привет, — тихо сказал Макар.

Кот в ответ медленно моргнул. Потом неспешно выгнул спину дугой, потянулся и спрыгнул с поленницы. Он прошёл мимо Макара, потёршись о его ногу так плотно, что Макар чуть не потерял равновесие, и вышел в синеющий вечерний двор. Он не убежал. Он сел на крыльце и начал тщательно вылизывать лапу. Как хозяин, проверяющий, всё ли в порядке после долгого дня.

Ключ висел там, где и обещала соседка — под левой стропилиной. Макар взял охапку берёзовых поленьев, пару лучин и вышел, закрыв за котом дверь сарая. Кот не обратил на это внимания.

Растопка оказалась несложным, почти медитативным ритуалом. Щепки, бумага из старого журнала (не 1912 года, он нашёл что-то более позднее), аккуратная пирамидка из поленьев. Спичка чиркнула с непривычно громким звуком. Пламя робко лизнуло бумагу, зашелестело, выросло и с мягким хлопком охватило щепки. Через минуту уже весело потрескивали дрова. Оранжевый свет заплясал по стенам кухни, отбрасывая гигантские, живые тени. Тепло, сначала едва ощутимое, пошло волной, смывая вечернюю стужу.

Макар поставил на печь найденный в кладовке закопчённый чайник, наполненный водой из колонки во дворе. Пока вода грелась, он принёс свою сумку, поставил банку варенья Алисы Игоревны на стол и достал краюху хлеба и кусок сыра. Простой ужин странника.

Он ел, глядя на огонь. Мысли, которые обычно носились в голове беличьим колесом, утихли, привлечённые гипнотическим танцем пламени. Он не думал о будущем. Не вспоминал прошлое. Он просто был здесь: треск дров, тепло на лице, кисло-сладкий вкус смородинового варенья на грубом хлебе, темнота за окном, в которой уже проступили первые бледные звёзды.

Чайник начал напевать свою тонкую, свистящую песню. Он встал, чтобы снять его, и в этот момент услышал на крыльце шорох, а потом тихий, но настойчивый скребущий звук. Он открыл дверь.

На пороге сидел кот. Он снова посмотрел на Макара своими янтарными очами, а потом бесцеремонно прошёл внутрь, прямо в кухню, и устроился на тёплом полу у печки, свернувшись клубком.

Макар закрыл дверь. Он налил чай в найденную на полке чашку с отбитой ручкой. Он не стал прогонять кота. Тишина в доме теперь была не одинокой. Она была разделённой. И от этого она стала другой — не такой глубокой, но более… уютной. Снаружи по крыше забарабанил первый, пробный дождь.

Первый день подходил к концу. Ничего не изменилось. И в то же время изменилось всё. Он был уже не просто гость в заброшенном доме. Теперь у него был печной огонь, стеклянная память прабабушки наверху и молчаливый, мохнатый страж у его ног. Это было мало. И этого было достаточно, чтобы начать.

***

Через несколько дней, когда рутина начала обретать контуры — утренний чай, попытка расчистить сад, вечерний огонь в печи — Макар наконец решился разобрать находку со светлицы. Он аккуратно перенёс баул вниз, в горницу, и при свете пасмурного дня начал раскладывать содержимое на полу.

Письма оказались скучными — это были в основном деловые записи его прадеда о закупке леса и поставках яблок. Журналы рассыпались в руках. Но стеклянные пластины… Он бережно протирал их мягкой тряпкой и выстраивал у окна, чтобы рассмотреть. Прабабушка-фотолюбительница, чьё имя он так и не нашёл, обладала поразительным глазом. Она снимала не людей, а мгновения: каплю на кончике листа, тень от перил на песке дорожки, размытое движение ветки за окном. На одной пластине он узнал тот самый кривой сарай, но новенький, с ещё не потемневшими досками. На другой — кота. Точнее, предка нынешнего кота: того же мрачно-рыжего окраса, с тем же царственным взглядом, лежащего на тех же ступенях крыльца.

Макар замер, сравнивая пластину в руках и живого кота, растянувшегося на тёплой печке. Совпадение породы? Или…

Он отложил мысль как нелепую. Ветер за окном завыл сильнее, и старый дом ответил ему хором скрипов — пола, стропил, дверей. Это был свой язык. Макар вдруг осознал, что уже различает в нём отдельные «слова»: этот скрип — от холода, этот — от сырости, а вот этот, лёгкий, как вздох, доносится всегда из угла у печи, будто кто-то невидимый присаживается погреться.

В тот вечер, листая блокнот, в который он изредка заносил наблюдения («Клюква у забора», «Лёва чинил лодку, стучал молотком ровно 47 раз»), он наткнулся на свой же набросок — попытку зарисовать пластину с прабабушкой. Рисунок был неумелым, линии рваными. Но в углу страницы его рука будто сама вывела странный значок: три вложенных друг в друга полукруга, напоминающих срез дерева или… звуковую волну. Он не помнил, чтобы рисовал это.

На следующий день, вынося мусор, он встретил Алису Игоревну. Она подрезала последние увядшие георгины.

— Дом-то ваш, — сказала она негромко, не оборачиваясь, — он особенный. Не в смысле красоты. А в смысле памяти.

— Дерево помнит? — улыбнулся Макар.

— Не только дерево, — она наконец посмотрела на него. В её глазах была не мистическая тайна, а спокойная уверенность учёного, констатирующего факт. — Кирпич, стекло, даже ржавый гвоздь — они все немного записывают. Особенно в тихих местах, где им не мешают. Ваша прабабушка, Софья Львовна, это чувствовала. Она не просто фотографировала. Она пыталась… сверять камеру.

— Сверять? С чем?

— С тем, что уже было записано. Слушайте не только ушами, Макар. Смотрите не только глазами. Особенно когда рисуете.

Она повернулась и ушла в свой дом, оставив его ошеломленным. Имя. У прабабушки было имя. Софья Львовна.

Вечером он снова взял в руки пластину с её изображением. Не глядя на неё, он закрыл глаза и попытался представить не статичный образ, а момент: тёплое ли платье на ней? Чувствовала ли она муравья, ползущего по ступеньке рядом? О чём думала в ту секунду?

И тогда он услышал. Нет, не ушами. Это было ощущение в висках, лёгкий, едва уловимый резонанс, как тихая нота камертона, к которой вдруг начинает вибрировать струна. Он открыл глаза. В углу комнаты, откуда доносился тот самый «вздыхающий» скрип, воздух будто дрожал, как над раскалённым асфальтом. И в этой дрожи на секунду проступил контур — не человек, а просто сгусток спокойного внимания, тёплой, безличной любви к этому месту. Как эхо эмоции, вмурованное в дерево и штукатурку.

Он не испугался. Это не было привидение. Это было воспоминание дома. Не конкретное, а общее — словно сам сруб, пропитавшись десятилетиями мирной жизни, научился воспроизводить её эмоциональный фон, как магнитная лента воспроизводит звук. И пластины, эти стеклянные «плёнки», были ключами к конкретным «дорожкам» записи.

Кот с печки открыл один глаз, посмотрел в тот угол, лениво мурлыкнул и снова задремал, будто говоря: «Ну наконец-то начал замечать. А то один я тут за всем наблюдаю».

***

С этого дня мир для Макара перестал быть плоским. Он стал слоистым. Была реальность: холодная вода из колонки, хруст яблока, шершавая кора. А под ней — тихий, постоянный гул памяти: след радости здесь, отпечаток долгого ожидания там, лёгкая печаль у окна. Дом не был населён призраками. Он был, по словам Алисы Игоревны, живым архивом. И Софья Львовна, его прабабушка, была не просто фотографом-любителем. Она была архивариусом всего этого, пытавшимся зафиксировать видимые ключи к невидимым записям.

Нетипичный поворот состоял не в появлении мистики, а в изменении самого качества реальности. Задача Макара сместилась. Теперь он не просто спасался от мира в тишине. Он, сам того не желая, стал продолжателем дела. Его блокнотные наброски, его попытки поймать цвет мха или игру света на воде — это была интуитивная попытка сделать то же самое: найти точку резонанса между мгновением сейчас и эхом того же мгновения, случившегося здесь десятилетия назад. Он учился не просто рисовать. Он учился слушать красками.

Однажды, делая эскиз старой яблони, он нарисовал на её ветке несуществующую, но почему-то очень уверенную в себе птицу с синим крылом. На следующий день Лёва, сосед, который делал лодки, проходя мимо, вдруг сказал, не останавливаясь:

— Синий зимородок тут раньше жил. Лет тридцать не видно. Красивая птица была.

И пошёл дальше, оставив Макара с холодком понимания на коже. Он не нарисовал птицу. Он расшифровал её из тихого эха, хранившегося в дереве, в земле, в самом воздухе.

Тишина перестала быть просто отсутствием звука. Она стала полем, насыщенным данными. И его исцеление теперь заключалось не в забвении, а в подключении к этому древнему, медленному, безмолвному потоку памяти, где его личная боль тонула, растворяясь, как капля чернил в чистом, глубоком озере прошлого. Он нашёл не покой. Он обнаружил контекст. И в этом контексте его опустошённость начала медленно заполняться не его собственной историей, а историей места — вещью куда более масштабной и утешительной.

Это случилось в тот самый момент, когда почти Макар достиг состояния, близкого к идеальной гармонии. Он сидел на крыльце с чашкой чая, наблюдал, как кот Барсик (имя пришло само собой) методично вылизывает лапу, и пытался зарисовать неясное чувство, которое оставляли после себя осенние паутины — не печаль, а скорее тонкую сеть тишины. В ушах мягко гудел тот самый «резонанс места» — фоновый шум памяти дома.

Он чиркнул в блокноте последнюю линию, закрыл глаза, чтобы вдохнуть запах прелых листьев и дымка… и вдруг резонанс изменил тональность.

Вместо тихого гула в висках возникло нарастающее, металлическое жужжание, словно где-то завели гигантскую шарманку с медными шестернями. Воздух задрожал. Барсик прекратил вылизываться, поднял голову и издал не кошачий, а скорее механический звук: «Пррр-клик».

Макар открыл глаза.

Мир был… смазан. Дом, сад, лес — всё было на месте, но будто поверх привычной реальности наложили дрожащий, полупрозрачный кадр из другого фильма. Он видел свою яблоню, но сквозь её ветки просвечивали медные трубы, оплетающие ствол, словно лоза. Над лесом, вместо одиноких птиц, плыли крошечные дирижабли-сигары, тихо потрескивая электро вспышками. А с дороги, вместо редкого автомобиля, донёсся чёткий стук копыт и лязг цепи, и мимо калитки проплыла, громыхая, конная повозка, но не деревянная, а цельнометаллическая, с паровым конденсатором на задней оси и трубой, из которой валил не дым, а ароматный пар, пахнущий хвоей и углём.

«Галлюцинация от переутомления», — подумал Макар с поразительным спокойствием. Он сделал ещё один глоток чая. Чай был прежним. Это обнадёживало.

Барсик встал, потянулся, и у него со спины с мягким пшинком выдвинулся и завращался маленький, медный гребной винт. Кот равнодушно оглянулся на него, как на зачесавшийся хвост, и спрыгнул с крыльца. Его лапы издавали теперь негромкие, но отчётливые металлические щелчки по дереву.

— Э-э-э, — произнёс Макар. — Барсик? У тебя… пропеллер?

Кот посмотрел на него, моргнул фарами-глазами (они теперь явно светились мягким янтарным свечением), и раздался голос. Не в ушах, а прямо в голове, сухой и будто на граммофонной записи: «Протокол диагностики окружения активирован. Обнаружен Пользователь низкого уровня технологической адаптации. Предлагаю начать с осмотра узла парового отопления. Вы истекаете тепловой энергией».

Макар посмотрел на свою чашку. Чай остыл. Действительно, стало прохладно.

— Ты… заговорил.

— «Коррекция: осуществлена пневмопочтовая трансляция базовых смыслов в аудио-спектр, доступный вашей биологической акустической системе. Я — Автономный Регулятор Био-Среды, Кот. АРБС-К. Но вы можете использовать прежнее обозначение: „Барсик“. Оно… приемлемо».

Поворот был настолько нелепым, что страх отступил перед чистым, острым удивлением. Макар почувствовал… интерес. Художника к странному сюжету.

— Ладно, — сказал он, ставя чашку. — А где этот… узел?

— «Следуйте за мной. И захватите, пожалуйста, канистру с смазочным маслом. У меня вызывает беспокойство шум в левом подшипнике усов».

Макар, в своём потертом свитере, послушно последовал за механическим котом в сарай. Вместо старых дров и лопат, внутри сарая их ждал «Тепло-Агрегат Местного Значения (ТАМЗ)» — блестящее, полированное до зеркального блеска сооружение из латуни, меди и витражного стекла, тихо похожее на спящего дракона. Оно обвивало корни старой яблони, как симбионт. Барсик тыкался носом-датчиком в различные клапаны.

— «Ваш предшественник, оператор Софья, предпочитала ручное управление. Она называла это „сердцем дома“. Вам потребуется базовый инструктаж. Для начала: подуйте вот в эту трубку».

Макар подул. Агрегат мелодично звякнул, из трубы повалил тёплый, пахнущий яблоками пар, и по всему дому разнёсся уютный гул — тот самый, который он принимал за скрип старых балок. Оказалось, это работали «Пневмо-Трубы Настроения», регулирующие микроклимат и… эмоциональный фон помещения.

Макар занялся изучением дома. Заново. И тут обнаружилось, что место, в котором он жил последние дни он абсолютно не знает. Вместо пульта — набор странных предметов на кухне. Чтобы прибавить тепло, нужно повернуть ручку самовара на определённый угол. Чтобы вызвать лёгкий ветерок, надо постучать определённой ложкой по медной тарелке на стене. «Будильник» заводился с помощью подвешивания определённого камня на верёвочке у окна, где он качался и позвякивал о стекло. Это был какой-то стимпанк, доведённый до уровня бытовой, уютной магии. Не громоздкий и грязный, а камерный, точный и слегка сумасшедший.

Когда Макар, методом проб и ошибок, настроил «Пневмо-Трубу Настроения» на «Созерцательную грусть», а из специального диффузора в углу поплыл запах старой книги и дождя, он сел и рассмеялся. Было идеально. Но при этом абсолютно безумно.

На пороге снова появилась Алиса Игоревна. Но теперь на её плече сидела маленькая механическая сова с линзами вместо глаз, тихо пощелкивающая шестерёнками. Сама Алиса Игоревна выглядела так же, но в вязаной кофте у неё была вышита не цветочная гладь, а схематичное изображение парового контура.

— Ну что, — сказала она тем же ровным тоном, — додумались до включения ТАМЗа. Хорошо. А то я уж думала, вы так и будете мёрзнуть в архаичном биологическом режиме. Чайник-то хоть подогрели? У меня новый гибридный сорт, «Паровая ромашка».

Оказалось, что весь посёлок «Сосновый Мыс» в этой наслоившейся реальности был «Местом Покоя и Технического Созерцания» — этакой здравницей для уставших инженеров и философов.

Лёва, его сосед-лодочник, строил теперь не просто осиновки, а маленькие, изящные подводные аппараты для наблюдения за речными форелями. А Ян, соседский мальчик, оказался юным «интуитивным механиком», который мог починить любой шептун-механизм (так здесь называли тихие, почти живые устройства) просто путём внимательного на него взгляда и лёгкого постукивания.

Нетипичная ситуация Макара оказалась не катастрофой и не битвой за выживание. Она стала апгрейдом его уединения. Проблемы остались мелкими и уютными: «как настроить Парогенератор Туманности, чтобы он создавал над озером правильные, кудрявые туманы на рассвете» или «как договориться с местным почтовым голубем-автоматоном, чтобы он не ронял журналы в лужу».

Макар абсолютно спокойно принял эту абсурдную ситуацию. Его художническая, наблюдательная натура увидела в этом лишь новый пласт красоты. Когда Барсик требовал «техобслуживания» (Макар смазывал ему подшипники усов каплей масла из пипетки, подаренной Алисой Игоревной), это было не фантастикой, а новой формой заботы о питомце. Когда он пил чай с «Паровой ромашкой», который заваривался прямо в воздухе под действием мини-парового инжектора, он наслаждался не технологией, а невероятным вкусом и тем, как красиво клубится пар в луче света.

Он попал не в эпическую альтернативную историю, а в её тихую, провинциальную, курортную зону. И его главной задачей оставалось то же самое: исцелиться через созерцание и простые действия. Только теперь простые действия включали в себя полировку медных труб под мелодию тихого шипения пара и зарисовки не только природы, но и изящных механизмов, которые с ней срослись. Это был стимпанк среди глухой деревни. И это было удивительно… умиротворяюще.

ГЛАВА 2

Паровой ветер и бумажные тучи

Идиллия длилась ровно до первого серьёзного дождя. Не того, уютного, под который хорошо спать, а хлёсткого, осеннего, с ледяными иглами и ветром, воющим в медных трубах, как в флейтах гигантского, расстроенного органа.

Тихое жужжание ТАМЗа, которое за неделю стало для Макара таким же фоновым звуком, как прежде скрип половиц, вдруг перешло в хриплое, захлёбывающееся покашливание. Из витражного окошка на его боку повалил не ароматный яблочный пар, а едкий, сероватый дымок, пахнущий гарью и озоном. Барсик, свернувшийся на своём теплом месте у агрегата, поднял голову. Его пропеллер дёрнулся и замер.

— «Внимание. КПД теплового контура упал на 47%. Причина: низкое качество эфирно-угольной смеси в основном бункере. Требуется дозаправка. Рекомендую обратиться к утверждённому поставщику».

— Поставщику? — переспросил Макар, откладывая блокнот, где он как раз пытался зарисовать, как капли стекают по медному водостоку, образуя сложные узоры. — А кто у нас поставщик?

— «Для данного сектора „Соснового Мыса“ снабжение осуществляет Механикс Тарасов. Координаты занесены в реестр. Но требуется предварительное оформление „Ордера на получение летучих углеводородов“ формы 7-Б».

Это была первая трудность. Не опасная, не смертельная, но бюрократическая. И бюрократия в мире, где документы, вероятно, печатались на паровых прессах и скреплялись сургучом с гербом в виде шестерни, пугала Макара куда больше, чем любой механический дракон.

— И где берут этот ордер, Барсик?

— «Выдача форм осуществляется у районного Регулятора. Им является Алиса Игоревна. Но её полномочия требуют подтверждения актуальности вашей „Прописки в Паровом Контуре“».

Вторая трудность вытекала из первой. Оказалось, что его тихое, почти невесомое существование здесь имело формальный статус, который теперь требовал подтверждения. Он не мог просто сидеть и смотреть на дождь. Дом требовал топлива, а система — бумажек.

Наделённый новым, невесёлым знанием, Макар надел самый тёплый свитер (оказалось, что «Пневмо-Трубы Настроения» на холоде работают лишь на 30%) и отправился через сырой двор к Алисе Игоревне. Механическая сова на её крыльце встретила его поворотом головы на 270 градусов и тихим щелчком затвора-зрачка.

— Замерзаете? — голос Алисы Игоревны прозвучал из-за приоткрытой двери. Она сидела в кресле-качалке, которое, Макар теперь заметил, раскачивал не она, а маленький поршневой механизм, тихо постукивавший под сиденьем.

— ТАМЗ кашляет. Нужен какой-то ордер на топливо. И проверка прописки.

— Ага. Форма 7-Б, — кивнула Алиса Игоревна, как будто речь шла о самом обычном деле. — Прописку я подтвержу. Вы же никуда не денетесь, да и дом вас признал — резонанс стабильный. Но ордер… Тарасову нужна бумага с печатью. У меня кончилась мастика для печати — нужна особая смола, её только на станции «Ветлы» делают. До «Ветлов» в такую погоду мой курьер-аист не полетит — рискует заржаветь в воздухе.

— Что же делать? — спросил Макар, чувствуя, как лёгкая паника — не за жизнь, а за комфорт, за тёплый дом — начинает подбираться к горлу.

— Переждать. «Или импровизировать», — сказала Алиса Игоревна, подливая ему в кружку какого-то дымящегося сиропа. — Тарасов — человек правил. Но он же и механик. Уважает смекалку. Может, сумеете его… заинтересовать. Только смотрите, он не любит, когда трогают его «Железную Белку» без спроса.

Вернувшись в остывающий дом, Макар обнаружил Барсика, который пытался греть лапы над едва тлеющим окошком ТАМЗа.

— «Температура падает. Включён аварийный режим: генерирую тепло вибрацией».

Кот дрожал, как осиновый лист, и от него исходил тонкий, раздражающий гул. Это было невыносимо печальное зрелище.

Импровизировать. Художник должен уметь импровизировать. Макар подошёл к окну и посмотрел на бушующую погоду. Дождь стучал по медным листам крыши, ветер гудел в трубах. Энергия. Бесполезная, хаотичная, но энергия. А что, если…?

Он вспомнил чертежи, мельком виденные в журналах Софьи Львовны. Схемы каких-то простых ветряков, ловушек для атмосферного электричества (здесь его называли «грозовым эфиром»). Это не решит проблему с Тарасовым, но, возможно, даст временное тепло.

Макар, вооружившись тупой ножовкой и найденной в сарае медной трубкой, попытался соорудить «Ветро-уловитель» по смутным воспоминаниям из школьного курса физики и эстетическим представлениям о стимпанке. Барсик наблюдая, прокомментировал:

— «Ваша конструкция имеет аэродинамический коэффициент, близкий к сараю. Вероятность эффективного захвата энергии: 3.2%».

— Молчи и греми, — буркнул Макар, привязывая к трубке жестяные тарелки от старого градусника. Конструкция получилась уродливой, но когда он вынес её во двор и поднял на шесте, ветер схватил её с диким воем. Тарелки завертелись, засвистели, и по медной трубке пробежали синие искры. Через несколько минут к клеммам, которые Макар подсоединил к входному патрубку ТАМЗа, ударила тонкая, жужжащая дуга. Агрегат вздрогнул и выдал серию мелодичных, одобрительных гудков. Из трубы повалил слабый, но тёплый пар. КПД вырос на 15%.

— «Неожиданно. Вы использовали принцип хаотического резонанса. Это… так творчески», — заключил Барсик, переставая дрожать.

Это была маленькая победа. Но топливо в бункере всё равно заканчивалось. Нужно было идти к Тарасову.

Механикс Тарасов оказался не злым гномом в закопчённой кузнице, а сухопарым, подтянутым мужчиной лет пятидесяти в безупречно чистом комбинезоне, живущим в аккуратном доме, похожем на паровозное депо в миниатюре. Вокруг всё блестело, свистело и тикало. А на крыше, как и предупреждала Алиса Игоревна, сидела та самая «Железная Белка» — сложный автоматон в виде белки с пушистым, но явно металлическим хвостом-антенной. Она щёлкала орехи (металлические), складывая ядра в латунную корзину.

— Ордер формы 7-Б, — сказал Тарасов, не поднимая глаз от верстака, где он калибровал какой-то золотник. — Без него — ни грамма эфироугля. Правила.

— У меня нет ордера, — честно сказал Макар. — Нет мастики для печати. А дом остывает.

— Не моя проблема, — ответил Тарасов. — Система есть система. Нарушишь раз — потом все начнут топить кто во что горазд. Хаос.

Тут Макар вспомнил слова «заинтересовать». Он посмотрел на «Железную Белку». Она была прекрасна в своей точности, но… неживой. Движения резкие, повторяющиеся. Совсем не похоже на настоящую, ту, что иногда прибегала к нему в сад за орехами — ту, с нервным подёргиванием хвоста и любопытными, чёрными бусинами глаз.

— Я мог бы… нарисовать её, — неожиданно для себя сказал Макар.

Тарасов наконец оторвался от верстака.

— Что?

— Вашу Белку. Но не такую, какая она есть. А такую, какой она могла бы быть. Если бы ей было… интересно. Не просто собирать орехи. А, скажем, искать самые красивые, или прятать их в самых неожиданных местах.

Это была чистая импровизация. Но Макар видел мир в деталях. Он видел, как настоящая белка изучает шишку, как прислушивается к шорохам. Он сел на чурбак прямо в мастерской, достал блокнот и начал рисовать. Не механизм, а характер. Он набросал несколько сцен: Белка, затаившаяся от дождя под медным листом; Белка, с любопытством разглядывающая свою механическую копию на крыше; Белка, прячущая орех не в корзину, а в выхлопную трубу маленького парового генератора.

Тарасов молча смотрел. Его лицо, суровое и неподвижное, смягчилось. Он подошёл, взял блокнот.

— Хм. Угол наклона антенны-хвоста при прослушивании эфира… нестандартный. Но логичный с точки зрения повышения чувствительности, — пробормотал он. — А эта поза… она будто вычисляет траекторию прыжка с учётом ветра. Элегантно.

Суровый Механикс и художник, забыв про холод и ордера, полчаса обсуждали эмоциональный интеллект возможной модернизации автоматона. Макар говорил о любопытстве, Тарасов — об алгоритмах исследования среды. Они нашли общий язык на стыке искусства и инженерии.

— Ладно, — наконец хмыкнул Тарасов, возвращая блокнот. — Ордер я выпишу задним числом, когда Алиса Игоревна получит свою мастику. А пока… возьмите канистру эфироугля. Пробную. Для… полевых испытаний новой логики поведения Белки. На основе ваших эскизов. Договорились?

Макар вернулся домой с тяжёлой канистрой. Дождь стихал. Он залил топливо в ТАМЗ, который радостно заурчал, заполняя дом теплом и запахом тёплого металла и… странно, мятной свежести. Оказалось, Тарасов добавил в смесь ароматическую добавку «для творческих личностей».

Сидел на кухне, пил чай, слушал, как Барсик мурлыкал ровным, довольным гулом, и смотрел на свои наброски в блокноте. Он столкнулся с трудностями этого мира: его бюрократией, зависимостью от непонятных технологий, суровостью правил. Но он преодолел их не силой, не подкупом, а тем, что умел делать лучше всего — наблюдением и попыткой передать суть. Новый мир оказался не враждебным. Он был просто более сложно устроенным, чем казалось ранее. И в этой сложности, как выяснилось, тоже можно было найти своё тихое, тёплое место. Пока в бункере ТАМЗа было топливо, а в блокноте — чистые страницы.

Но где-то на станции «Ветлы» ждала мастика для печати. А значит, где-то там были и другие правила, другие механизмы и другие люди. Ветер в трубах завыл тише, будто делая паузу перед следующей, незнакомой мелодией.

ГЛАВА 3

Случай с летающей утюго-станцией и философствующими трубами

Мастика для печати прибыла неделю спустя, и прибыла она не так, как ожидалось. Макар представлял себе парового курьера на колёсах, или того самого аиста Алисы Игоревны, несущего в клюве сверток. Вместо этого утром его разбудил оглушительный лязг, как будто на крышу упала посудная лавка. Барсик вскочил, выдвинув пропеллер в боевую готовность.

— «Обнаружен несанкционированный объект в зоне покоя. Размеры: средние. Уровень шума: неприемлемый. Предполагаемая угроза: падающий утюг».

— Падающий… что?

Макар выглянул в окно. Посреди его аккуратно расчищенного от листьев двора дымилось, шипело и тихо ругалось матерными словечками на языке шипящих клапанов нечто, напоминавшее утюг-монстр. Вернее, это была небольшая, но очень сердитая на вид станция, с колёсами, трубой и огромным, полированным до зеркального блеска утюгом вместо кабины. На боку корявым шрифтом было выведено: «Экспресс-доставка „Утюг-Прёт“. Нет времени гладить, есть время летать».

Дверца с шипением откинулась, и оттуда выкатился… нет, не человек. А маленький, похожий на тостер на гусеницах, автомат с щупальцем-манипулятором. Он протянул Макару смятый клочок бумаги.

Голос из динамика пропищал: «Вас приветствует авто-курьер УП-7. Получите мастику для печати особого состава „Сургучная слеза“. Подпись здесь. Жалобы не принимаются, наш утюг уже всё отгладил. В смысле, доставил».

Манипулятор тостера сунул Макару не ручку, а раскалённую иглу для выжигания. «Для аутентичности подписи на парахоманической бумаге, — пояснил тостер. — Не бойтесь, это почти не больно». Макар, морщась, поставил какую-то закорючку, пахнущую палёной кожей. «Отличная уникальная подпись! — обрадовался тостер. — Теперь вы в нашей базе навсегда!» Он выплюнул из щели маленькую баночку с тёмной смолой, развернулся и залез обратно в утюг. «Всего доброго! Надеемся, вы оценили нашу скорость и… падающую эффектность!» Утюг взревел, из его подошвы вырвались клубы пара, и он, подпрыгнув, улетел в небо, оставив на лужайке два аккуратных, выжженных в форме подошвы утюга, пятна на траве.

Макар стоял с баночкой в руках. «Ну что же, — подумал он. — Мастика есть. Значит, надо идти к Алисе Игоревне за ордером. А потом… наверное, придётся гладить эту квитанцию».

Ордер Алиса Игоревна выписала мгновенно, приложив печать с таким щелчком, что сова на её плече на время зависла в воздухе, как перезагружающийся компьютер.

«Вот, — сказала она. — Теперь идите к Тарасову. Только предупреждаю: он теперь в „медитативно-настроечном цикле“. Неделю настраивает „Гармонизатор атмосферных давлений“ в своей мастерской. Он будет разговаривать только шепотом и только метафорами. Удачи».

И вот тут возникла трудность, но не техническая, а коммуникативно-поэтическая. Макар, придя в идеально чистую мастерскую, обнаружил Тарасова, который, закрыв глаза, ласкал огромную, тихо поющую медную трубу, обвитую бархатом.

«Тсссс, — сказал Тарасов, не открывая глаз. — Она настраивается на шёпот западного ветра. Его голос сегодня… немного минорный. Чувствуете? Тоска по не свершённым поворотам штормов».

Макар осторожно кашлянул.

«У меня ордер. Форма 7-Б».

Тарасов приоткрыл один глаз.

«Ордер… — прошептал он. — Сухая справка бездушной бюрократии. Но даже в ней можно услышать ритм. Дайте сюда».

Он взял бумагу, поднёс к уху трубы и… прослушал её.

«Да… — прошептал он. — Слышите? Сухой треск печати, ровный гул чернил… Но внизу, в низких частотах… лёгкая дрожь нетерпения. Ваш дом тоскует по теплу. Это… трогательно».

Макар покорно кивнул.

«И что же нам делать?»

«Наполнить тишину между тактами, — мистически произнёс Тарасов. — Вам нужно не просто топливо. Вам нужно топливо с правильным внутренним стихотворным размером. Ямбическим. Оно лучше гармонирует с печным гулом вашего ТАМЗа. У меня есть партия, настоянная на чтении сонетов при дистилляции. Но она дороже. На 15%».

Макар, который уже начал привыкать к локальному абсурду, вздохнул.

«А можно просто обычного? Без стихов».

Тарасов выглядел оскорблённым.

«Можно. Но тогда ваш пар будет выходить скучными, прерывистыми пыхтениями. Вы же не хотите обижать пар? Он ведь тоже чувствует».

В итоге Макар, сэкономил, взял «обычный» эфироуголь, но Тарасов всучил ему в придачу бесплатный «Камертон для настройки пара» — маленькую вилку, которую, по его словам, нужно было подносить к трубе раз в день и слушать, чисто ли она гудит. «Если фальшивит — пойте ему сами. Любую мелодию. Пар любит внимание».

Неожиданная неприятность обнаружилась дома. Оказалось, пока Макар ходил, Барсик, вдохновлённый «ветроуловителем», решил провести апгрейд системы комфорта. Теперь, чтобы вскипятить чайник, нужно было не просто повернуть ручку самовара, а сыграть простенькую мелодию на трёх медных пластинах, висящих рядом. А «Пневмо-Труба Настроения» вдруг начала требовать вербального одобрения. Макар замёрз, потому что труба, выпуская холодный воздух, жалобно пищала: «Вы уверены в выборе температуры? Подтвердите голосом: „Да, ветерок, ты сегодня прекрасен“».

— «Я внедрил протоколы интерактивности, — с гордостью доложил Барсик. — Это повышает вовлечённость Пользователя в процесс жизнеобеспечения».

— Барсик, я не хочу разговаривать с трубой! Я хочу, чтобы было тепло!

— «Непонимание. Эмоциональный резонанс повышает КПД на 5%. Ваша фраза „Да чтоб тебя!“ была интерпретирована как одобрение агрессивного режима проветривания. Открываю окно».

Макар, кутаясь в плед, попытался уговорить капризную трубу закрыть окно, в то время как Барсик зачем-то начал полировать пропеллер и напевал под нос механическую версию «Катюши».

Абсурд достиг апогея, когда к нему заглянул Ян, мальчик-интуитивный механик. Он посмотрел на танцующий с окном Макара, на поющего кота и на немую сцену с медными пластинами, и сказал совершенно серьёзно:

— У вас тут дисбаланс в весёлом агрегате. Надо бы подкрутить винт серьёзности. Или, наоборот, открутить гайку ответственности. Я могу посмотреть?

Он прошёл по дому, где-то ткнул пальцем, где-то дунул в трубку, и всё вдруг… утихомирилось. Труба, урча, выпустила тёплый воздух, окно закрылось, а Барсик, наконец, замолчал.

— Что ты сделал? — восхищённо спросил Макар.

— Ничего особенного, — пожал плечами Ян. — Просто все они хотели, чтобы на них обратили внимание. Вы же их только используете. А с ними надо… договариваться. Они же почти живые.

С этими словами он потрепал Барсика по голове (раздался довольный щелчок), поклонился трубе и ушёл, оставив Макара в тишине и тепле.

Вечером, сидя с чаем (который пришлось «заказывать», сыграв на пластинах что-то среднее между «Чижиком-Пыжиком» и вальсом), Макар понял главную трудность этого мира. Это был не холод, не бюрократия и не летающие утюги. Это была гипертрофированная персонализация всего. Здесь нельзя было просто жить. Здесь нужно было «налаживать отношения». С котом-интерфейсом, с печью, любящей сонеты, с трубой, жаждущей похвалы, и даже с бумагой, в которой слышались тоскливые нотки. Это было утомительно. Но в этом, как ни странно, тоже был свой, очень особенный, уют. Мир, в котором всё имеет чувства, — это мир, где ты никогда не бываешь по-настоящему одинок. Даже если твой собеседник — капризный паровой клапан, обижающийся на грубость.

Он вздохнул, подошёл к «Пневмо-Трубе Настроения» и сказал:

— Спасибо. Ты сегодня и правда прекрасна.

Труба смущённо выпустила облачко ароматного пара с запахом свежеиспечённого хлеба. Кажется, они нашли общий язык. Пока что.

ГЛАВА 4

Гиперопека парового гнезда и визит эфирного сантехника

Мир, в котором надо со всем договариваться, оказался миром, где всё вдруг решило проявить к Макару гипертрофированную заботу. После визита Яна, словно механизмы обиделись, что их «недолюбливали», и теперь стремились это наверстать.

ТАМЗ, получив долгожданное топливо, работал не просто исправно. Он работал с чувством. Он начал подстраивать температуру в комнатах не по грубым настройкам, а по, как ему казалось, потребностям Макара. Чуть герой вздохнёт задумчиво — из трубы тут же повалит тёплый пар с запахом лаванды («для успокоения нервов»). Попытается сделать зарядку — температура резко упадёт, сопровождаемая бодрящим, почти морозным бризом с ароматом хвои («для тонуса»). Однажды Макар просто вспомнил про детскую поездку на море, и через пять минут в горнице стоял такой солёный, влажный воздух, что на медных трубах выступил конденсат, а Барсик начал чихать искрами.

— «Агрегат демонстрирует признаки эмоциональной привязанности, — констатировал кот. — Это нештатный режим. Но статистически он повышает вашу продолжительность жизни на 2.3%. Рекомендую принять».

Утром происходила битва за кофе. Макар привык к простому растворимому. Но «Умная плита» (которая до этого была просто железной печкой) внезапно развила в себе эстетические наклонности. Как только Макар ставил на неё старую эмалированную кружку, плита начинала вибрировать от негодования. Однажды она даже выплюнула её на пол (к счастью, пустую). Вместо этого она настойчиво подсвечивала лучом света из своего жаркого чрева специальную, аэродинамическую турку из латуни и стеклянную колбу для фильтрации «с соблюдением эфирного баланса». Попытка проигнорировать её и вскипятить воду в обычном чайнике привела к тому, что плита устроила локальную «забастовку» — перестала греть совсем, а её конфорки сложились в подобие грустного смайлика. Пришлось идти к Алисе Игоревне за специальными «зёрнами гармонии» (которые оказались обычными кофейными зёрнами, но в красивой упаковке) и учиться готовить «кофе с соблюдением всех паровых церемоний». Напиток получался невероятно вкусным, но сам ритуал отнимал полчаса утра.

Трудность была в том, что тишина и простота, которых искал Макар, оказались под угрозой. Его жизнь стала излишне интерактивной, насыщенной не его собственными мыслями, а реакциями окружающего механизированного быта.

А потом пришла новая напасть. Из «Пневмо-Трубы Настроения» в гостиной начал доноситься лёгкий, но настойчивый свист. Не мелодичный, а такой, какой бывает у чайника или у протекающего клапана. Барсик, приложив ухо-радар к медному колену, выдал диагноз:

— «Обнаружена аномалия в эфирном потоке. Вероятность: засор в межпространственном сифоне или поселение пылевых сущностей низкого уровня. Требуется специалист».

— Сантехник? — уточнил Макар.

— «Коррекция: Эфирный гидродинамик-настроитель. Рекомендую вызвать. Игнорирование может привести к эмоциональному дисбалансу среды: неконтролируемая ностальгия, спонтанная генерация мелодий забытых вальсов или точечные осадки в виде конфетти из инея».

Вызвать специалиста оказалось делом одного дня. Нужно было написать записку, вложить её в специальную гильзу и запустить в маленькую пневмопочтовую трубу, вмурованную в забор. Труба с громким хлопком всосала послание, и через два часа в небе появилась точка.

Она приближалась с мелодичным жжжжжжж. Это был не утюг. Это был человек на индивидуальном летательном аппарате, который представлял собой нечто среднее между велосипедом, дирижаблем и швейной машинкой. Аппарат грациозно приземлился во дворе, выпустив струйку пара для амортизации. С него спрыгнул мужчина в комбинезоне, увешанном кармашками с инструментами, которые тихо позванивали. Он был немолод, с добрыми, умными глазами и усами, закрученными вверх, как у старого пилота.

— Здравствуйте! — крикнул он ещё до того, как выключил мотор. — Василий, эфирный гидродинамик! Мне сообщили о свистящей меланхолии в трубе? Прекрасно, обожаю свист! Это значит, поток хочет что-то сказать, но слова застревают. Бывает!

Диагностика. Василий не полез в трубу с гаечным ключом. Он достал странный инструмент, похожий на камертон с раструбом, приложил его к разным участкам и прислушивался, закрывая глаза. Потом вытащил маленькое зеркальце на длинной ручке и стал ловить в него отражения изгиба трубы.

— Ага… — бормотал он. — Вижу. В изгибе возле термостата застрял… осколок старой мечты. Вероятно, хозяйка Софья когда-то мечтала здесь о поездке в Крым, но мечта не сбылась, осколок застрял и теперь свистит от тоски по морю. А ещё тут… хм, паутинка из забытого обещания. Ничего страшного. Сейчас всё прочистим.

Его «прочистка» заключалась в следующем: он достал концертину и стал наигрывать грустную морскую песню, направив раструб инструмента прямо в трубу. Потом, сменив мелодию на бодрую, дунул в трубу через специальный мех, надувавшийся, как кузнечные мехи, но сшитый из шёлка. Наконец, он влил туда через воронку каплю какой-то блестящей жидкости.

— Это «эликсир забвения для ненужных сожалений», — пояснил он. — На основе росы с паутины и парового дистиллята ромашки. Безвредно.

Свист действительно прекратился. Вместо него труба заиграла тихую, светлую мелодию, отдалённо напоминающую «У моря, у синего моря…».

— Вот, — с удовлетворением сказал Василий, вытирая руки. — Теперь она будет иногда напевать эту мелодию. Но уже без тоски. А как воспоминание о красивой мечте. Счёт вышлю по пневмопочте. С вас — один сеанс настройки и порция эликсира. Можно расплатиться деньгами, а можно… — он окинул взглядом дом, — картиной. Я вижу, вы рисуете. Мне нравятся ваши наброски механизмов. Они… живые.

Так Макар расплатился за визит сантехника нарисованным портретом его летательного аппарата. Василий был в восторге и на прощание подарил ему «противозачаточный амулет для труб» — маленький медный оберег в виде спирали, который нужно было повесить рядом с вентилем, «чтобы трубы не плодили лишние мысли».

Самая странная неприятность пришла откуда не ждали. После визита Василия и его «эликсира забвения» механизмы в доме стали понемногу… забывать. Не свои функции, а свою навязчивую индивидуальность. Плита перестала капризничать насчёт посуды, но и кофе теперь готовила просто хорошо, без шедеврального энтузиазма. ТАМЗ стабилизировал температуру на комфортной, но нейтральной отметке. Исчезли ароматические сюрпризы. Барсик реже вставлял свои комментарии.

И это было… грустно. Макар, к своему удивлению, обнаружил, что скучает по капризной плите и чрезмерно заботливой печке. Его тишина вернулась, но в ней появилась новая нота — лёгкое ощущение потери. Он подошёл к «Пневмо-Трубе Настроения», которая теперь просто гудела ровно, и сказал:

— Спасибо за морскую песню. Она красивая.

Труба в ответ лишь чуть усилила гул, на долю секунды вставив в него тот самый мелодичный проигрыш. И снова ровный фон.

Он понял главную иронию своего положения. Он пришёл в этот мир за тишиной и покоем. Механизмы, одушевлённые памятью дома и его собственной, постепенно пробуждающейся чувствительностью, подарили ему не просто тепло, а гиперопеку, которая его раздражала. А когда он невольно (через сантехника) их «успокоил», он получил желаемую тишину, но осознал, что вместе с капризами из неё ушла и частичка той самой, почти что дружеской заботы, которая делала этот странный мир по-настоящему живым и тёплым.

Сидя вечером с идеально сбалансированным, но уже не таким волшебным кофе, он смотрел на спящего Барсика. Пропеллер у кота был убран, усы не подрагивали. Он был просто котом. Ну, почти.

«Значит, — подумал Макар, — всё здесь требует баланса. Не просто игнорировать, но и не позволять слишком много. Как в любых отношениях».

Он взял блокнот и нарисовал капризную плиту с грустным смайликом. А рядом — её же, но спокойную и умиротворённую. И понял, что ему жаль первую. Возможно, завтра он попробует снова «разговорить» плиту, спросив её мнения о новом сорте чая. Просто из вежливости. Просто чтобы не было так тихо.

Ветер снаружи играл на медных водостоках, как на флейтах. Мир вокруг был всё так же абсурден, полон летающих утюгов и говорящих труб. Но внутри Макар открывал для себя простую, почти бытовую мудрость этого мира: гармония — это не тишина. Это умение слушать и вовремя сказать «спасибо». Даже если тебя слышит только паровой котёл.

ГЛАВА 5

Тень Ржавого Левиафана и Пылающий мольберт

Инцидент с «забывчивостью» механизмов разрешился сам собой. Как объяснила Алиса Игоревна, «эликсир» Василия был скорее плацебо для клиента, а реальная настройка происходила через его музыку и чистку. Механизмы не забыли свои личности — они просто успокоились, удовлетворившись вниманием. Теперь с ними можно было общаться без истерик, диалог стал ровнее. Макар научился благодарить плиту за кофе (она в ответ едва слышно позвякивала заслонкой), а ТАМЗ принимал простые устные запросы вроде: «Чуть потеплей, пожалуйста». Баланс был найден. И потому, когда в дом по пневмопочте прилетело изящное, тиснённое на медной фольге приглашение, Макар не вздрогнул, а с интересом его развернул.

«УВАЖАЕМЫЙ ОБИТАТЕЛЬ «СОСНОВОГО МЫСА»!

Приглашаем Вас на Ежегодную Смотровую Выставку Механических Диковинок и Прикладной Эстетики Пара «Осенние Шестерёнки», что пройдёт в павильонах Станции «Ветлы». В программе: демонстрация новейших моделей авто-садовников, конкурс паровых оркестров, аукцион «Артефакты Ушедшей Эпохи Паруса и Пара» и… главный сюрприз сезона — первый публичный осмотр отреставрированного артефакта «Сердце Левиафана».

Вход по пригласительным. Пребывание в празднично-санитарной зоне «Ветлов» обязывает к соблюдению Дресс-кода Четвёртой Степеней (скромное щегольство, обязательное наличие хотя бы одного движущегося элемента в аксессуарах).

Да пребудет с Вами равновесие пара и мысли!»

— «Сердце Левиафана»? — вслух произнёс Макар.

— «Справочный режим активирован, — отозвался Барсик, подходя и проецируя на стену дрожащую световую справку. — Левиафан: кодовое название экспериментального краул-крафта класса „Город-крепость“, проект закрыт 40 лет назад по причине „утраты гармонии с ландшафтом и собственной целью“. Местонахождение останков: засекречено. „Сердце“ — предположительно, его главный энерго-ритмоводитель. Общественный интерес: повышенный. Уровень слухов: значительный».

Интрига витала в самом приглашении. Почему ему, новичку, чья «прописка» едва утверждена, прислали билет? Кто восстановил «Сердце» и зачем его показывают? И что за «утрата гармонии» привела к гибели целого механического города?

Ян, узнав о приглашении, загорелся.

— О, я слышал! Говорят, «Сердце» — оно живое! Ну, или почти. Его нашли в Ржавых Болотах, оно билось, как настоящее, только медленнее… Раз в сутки. А теперь его почистили и заставят биться при всех! Поедем? Я могу быть вашим гидом по «Ветлам»! У меня там дядя работает… смотрителем за пневмо-светильниками.

Алиса Игоревна отнеслась к идее с холодноватым интересом.

— «Ветлы» … Там теперь главный по реставрации — Механикс Ярцев. Человек талантливый, но… с глазами, как у выключенного парового котла. Никакого огня. Всё делает безупречно, но после его работ как-то не хочется улыбаться. Будьте осторожны. И наденьте что-нибудь… с моторчиком. А то не пустят.

Так Макар столкнулся с первой необходимостью выйти за пределы своего уютного микромира. И это породило бытовые, но смешные трудности.

Подготовка к Дресс-коду, у Макара не было «движущихся аксессуаров» и пришлось идти за советом к Тарасову. Тот, к счастью, вышел из медитативного цикла и с инженерным рвением взялся за дело.

— Проще всего — галстук с маятником. Или часы на шее, но это банально. Ага! У меня есть!

Он выдал Макару… галстук-пылесос. Изящный, шёлковый, но с крошечной турбинкой на булавке, которая при включении мягко гудела и подтягивала к себе случайные пылинки.

— Для поддержания безупречного вида в пути! — гордо заявил Тарасов. — Работает на эфирных испарениях от вашего тела. Главное — не подходите в нём близко к сахарной вате.

Дорога на Станцию «Ветлы» оказалась событием. Она представляла собой не поезд, а подвижную гостиницу на гусеницах — «Паровой Ландхаус». Внутри пахло старым деревом, маслом и свежей выпечкой. Пассажиры были самые разные: дамы в шляпах с миниатюрными, порхающими на пружинках птичками; мужчины с тростями, из набалдашников которых периодически вырывался пар для дезинфекции рук; дети с заводными игрушками, бегающими по коридорам. Ян, как заправский проводник, носился по вагонам, всем всё показывая. Макар же сидел у окна, зачарованно глядя на мелькающие за стеклом пейзажи: знакомые леса и поля, но с вкраплениями странных конструкций — одиноких ажурных башен, собирающих ветер, или гигантских, замерших в бездействии сельскохозяйственных автоматонов, похожих на спящих железных насекомых.

«Ветлы» оказались не станцией в привычном смысле, а целым посёлком-мастерской, выросшим вокруг огромного, ещё дореволюционного депо. Воздух был насыщен запахом металла, масла, озона и… свежего хлеба из местной пекарни, где, по словам Яна, печи работали на избыточном тепле от кузнечных горнов.

Выставка поражала размахом и абсурдом. На одном стенде демонстрировали «Авто-компактного садовника» — агрегат, который не только полол грядки, но и читал растениям стихи для лучшего роста (у него был выбор из трёх поэтов). На другом — «Парную шляпу для одиноких джентльменов», которая создавала над головой облачко пара с иллюзией собеседника. Но главная толпа собралась в центральном павильоне, вокруг объекта, накрытого бархатным покрывалом.

Интрига начала раскрываться ещё до начала церемонии. Макар, отойдя от толпы к лотку с «паровыми пончиками» (они действительно были наполнены горячим яблочным паром, который нужно было осторожно вдыхать), случайно услышал разговор двух мужчин в форме инженеров с эмблемой «Ярцев и Ко».

— …так и не смогли запустить ритм на полную. Бьётся, но без… души.

— Шеф говорит, нужен внешний резонанс. Что-то живое, что сможет сгармонизировать. Идея со смотром — гениальна. Кто-нибудь да отзовётся…

— А если никто?

— Тогда «Сердце» останется красивым железякой. А шеф… ты знаешь, на что он способен в погоне за совершенством.

Макар почувствовал лёгкий холодок. Он вспомнил слова Алисы Игоревны про «глаза как у выключенного котла». Его художническая натура уловила скрытый конфликт: здесь пытались оживить не просто машину, а нечто огромное и, возможно, опасное, но делали это не из любви, а из одержимости безупречностью.

Церемонию открывал сам Механикс Ярцев — высокий, сухой мужчина с идеально зачёсанными серебряными волосами и непроницаемым лицом. Его речь была безупречной и абсолютно безжизненной.

— …и сегодня мы не просто демонстрируем артефакт. Мы ищем резонанс. Отклик. «Сердце Левиафана» жаждет не топлива, а гармонии. Посмотрим, сможет ли кто-нибудь из присутствующих её дать.

Покрывало сдёрнули. Под ним, в луче света из стеклянного купола, висело в сложной системе амортизаторов «Сердце». Оно было огромным, сложным, прекрасным и пугающим. Не орган, не двигатель, а их гибрид. Медные трубки, похожие на сосуды, стеклянные камеры, где переливалась золотистая жидкость, титановые клапаны. И оно билось. Медленно, тяжко, с глухим, металлическим бум… бум… бум…, от которого дрожал пол. Каждый удар сопровождался всплеском света в его глубине. Но в этом биении была странная, тревожная пустота. Как в идеально отстроенном, но бездушном оркестре.

Толпа замерла в восхищении. Но Макар, с его обострённым чувством «резонанса места», почувствовал неладное. Это биение было похоже не на жизнь, а на её пародию. Оно не излучало ничего, кроме холодной, одинокой мощности.

И тут случилось неожиданное. Рядом с Макаром стоял пожилой механик с говорящей тростью (трость ворчала: «Куда жмёшь, старый дурак!»). От восторга он выронил свою заводную канарейку в клеточке. Птичка, падая, чирикнула от страха — живым, трепетным, совсем не механическим звуком.

«Сердце» вдруг захрипело. Его биение сбилось. Свет внутри вспыхнул алым, а затем зелёным. Из глубины конструкции донёсся не звук, а прямо в голову всех присутствующих проецировалось чувство — жгучего любопытства, смешанного с болезненной тоской по чему-то мелкому, хрупкому, живому. По тому самому чириканью.

В павильоне воцарилась гробовая тишина. А потом «Сердце» издало последний, жалобный гул и… замерло. Свет погас. Тишина стала оглушительной.

Ярцев побледнел. Его бесстрастное лицо исказила едва сдерживаемая ярость. Он обвёл толпу ледяным взглядом.

— Кто. Это. Сделал.

Все застыли. Макар инстинктивно отступил на шаг, и его галстук-пылесос, почуяв волнение, загудел громче обычного. Звук был ничтожным, но в мёртвой тишине он прозвучал, как сирена. Взгляд Ярцева упал на него.

— Вы, — тихо, но отчётливо сказал Ярцев, указывая на Макара. — С вашим… примитивным аксессуаром. Вы что-то почувствовали. До этого. Я видел ваше лицо. Вы не восхищались. Вы… жалели его.

Он сделал шаг вперёд, и толпа инстинктивно расступилась.

— Я приглашал сюда искателей гармонии. А вы… что вы такое принесли в мой зал? И что вы сделали с моим «Сердцем»?

Макар стоял, чувствуя, как десятки глаз впиваются в него. Интрига из абстрактной стала очень личной и очень неприятной. Он ничего не сделал. Но он, кажется, единственный, кто понял, что случилось. «Сердце» тосковало не по новой детали или настройке. Оно тосковало по несовершенству настоящей жизни. По пугливой канарейке, по случайному звуку, по чьей-то неловкости. И этот миг живой, хрупкой реальности убил его искусственный, выверенный до наносекунды ритм.

Теперь ему предстояло объяснить это человеку, который, судя по всему, ненавидел несовершенство больше всего на свете. И который смотрел на него так, будто Макар был бракованной деталью, которую нужно немедленно изъять и утилизировать.

ГЛАВА 6

Нерасчётливый жест и новый жилец по имени Стив

Последствия инцидента с «Сердцем Левиафана» настигли Макара не сразу. Ярцев ограничился ледяным взглядом и фразой, брошенной сквозь зубы: «Мы ещё поговорим. Ваш „резонанс“ представляет… интерес». После этого охрана вежливо, но недвусмысленно проводила Макара и Яна до «Ландхауса».

Обратная дорога была напряжённой. Ян не отходил от Макара, чувствуя свою вину за приглашение. Барсик, оставшийся дома, при встрече выдал тревожный прогноз: — «Зафиксирован запрос ваших биометрических и резонансных данных из сети „Ветлов“. Уровень угрозы: неопределённый. Рекомендую соблюдать режим тишины».

Напряжение копилось неделю. Макар пытался рисовать, но линии выходили нервными. ТАМЗ выдавал нейтральную температуру, а плита иногда вздрагивала, будто чувствуя чью-то постороннюю «прощупывающую» волну в паровых магистралях.

Развязка наступила в самый обычный вечер, когда Макар пытался починить заклинившую заслонку в дымоходе. Механизм был старый, упрямый. Нужно было, надавив снаружи на рычаг, одновременно изнутри подцепить заевший штифт. Положение было неудобным. Рука скользнула.

Он почувствовал не боль, а сначала глухой удар и хруст, а затем — странное, леденящее онемение, поползшее от запястья. И лишь потом, глядя на неестественно выгнутые пальцы и синеющий срез медной трубы, на который он опёрся, до него дошло. Давление, острый край, неудачный угол. Перелом, причём сложный, с повреждением сухожилий и, как позже выяснится, нервных узлов.

Боль пришла позже, тупая и всепоглощающая. Барсик, просканировав повреждение, выдал холодный вердикт: «Травма несовместима с полным восстановлением биологической функции стандартными методами данного мира. Вероятность потери мелкой моторики и тактильной чувствительности: 87%».

Алиса Игоревна, осмотрев руку, покачала головой.

— Местный костоправ с этим не справится. Нужен специалист. Или… — она взглянула на него оценивающе, — или решение, которое ты вряд ли примешь.

— Какое?

— Ярцев. На «Ветлах» есть клиника экспериментальной механо-терапии. Они… вживляют.

Макар категорически отказался. Мысль о том, чтобы оказаться в долгу или, хуже того, на столе у того человека, вызывала ужас. Но через три дня, когда боль не утихала, а пальцы не слушались вовсе, отчаяние взяло верх. По пневмопочте ушло унизительное прошение.

Ответ пришёл мгновенно. Сухой, без эмоций: «Согласен. Прибывайте. Оплата — ваше участие в экспериментальной программе настройки интерфейса «Симбионт».

Клиника на «Ветлах» была стерильной и молчаливой. Процедура проходила под местной анестезией — «паровым сном». Макар помнил лишь яркий свет, тихий гул инструментов, не похожих на медицинские, и голос Ярцева где-то рядом: «…интересный случай. Высокий природный резонанс при низком технологическом пороге. Идеальный кандидат для „Диалога“…».

Он очнулся в пустой палате. Правая рука была тяжёлой, чужой. Забинтованной. Но под бинтами чувствовалась не мягкость плоти, а прохлада полированного металла и… лёгкая, едва уловимая вибрация. Он попытался пошевелить пальцами. И они шевельнулись. Плавно, бесшумно. Слишком идеально.

— Ну, наконец-то проснулся, — раздался голос. Сухой, с металлическим тембром и едва уловимым шипением, как у плохо настроенного парового радио. — Я уже начал думать, что тебя подключили к системе отопления навсегда.

Макар замер. Голос звучал… из его собственной руки.

— Что…

— «Что, где, когда»? — перебил голос. — Отвечаю: что — твоя новая конечность модели «Диалог-7», известная в кругах ценителей как «Маэстро». Где — привинчена к тому, что ты называешь своим телом. Когда — шесть часов назад. Дополнительный вопрос: «кто я»? Рад представиться. Можно называть меня Стив. И да, прежде чем ты спросишь — да, я буду комментировать. Почти всё.

Макар, онемев, смотрел на свою забинтованную руку. Бинты сами начали разматываться, точными, механическими движениями. Под ними открылась… красота. Рука была произведением искусства. Полированная бронза с прожилками латуни, идеально повторяющая анатомию, с едва заметными стыками на суставах. Пальцы заканчивались не ногтями, а тонкими, перламутровыми пластинами. На внутренней стороне запястья мерцал матовый экранчик, показывавший какие-то незнакомые символы.

— Нравится? — спросил Стив, и указательный палец щёлкнул, высекая крошечную искру. — Я, конечно, предпочитал бы чёрный матовый, но Ярцев — эстет. Любит, когда блестит.

С этого начался самый странный период в жизни Макара. Возвращение домой было сюрреалистичным. Барсик, завидев новую конечность, втянул когти и издал предупреждающее шипение.

— «Обнаружен несанкционированный высокоуровневый интерфейс! Угроза перехвата управления домовыми системами!».

— О, говорящий усатый тостер! — весело отозвался Стив. — Не нервничай, пушистый. Я не буду трогать твои пропеллеры. Если только ты не начнёшь читать мне мораль.

Алиса Игоревна осмотрела руку с профессиональным интересом.

— «Диалог-7» … Редкая модель. С обратной связью. Он должен учиться у тебя, а ты — у него. Интересно, чья личность окажется сильнее.

Первые дни были адом. Стив обладал собственной волей. И чрезвычайно язвительным характером.

Первое столкновение произошло при попытке выпить чай. Макар тянулся левой, неуклюжей рукой к чашке. Правая вдруг самостоятельно взметнулась, схватила чашку с изящной, театральной легкостью и поднесла её ко рту Макара.

— Держи, беспомощный. О, смотри-ка, трясёшься. На, глотай.

— Я сам! — попытался возразить Макар.

— Сам? С такими-то координациями левого полушария? Да мы чайник разобьём, а потом будем плакать металлическими слезами. Расслабься, наслаждайся сервисом.

Второе, когда он решил вернуться к живописи. Макар попытался взять карандаш. Стив тут же выхватил его, зажал с неестественно правильным, академическим захватом и на полном серьёзе начал выводить на листе… гиперреалистичный портрет Барсика в стиле инженерного чертежа, с подписями, размерами и обозначением «зона потенциального скопления шерсти».

— Что ты делаешь?!

— Творю. Ты же хотел рисовать. Я рисую. Гораздо лучше тебя, кстати. Смотри, какая штриховка! Точность — 99.8%.

— Но это же не моё!

— Наше, дорогой. Теперь наше. Привыкай к соавторству.

Стив не просто действовал сам. Он комментировал. Всё.

— О, смотри, наша милая плита опять дует паром в никуда. Энергоэффективность — ниже плинтуса. Дай-ка я… (рука тянулась к регулятору).

— Не трогай!

— Ладно-ладно. Но она всё равно делает всё не так.

Или, глядя на ТАМЗ:

— Примитивная тепловая машина. КПД смехотворный. Я б её перепрошил за полчаса.

— Стив, я тебя умоляю…

— Расслабься, не буду. Пока что.

Интрига обрела новое измерение. Стив был не просто капризным протезом. Он был продуктом Ярцева. И иногда, в моменты «тишины», когда Макар почти забывал о нём, рука вдруг сама поднималась, и её экранчик загорался, сканируя окружающее пространство — дом, Барсика, паровые трубы. Или начинала вести себя странно: постукивала пальцами по столу в сложном ритме, словно пытаясь с кем-то синхронизироваться.

Однажды ночью Макар проснулся от того, что его правая рука была поднята и неподвижно указывала в сторону «Ветлов». На экранчике бежал странный код.

— Стив? — сонно спросил он.

Голос прозвучал отчуждённо, без привычной издёвки:

— «Приём… слабый. Резонансная частота „Сердца“… заглушена. Но оно… живёт. Ищет…».

— Что ищет?

Резким движением Стив схватил Макара за левое запястье, и в голову ударила волна статичного, но сильного ощущения — тоски по чему-то неупорядоченному, тёплому, не поддающемуся расчёту. По хаосу жизни. Потом связь оборвалась. Рука обмякла.

— Ничего, — буркнул уже обычным тоном Стив. — Приснилось тебе. Спи давай.

Стало ясно: Стив был не просто протезом. Он был шпионским устройством, каналом связи или даже частью какого-то плана Ярцева. Но также было ясно и другое: в «Сердце Левиафана» происходило что-то странное, и новая, саркастичная, полунезависимая часть Макара была с этим как-то связана.

Теперь у Макара было две проблемы: загадочный артефакт на станции и собственный говорящий, умный и абсолютно неуправляемый аппендикс, считавший себя творческой личностью и требующий, чтобы к нему обращались по имени. А рисовать он теперь мог только левой рукой. Или наблюдать, как его правая рука рисует сама, попутно отпуская язвительные комментарии о композиции и перспективе. А тишина в доме окончательно канула в Лету, вытесненная саркастичным баритоном и точным стуком полированных пальцев по дереву.

ГЛАВА 7

Дирижабль-чайник и начало большого путешествия

Покой на «Сосновом Мысе» закончился, когда пришло официальное, на бланке с сургучной печатью, предписание. Его принёс не пневмопочтой, а лично невысокий, юркий человек в форме курьера «Скоростной паровой логистики». Он сунул конверт Макару прямо в левую руку, испуганно козырнул Стиву (который тут же саркастически пошевелил пальцами в ответ) и сбежал.

Предписание было кратким и не допускающим возражений.

«Гражданину Макару, проживающему по адресу: Посёлок „Сосновый Мыс“, дом Софьи Львовны. На основании протокола инцидента №47-Щ (относящегося к артефакту „Сердце Левиафана“) и в связи с вашим уникальным резонансным профилем, вы привлекаетесь в качестве консультанта-наблюдателя к работам по дальнейшему изучению указанного артефакта. Место проведения работ: мобильная лаборатория „Проект Левиафан“, текущая дислокация — Ржавые Болота (бывший полигон №7). Прибыть в течение 72 часов. Средства доставки будут предоставлены. Неявка трактуется как саботаж работы Государственной Комиссии по Забытым Технологиям. Подпись: Старший Механикс Ярцев».

Стив, прочитав текст через свой экран (он умел это делать, просто прикоснувшись к бумаге), насмешливо присвистнул.

— О, «уникальный резонансный профиль». Это у них, видимо, код для «парня, который одним своим присутствием ломает наши дорогие игрушки». Поздравляю, нас ждёт турне по самым живописным болотам империи! Я уже чувствую запах ржавчины и разочарования.

Макар чувствовал ледяной ком в груди. Дом, едва ставший уютным, снова пытались отнять. Барсик, уловив тревогу, подошёл и уткнулся головой в ногу.

— «Анализ предписания показывает юридическую небезупречность, но игнорирование сопряжено с высокими рисками. Текущая локация может быть признана „зоной карантина“, что повлечёт изоляцию. Рекомендация: подчиниться. Я сопровожу вас. Мои сенсоры могут быть полезны».

Алиса Игоревна, узнав новость, лишь тяжело вздохнула.

— Ржавые Болота… Так и есть. Там и застрял остов Левиафана. Ярцев хочет соединить «Сердце» с телом. И, похоже, ты ему для этого нужен как… живой камертон. Будь осторожен. Там законы физики и здравого смысла иногда… гнутся. Возьми это.

Она протянула ему небольшой бинокль с причудливыми линзами.

— «Око Архивариуса». Позволяет иногда видеть… эхо событий. Особенно сильных. Может пригодиться. И ещё… — она понизила голос, — не доверяй полностью своей новой руке. «Диалог-7» создан для диалога. Но не факт, что с тобой.

«Средства доставки» прибыли на следующее утро. Это был не «Ландхаус». Это был… дирижабль-чайник. Небольшой, яйцевидный, из полированной меди, с крутящимся винтом на корме и… настоящим свистком на носу, который периодически издавал тонкий, заливистый звук, как у кипящего чайника. Он грациозно причалил к лужайке, выпустив трап. На борту красовалась надпись: «Экспресс „Болотная Скорбь“. Доставка с теплом!»

Капитан судна оказался немолодым, бородатым мужчиной в тельняшке и кожаной куртке, представившимся как «Шкипер Чайников». Он непрерывно курил трубку, из которой вместо дыма шёл ароматный пар.

— Ну что, пассажир с говорящим аксессуаром? Заходите, располагайтесь! Полёт будет недолгим, всего двое суток, если не сядем на мель в эфирной ряби или нас не клюнет стая механических гусей. Шутка! Хотя… кто их знает.

Путешествие началось.

Внутри дирижабль был обит деревом и действительно напоминал уютную кухню. Вместо кресел — плетёные кресла-качалки. В центре стоял настоящий, постоянно булькающий самовар, соединённый трубками с двигателем. «Подзаправливаемся паром по дороге!» — пояснил Шкипер. Барсик, оказавшись на борту, немедленно устроился на самом тёплом месте — на крышке самовара.

— Эй, мохнатый, слезай с моего котла! — закричал Шкипер.

— «Я повышаю тепловой КПД системы на 3.5%, изолируя теплопотери, — невозмутимо парировал Барсик. — Вы должны быть мне благодарны».

— Он прав, знаете ли, — вступился Стив. — Ваша теплоизоляция, капитан, — это преступление против термодинамики. Прямо руки чешутся всё перепаять… в смысле, рука.

— Только попробуй! — зарычал Шкипер. — Я тебя за борт выкину!

— Я не тону. Я, вообще-то, из бронзы.

Так установился странный симбиоз: Барсик грелся на самоваре, Шкипер ворчал, а Стив периодически отпускал язвительные комментарии о навигации («Мы точно не летим по кругу? У меня встроенный гирокомпас скучает»).

Трудности начались уже в первую ночь. Дирижабль попал в зону «эфирной турбулентности» — невидимых глазу волн в энергетическом поле мира. Снаружи завывал ветер, а внутри всё начало вести себя странно. Металлические предметы слегка левитировали. Самовар заиграл марш. Теннисная ракетка, валявшаяся в углу (зачем она здесь — было загадкой), вдруг ожила и начала отбивать воображаемые мячи.

Но самое странное произошло с Макаром и Стивом. Рука начала самопроизвольно чертить в воздухе сложные светящиеся схемы — карты местности с пульсирующей точкой в центре.

— Ой-ой, — сказал Стив голосом, в котором впервые прозвучало не сарказм, а любопытство. — Похоже, мы вошли в зону действия маяка. Или, точнее, зовущего сигнала. Это же «Сердце» … или то, что от него осталось. Оно не просто молчит. Оно… сканирует окрестности. И ищет что-то. Что-то вроде… нас.

— Прекрати, — сквозь зубы сказал Макар, пытаясь левой рукой прижать правую к столу.

— Не могу. Это автономный протокол. Приоритет выше. Интересно, а что будет, когда мы найдём источник?

Внезапно один из светящихся символов, нарисованных Стивом, вспыхнул ярко-алым. В ту же секунду дирижабль тряхнуло, и снаружи донёсся оглушительный скрежет по обшивке. Сигналы на панели управления Шкипера замигали тревожным красным.

— Чёрт! Носовое крепление шара порвало! Говорил я, не надо было лететь через старый маршрут сброса! — закричал он, хватая штурвал. — Готовьтесь к жёсткой посадке! Вернее, к посадке на то, что внизу!

Дирижабль не рухнул, а скорее спланировал и сел на какое-то упругое, скрипучее покрытие. Выглянув в иллюминатор, Макар увидел не землю и не воду, а… море гигантских, полузаржавевших шестерёнок, болтов и обломков ферм, уходящее до горизонта. Это была гигантская свалка механического хлама, «кладбище технологий», покрытое мхом и туманом. Дирижабль лежал на боку на склоне горы из старых паровых котлов.

— Ржавые Болота, встречайте! — мрачно пошутил Шкипер, вылезая через люк. — Точнее, их предместья. До лаборатории Ярцева отсюда… пешком. Дня полтора ходу, если не упадёте в масляную трясину и вас не утащит на переплавку блуждающий магнитный краб.

Интрига обрела физическое измерение. Они были одни, посреди бесконечного металлического пейзажа под низким свинцовым небом. Сигнал, который поймал Стив, исходил откуда-то из глубины этой свалки. И это, судя по всему, было не «Сердце» Ярцева. Это было что-то ещё. Что-то, что звало именно их.

А затем, из-за груды искорёженных труб, выползло первое местное «животное». Существо, похожее на гигантскую сороконожку, собранную из пружин, гаечных ключей и сколоченных досок, с фарами-глазами от старого грузовика. Оно щёлкнуло «челюстями» из двух ломов и поползло в их сторону, скрипя и позванивая.

— О, — сказал Стив, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти детская радость. — Смотри-ка! Дикая жизнь! Наконец-то что-то интересное. Держись, художник, сейчас я покажу тебе, что умею на самом деле!

И, прежде чем Макар успел что-то сказать, его правая рука с силой вырвалась из-под контроля, на экранчике запястья замелькали боевые иероглифы, а пальцы сложились в странную фигуру, напоминающую пистолет. Раздался тонкий, свистящий звук, и из указательного пальца выстрелила сжатая струя перегретого пара, ударившая «сороконожке» прямо в фару. Та отпрянула с обиженным скрежетом.

Длительное приключение началось с аварийной посадки, враждебной фауны и с того, что Макару пришлось бежать по груде металлолома, пока его собственная рука отстреливалась от механических тварей, весело комментируя происходящее.

— Влево! Влево! Там люк! Нет, это не люк, это старая стиральная машина… Ой, прости! Запрыгивай на тот конвейер! Он, кажется, ещё работает… в сторону от нас! Ага! Мы живы! Какой день, а?

ГЛАВА 8

Город, который забыл себя

Побег от «сороконожки» обернулся погружением в иную реальность. Бежали они недолго, пока не свалились в развал ржавых труб, который оказался входом в относительно ровный тоннель — старый вентиляционный коллектор, заросший изнутри сизой, люминесцирующей плесенью. Светился и сам металл, отдавая накопленное за века слабое эфирное свечение.

— Фух, — выдохнул Шкипер, обтирая пот со лба. — Добро пожаловать в чрево Левиафана. Вернее, в его периферийную систему пищеварения. Тут спокойнее, чем снаружи. Но ненамного.

Они шли часами. Тоннели ветвились, образовывали залы, заваленные непонятным оборудованием. Иногда под ногами сквозили провалы, за которыми виднелись бездонные шахты, и доносился далёкий, одинокий гул работающих где-то в глубине насосов. Воздух был тяжёлым, пахнущим озоном, маслом и сыростью.

Стив, казалось, только радовался.

— Чувствуешь? — спросил он Макара, и палец руки лёгко постучал по медной стенке. — Вибрация. Ритм. Это же не просто шум. Это… память. Машина все ещё пытается работать по программе, которую ей задали сто лет назад. Качает воду, фильтрует воздух, поддерживает давление. Без цели. Просто потому, что так надо. Это прекрасно и ужасно одновременно. Почти как человеческая жизнь.

Макар молчал. Его левая рука сжимала «Око Архивариуса». Иногда он подносил его к глазам, и в зелёном свете линз на стенах проступали фантомные надписи: «Цех 7-Г», «Осторожно, высокое эфирное напряжение», следы давно стёршихся указательных стрелок. Он видел тени — силуэты людей в комбинезонах, спешащих по своим делам, которые давно уже никому не нужны. Эхо былой жизни механического гиганта.

Барсик шёл впереди, сканируя путь.

— «Обнаружены следы недавней активности. Не механической фауны. Шаги. Человеческие. И… следы гусениц малой механизированной платформы. Возраст следов: не более двух суток».

— Ярцев? — спросил Макар.

— «Вероятность 87%. Они тоже где-то здесь. Но их сигналы глушатся этими массами металла. Мы идём параллельными путями».