электронная
102
печатная A5
327
16+
Разгильдяй и грабли

Бесплатный фрагмент - Разгильдяй и грабли

Объем:
124 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-2822-0
электронная
от 102
печатная A5
от 327

Предисловие

«Все победы начинаются с Победы над самим собой»

Леонов Леонид

«Адресовано Гошику» — дописала его бабушка

«Наступил на грабли — наслаждайся фейрверком» — изрёк древний китайский мыслитель Конфуций ещё почти 3000 лет назад.

К сожалению, мы все часто наступаем на те же «грабли» не один раз. А ещё бывает, что на те же «грабли» мы наступаем, на которые наступали наши предшественники и прародители. Поэтому я и задумался, как уменьшить риск оплошностей, несчастий и катастроф, описав события моей флотской военной службы, когда многое зависело от моих лично действий или действий моих сослуживцев при известном флотском «разгильдяйстве».

Эти рассказы или сюжеты, как сказала бы моя супруга, моя добрая и мудрая подруга по 60-ти летней жизни, моя Лапочка — Борзунова Людмила Васильевна — я пишу для своего внука Георгия, или Гоши, как мы все его называем. Дело в том, что я недавно закончил биографическую повесть о моей Лапочке — режиссёре-монтажёре Ленинградской студии документальных фильмов, которую я назвал «Штрихи к… портрету». После некоторого одобрения этого сочинения друзьями и родственниками решил писать и дальше. Почему?

Во-первых, глядя на портрет моей Лапочки, мои воспоминания о морской службе становятся настолько ясными, что это было как бы вчера или сегодня.

Во-вторых, каждый сюжет я оцениваю с жизненной позиции моей дорогой умницы и красавицы, мудрой Женщины, я как бы додумываю за неё, зная её характер и порядочность.

И, наконец, в-третьих, эти сюжеты охватывают часть её и моей биографии, здесь ничего не выдумано, всё основано на реальных событиях и оценено как бы с её точки зрения.

Сюжетов я собрал больше пятидесяти, описать их всей моей жизни не хватит. Поэтому пусть будут эти рассказы как приложение к «Штрихам к …портрету», как отдельное сочинение, которое можно будет периодически дополнять мною или тобой, Гоша, потому что эпиграф к этому приложению я взял из записки к тебе твоей бабушки со словами Леонида Леонова, и посвятила тебе.

В первом «Приложении» сюжетов будет около десяти, дальше посмотрю, как ты, Гоша, воспримешь эти сочинения. Остановить меня можно в любой момент. Надеюсь и на подрастающий аналитический ум моего правнука Данилы, чтобы и он не наступил на «грабли», на которые пришлось наступить мне.

И ещё, Гоша, чтобы тебе легче было жить в этом «круговёртном» мире, посмотри иногда на наши спокойные портреты.

Ты тогда никогда не будешь «рубить с плеча», а, может, как и я нашёл в портрете твоей бабушки счастливые «Штрихи… к портрету», найдёшь в наших портретах «Штрихи… вдохновения». Помни, что жизнь прожить, не поле перейти.

Сюжеты, хоть и автобиографические, но появились они в основном из-за нашего «флотского разгильдяйства». Хочу, чтобы такого никто не повторял и, не дай бог, пришло бы это не по его воле. А вообще — это информация к размышлению. Что получится? Не знаю. Хорошо бы, если хоть один из сюжетов затронет чью-то душу, потому что я вспоминаю, как затрагивали мою душу кинофильмы, созданные народным артистом СССР Учителем Ефимом Юльевичем и его «правой рукой» режиссёром-монтажёром нашей любимой мамой –Люсей, бабушкой-Людой и прабабушкой-Людмилой Васильевной. Особенно мне запомнились такие кинофильмы, как «Граница», «Людские хвори», «Вилегодские мужики» и про блокаду много, когда при просмотре, не только у меня, у многих увлажнялись глаза.

Наши спокойные портреты

К сожалению, многие к старости разочаровываются в жизни. Отсюда всем известная старческая ворчливость, у стариков и солнце встаёт не на востоке, и то не так, и то не сяк. Вспомним «Жизнь Клима Самгина» из Максима Горького, или «Что делать?» Чернышевского, или даже у Михаила Пришвина есть мудрые рассуждения об этой разочарованности в жизни. С последним я и соглашаюсь, вроде бы, и не очень его понимаю, когда он пишет, что с годами устаёшь от веры в человеческие достижения, и потому мало-помалу все мы делаемся до известной степени пессимистами, но это разочарование в жизни, добавляет он, нисколько не мешает жить, любить, делать умное, доброе, красивое и полезное дело.

Вот только я считаю, что это разочарование не должно приходить к человеку при его жизни, несмотря на любые превратности судьбы. Пусть это приходит к концу энергетической возможности каждой отдельно взятой личности, лет этак после ста, когда человек сам себе скажет: «Стоп! Хватит! Дай пожить другим!». А ещё лучше, чтобы человек этого никогда не испытал. В этом его счастье. Ведь только счастливые живут долго, а слабые духом всегда всё видят через траурную вуаль. Правильно?

Кто бы стал читать и изучать Вольтера, если бы не его девиз — «Всё к лучшему в этом лучшем из миров!»? Известно, что пессимист видит трудности при каждой возможности, а оптимист в каждой трудности видит возможности, а ошибаться свойственно — людям, прощать — богам. Так ведь?

А теперь перейдём к сюжетам.

Глава 1. «С-70» (СССР) и «Трешер» (США)»

На Черноморском флоте обычно происходила задержка с присвоением воинских званий для многих офицеров. Если я в свои 36 лет, будучи в звании капитан 2 ранга встречал своих однокурсников на Северном флоте в звании капитан 1 ранга — Гаврилова Валеру, Гришина Володю, Ильина Анатолия (будущего контр-адмирала) и других, то у нас в 1964 году, когда я, старший лейтенант, ожидал очередное звание капитан-лейтенант (перехаживал уже более полугода) надо было перейти в той же должности с подводных «малюток» на подводные лодки «средние».

Перевод меня из бригады пл-малюток на пл-средние 155 бригады состоялся весной 1964 года. Так я оказался на подводной лодке «С-70» командиром минно-торпедной боевой части. В это же время был назначен и командир пл «С-70» капитан 2 ранга Пешков Александр Васильевич, делегат 23 съезда КПСС, возраст около 40 лет, опытный командир-подводник. Командовать бригадой чуть позже был назначен капитан 2 ранга Самойлов (будущий полный адмирал — командующий Ленинградской Военно-морской базой, с которым мне пришлось встречаться при личной беседе в 1988 году).

Пл «С-70» сдавала задачи на допуск к плаванию (см. фото самой серийной пл 613пр.).

Вначале это было утомительное занятие по приведению подводной лодки в божеский вид: докование, покраска, наладка всех механизмов, отработка навыков личного состава по использованию своего заведования в боевых условиях, сдача зачётов, проверка флагманскими специалистами готовностью к выходу в море. Длилась эта кутерьма несколько месяцев. Потом началась интересная работа по отработке навыков личного состава с выходом в море, дифферентовка на специальном мелководном полигоне, ходовые испытания на различных скоростях и глубинах, вплоть до максимальных, стрельба торпедо-болванками и ходовыми практическими торпедами, имитация минных постановок и многое другое.

Известно, что великая общая ненависть создаёт крепкую дружбу. У подводников того времени, особенно в период Карибского кризиса отношение к США было, как к врагу №1. Все советские люди, естественно и военные, гордились бесстрашной Кубой. Как я недавно узнал, мой однокурсник Олег Голобородько, начавший службу в КГБ, по поручению ЦК КПСС выполнял какое-то особое задание на Кубе и встречался с Фиделем Кастро. Он был яхтсмен, ему на яхте формально как туристу, а на самом деле, как дипкурьеру, необходимо было прибыть на Кубу и выполнить задание.

Фидель Кастро назвал его «Capten oil» и теперь его электронный адрес «capall@mail.ru». Он стал хорошим военнослужащим и одновременно хорошим журналистом, дослужился до полковника, а при демобилизации, по его просьбе, ему было присвоено воинское звание «капитан 1 ранга». Он этим званием очень гордится как настоящий моряк, всегда приглашает на День Военно-Морского Флота друзей на свою яхту (см. фото его «Меркурия») и по Москве-реке устраивает прогулку. Естественно, флаги расцвечивания, банкет на основе виски (очень любит) и солёных огурцов с картошкой, всех угощает. Говорит, бывает весело.

Я отступаю от сюжета потому, что мы все выпускники училища подводного плавания имени Ленинского комсомола были фанатами какой-то своей идеи: Олег Голобородько бредил яхтой и журналистикой, стал писателем, Толя Ильин был предан стратегическим ракетам на АПЛ, стал начальником управления ракетного оружия на Северном Флоте и контр-адмиралом, я искал совершенствования в знаниях, стал учёным, имея 12 авторских свидетельств и более 150 научных трудов и отчётов, только в моей кандидатской диссертации (см. в архиве ЦНИИ «Гидроприбор») ссылка на 122 научные работы, включая авторские свидетельства. Всех заслуженных выпускников нашего училища перечислять не буду — не тот сюжет, но в нашем выпуске три адмирала, два академика, докторов и кандидатов наук больше десяти, командиров подводных лодок семь — это Саша Ткаченко, Лёня Попунашвили, Толя Семёнов, Володя Гришин, Витя Савенко, Вадим Гармаш и Валера Гаврилов.

А теперь перейдём к службе на ПЛ «С-70».

Наконец, в августе 1965 года нас отправили в автономное плавание на 30 суток в полигоны поближе к Босфору. Один полигон подальше от Турецких берегов предназначался для подзарядки в течение суток аккумуляторной батареи, другой почти у Босфора сразу за территориальнами водами Турции для скрытной разведки за движением всех судов и кораблей в районе Босфора, для чего нам предназначалось «лежать на „жидком“ грунте», слушать, классифицировать и записывать все обнаруженные шумы. В случае захода иностранных боевых кораблей нам предписывалось немедленно докладывать в Штаб Черноморского флота и, при необходимости, следовать за ними.

Было это после Карибского кризиса 1962—63гг. и Военно-Морской Флот «держал руку на пульсе». Мало ли что? Да, перед выходом в море в один из шести носовых торпедных аппаратов нам была загружена электрическая торпеда СЭТ-53 с атомным боезарядом. Торпедный аппарат был опломбирован и к нему был приставлен сотрудник КГБ в звании капитана 3 ранга, который подчинялся только командиру. На этом торпедном аппарате мне и моим подчинённым запрещались любые действия, даже элементарный уход и проворачивание механизмов. Всё необходимое выполнял этот сотрудник КГБ, который круглосуточно находился в первом отсеке. Остальные 13 боевых торпед находились в торпедных аппаратах и на стеллажах. На стеллажах были в основном электрические торпеды на случай их подзарядки, но мы их электрическую ёмкость только контролировали, так как их энергозапас был более 30-ти суток. Моё штатное место отдыха и сна было во втором отсеке на диване в кают-компании, но я перебрался в первый отсек и устроил себе место отдыха и сна между нижними торпедными аппаратами. Так мне было удобнее приглядывать за своими «разгильдяями» и не бегать по боевой тревоге из второго отсека.

Ещё весной до автономки я сдал в институте радиоэлектроники все экзамены за 4-й курс кроме теоретической механики. Мне два раза возвращала кафедра домашнюю работу, но на 5-й курс меня перевели с «хвостом», который я должен был сдать в очередную сессию. Очень хотелось этот предмет сдать быстрее, и я попросил командира разрешить мне взять в автономку учебник по теормеху. Командир разрешил.

Подошёл примерно 20-й день автономки. Обычно я нёс вахту вахтенным офицером в центральном отсеке по времени так называемую «собаку», с нуля часов до четырёх утра. В этот день мы лежали на «жидком грунте».

«Жидкий грунт» — это приповерхностный слой воды с переходной плотностью от температуры 25—28 градусов к температуре 8—10 градусов, который позволял подводной лодке зависать на глубине резкой перемены температуры и, естественно, плотности как яичному желтку в коктейле между слоями состава коктейля разной плотности, например, томатным соком и спиртом-водкой. В районе Босфора летом «жидкий грунт» располагался на глубине 25—30 метров.

Ночь, в лодке тишина, все спят, кроме вахтенных, лодка на углублении 25—28 метров, под килем около 2000метров, течение небольшое, практически зависли в одной точке моря, несём акустическую вахту, судов и кораблей вблизи нет, всё спокойно. Ну, а я украдкой почитываю учебник по теормеху, зная, что, кроме меня, не отрывая глаз непрерывно смотрят на глубиномер ещё шестеро вахтенных, в первом — вахтенный торпедист матрос или старшина «пупкин», в седьмом мой старшина команды мичман Смолинский Михаил Михайлович, в центральном вахтенный рулевой на вертикальных рулях матрос-первогодок полубоком ко мне смотрит на глубиномер, у меня с ним глубиномеры общие, один на 30 метров, второй на 300 метров, у вахтенного на горизонтальных рулях свои два глубиномера, в моей вахте всегда был опытный боцман мичман Петренко, у вахтенного механика тоже свои два глубиномера, в моей вахте был старший лейтенант Игнатьев.

На лодке многие знали, что я перешёл на 5-й курс института с «хвостом» и разделяли моё беспокойство. Известно, что, скрывая истину от друзей, кому ты откроешься? Но тут же возникает парадокс, который заключался в том, что скрывать что-либо от друзей опасно, но ещё опаснее ничего от них не скрывать. Поэтому я особенно не афишировал, что мне командир разрешил изучать теормех во время автономки, но я ничего и не скрывал.

Перейдём после этой философии опять к наблюдению за глубиной нахождения подводной лодки.

Почему я так подробно описываю процесс наблюдения за глубиной подводной лодки? Дело в том, что на флоте с незапамятных времён внедрён метод «поправки на дурака». Этот метод, по идее, выработала сложная морская служба: многие ответственные работы всегда дублируются, часто многократно. Поэтому на нашей подводной лодке было предусмотрено шестикратное дублирование по слежению за глубиной нахождения.

На подводной лодке экипаж сплочён особенностью подводного плавания, когда жизнь каждого зависит от любого члена экипажа. Вычитал я афоризм американского писателя 19-го века Амброза Бирса — «Дружба — корабль, в хорошую погоду способен везти двоих (или –многих — моя редакция), а в плохую — только одного (или –никого — моя редакция). Знал бы я про этот афоризм тогда, не было бы этого сюжета и ничто не предвещало возможную катастрофу. Я просто не взял бы с собой учебник по теормеху, а строже наблюдал за глубиномером.

По инструкции все вышеназванные вахтенные каждые 15 минут без напоминания обязаны докладывать вахтенному офицеру по корабельной трансляции — «отсек осмотрен, глубина такая-то, замечаний нет», а ещё дополнительно по команде вахтенного офицера — «осмотреться в отсеках» — доклады вахтенных всех отсеков каждые 30 минут. В этой же инструкции было указано, что, если глубина подводной лодки превышала 28 метров, вахтенный обязан был отключить 30-метровый глубиномер, перейти к наблюдению по 300-метровому глубиномеру, о чём немедленно доложить вахтенному офицеру.

Как сейчас помню: вахтенный механик, положив руки на щиток клапанов управления воздухом и водой, дремал сидя, на глубиномеры не смотрел, боцман, по-моему, вообще спал почти лёжа, ему было не до глубиномеров, он был старше меня лет на 10—15 и я не хотел «ставить его на место», это не принято у подводников. Только я и, сидевший вполоборота передо мной молодой матрос-рулевой, были с открытыми глазами.

Я, читая учебник по теормеху, каждые несколько секунд-минут поглядывал на 30-метровый глубиномер, понимая, что, если глубина превысит 28 метров рулевой, отключая глубиномер, доложит мне об этом.

В этот раз глубина менялась от 27 до 28-ми метров, а тут смотрю и всё 28 метров. Не знаю кто, но думаю, что мой Ангел-хранитель заставил меня перевести взгляд на 300-метровый глубиномер. Смотрю. Вижу 60 метров. До сознания доходит, что мы «провалились» сквозь «жидкий грунт». Смотрю на дифферент. Вижу 1—2 градуса на корму. Подскакиваю к телеграфам и обеими руками перевожу рукоятки на «средний вперёд» для обоих моторов. Всё делаю молча.

От сумасшедшего треска телеграфов после глубокой тишины все вахтенные в центральном открывают глаза, смотрят на меня вопросительно. А я командую: «Механик, помпу за борт, (это значит подключить помпу на откачку воды из средней цистерны за борт), трюмного (из центрального) послать в шестой будить электриков, рулевой! Курс? (интонация с вопросом, тот отвечает — такой-то).» Продолжаю спокойно, но чётко говорить: «Так держать! Боцман! Всплываем на глубину 25 метров» (тот отвечает — «Есть!»).

А телеграфы продолжают трещать так, что ушам больно, лодка тонет, углубление уже 80 метров, под килем около 2000 метров, идёт обжатие корпуса, мы проваливаемся всё глубже, начинается ускоренное погружение. Механик говорит мне с надеждой:» Может, пузырь в «быструю?» (на каждой лодке есть цистерна, которая может как быстро набрать воду, так и быстро продуть воду за борт, она находится внутри прочного корпуса, изобрели её во время войны, когда надо было быстро нырнуть, например, от самолета, или быстро подвсплыть для атаки).

Я понимал, что моё спокойствие мобилизует вахтенных центрального. Невольно вспомнил, как у нас в Балаклавской бухте при перешвартовке заклинило муфту линии вала и мы, хоть и на малом ходу, реально готовы были врезаться в борт пришвартованной к пирсу соседней подводной лодки. Командир, тогда был Авдохин Геннадий Фёдорович скомандовал «Оба мотора полный вперёд!», но команда долго не выполнялась, я тогда сжался в комок, ожидая удара, а командир не через меня, как вахтенного офицера, а лично по переговорному устройству спокойно передал команду: «Механик! По возможности быстро дать полный вперёд обоими моторами!».

Продолжу наш сюжет.

Телеграфы продолжают трещать! Механик вопросительно смотрит на меня, боцман вначале перевёл горизонтальные рули на всплытие, а потом параллельно корпусу, опытный боцман понимал, что, когда моторы дадут ход, лодка может сильно задрать нос, а корма может уйти на предельную глубину. В шестом отсеке электрикам спросонья нужно подключить муфты на обоих валах к винтам, а там, возможно, один вахтенный, поэтому долго не справляется. Мог, конечно, я объявить «Боевую тревогу», это бы ускорило работу, но что-то удерживало меня от принятия этого решения, у нас в запасе было ещё больше 100 метров. Смотрю с надеждой на «отбой» телеграфов из шестого отсека. Трещат, черти, уже целую вечность (на самом деле, как потом выяснилось, всего несколько минут).

На лодке всё так опасно, что можно ничего особенно не опасаться, потому что опасность всегда угрожает тем, кто их боится, а трусость очень вредна, так как она удерживает волю от полезных действий. Я тогда не знал высказывания французского писателя Александра Дюма-старшего с его работами на 100 тысяч страниц — «Вся человеческая мудрость заключается в двух словах: ждать и надеяться», но кто-то «сверху!» мне подсказывал — «Жди!». И я ждал…

И вдруг… телеграфы трещат, а лодка задрожала… Я понял, что дали ход, а продублировать быстро в шестом просто не хватало рук. Молодцы электрики — значит, действовали спокойно и уверенно.

Наконец телеграфы затихли. Смотрю на вахтенных центрального. Никакой паника ни в чьих глазах не вижу. Всё спокойно. Только боцман с облегчением: «Всплываем, глубина 85 метров, дифферент 2 градуса на корму». Механик тоже спокойно: «Откачали 200 литров, всплывём на 25 — посмотрим». Я понимал, что только ход лодки, а не пузырь в «быструю» поможет нам выйти из этого, по сути, аварийного положения. Тем более, что мы были близко от Турецких нейтральных вод и обнаружить себя, значит, сорвать задание Командования ВМФ.

Не надо удивляться тому, что у подводников практически не бывает страха. Вспомним, как на «Курске» капитан-лейтенант Макаров (я вместе с его отцом работал в ЦНИИ «Гидроприбор»), старший в 9-м отсеке спокойно записывал карандашом события, понимая, что скоро все в отсеке погибнут. Писал почти в полной темноте. В его записке не было паники, никаких слов сникшей морали. Известно, что нравственный человек многое делает ради своих друзей и ради отечества, даже если бы ему при этом пришлось потерять жизнь. В подтверждение сказанному я выписал афоризм литературного представителя золотого века Испании Лопе де Вега: «В дороге и в тюрьме всегда рождается дружба и ярче проявляются способности человека». Конечно, лодка не тюрьма, но всё же — замкнутое пространство, и мы, подводники, всегда чувствуем локоть друга, поэтому никогда не паникуем. А по сему продолжу наш хронологический рассказ аварии со счастливым концом.

Только затихли телеграфы открывается переборочный люк во второй отсек, просовывается кто-то, в центральном полумрак, нас всего четверо, трюмный ещё не вернулся, слышу голос командира: «Борзунов, зачем ход дал?». Отвечаю спокойно: «Немного провалились, товарищ командир». «Глубина?». Я отвечаю: «Восемьдесят», хотя было чуть больше. Тут и боцман с репликой (понимал, засранец, что и его вина в провале есть): «Всплываем, товарищ командир, на 25 метров». Командир командует: «Оба малый вперёд!». Рулевой-сигнальщик переводит рукоятки на «Малый» и телеграфы тут же репетуют и замолкают. В тишине командир продолжает: «Борзунов, поднимите штурмана, пусть откорректирует место, всплывёте на 25 метров, ложитесь в дрейф». Я отвечаю: «Есть в дрейф!». Всё спокойно. Мы всплываем. Вижу дифферент 3—4 градуса, что опасно для кормовых отсеков, показываю боцману кулак так, чтобы не видел командир, командир лезет через люк во второй отсек, голова его уже во втором отсеке и в это время мой мичман Смолинский по трансляции докладывает: «Центральный, в седьмом глубина 120 метров». Не знаю слышал ли это командир или сделал вид, что не слышал, но ушёл и закрыл за собой люк на переборке.

Не знаю почему, но в вахтенный журнал я это происшествие не записал, была сделана очередная запись — «отсеки осмотрены, замечаний нет, лежим в дрейфе на глубине 27 метров».

Бывают случаи, когда ты не можешь что-то сделать по инструкции, не можешь подключить разум, особенно после какого-либо возбуждения, ты просто делаешь то, что тебе вдруг взбрендило. Уверяю, что никакой осознанной необходимости не записывать это происшествие не было. Может, я тогда, увидев спокойное штатное поведение командира, просто вздохнул с облегчением. Мол, раз поведение вахтенного офицера было, с точки зрения командира, штатным, значит, и запись можно сделать штатную; «…замечаний нет…».

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 102
печатная A5
от 327