электронная
200
печатная A5
709
12+
Рассвет 2.0

Бесплатный фрагмент - Рассвет 2.0


5
Объем:
678 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-0051-7751-3
электронная
от 200
печатная A5
от 709

Станислав Чон, Церера, год 032 КЭ.

Глава 1. Авария

Cмена началась рутинно, с отправки водного транспорта на Марс.

Туда у нас ходит «Ким Ир Сен», самый вместительный грузовик, минимальная команда — двенадцать человек. Медосмотр проводит робот в пропускном пункте. Автомат в состоянии померить давление, пульс, снять кардиограмму, просканировать кровь на предмет сахара и еще ряда показателей, а также, увы, алкоголя — нарушать сухой закон некоторые умудряются прямо перед рейсом. В случае чего дверь заблокируется — но космотехники обходят эту блокировку запросто, а задержать их физически робот не может. Я, разумеется, тоже не стал бы применять приемы тхэквондо. Но мое виртуальное присутствие отрезвляет альтернативно одаренных. Напоминает о том, что существует Совет, ответственность и возможность отправиться на Землю следующим рейсом и навсегда.

Поэтому за отправкой я должен следить лично. Пока юркие кибертележки таскают по пандусу блоки чистейшего местного льда, экипаж уныло стоит в очереди в пропускник, я поглядываю на стеклянный монитор и пью чай. Все прошло благополучно. Последний в очереди член экипажа — пилот второго класса Зульфия Рахмангулова — покинула пропускник. Я поставил чашку в посудомойку и вымыл руки. В десять у меня был назначен мониторинг у астрофизиков, рутинное обследование — делает все, опять же, робот. Но как известно, с сильным искусственным интеллектом пока что случился пролет, так что решения принимать все равно мне. Любой диагноз — это решение. А уж тем более — назначения и режим.

До десяти срочных дел не ожидалось. Я навел порядок в шкафу с инструментами, обнаружил и выкинул несколько пачек шприц-тюбиков с истекшим сроком годности. Вынес их из списка. Интересно, почему бы не разработать автомат, который занимался бы вот такой ерундой? Но больше в дежурке убирать было нечего. Мы стараемся поддерживать порядок, а то ведь неловко перед коллегами. И я сел писать планы по поддержанию здоровья вверенного мне персонала. Нас, салверов, на Церере всего четверо. Соответственно, персонал всех пяти станций — трех научных и двух промышленных — мы поделили между собой. Я отвечаю за здоровье трехсот двадцати трех человек. Это предполагает разработку комплексных планов здоровья, контроль за их выполнением и все такое прочее. Впрочем, учитывая, что комплаенс пациентов чаще всего на нуле, все эти планы остаются формальностью. Конечно, в спортзал все ходят — не маленькие, сами понимают, что иначе в условиях низкой гравитации организму не поздоровится. Но остальными процедурами и обследованиями дружно манкируют.

В общем, хочешь — не хочешь, а документировать происходящее надо — для статистики, например. Но у меня есть еще и научная цель. Я составил сводную таблицу изменений веса моих пациентов — научников, кибертехников и пилотов. Задумался над тенденциями — не слишком хорошими, атрофия мышечной ткани шла тем интенсивнее, чем больше времени человек проводил на Церере. Надо сравнить ситуацию с другими станциями — допустим, в системе Юпитера. На Марсе в любом случае дело должно обстоять получше. В общем, я размышлял о высоком, и тут раздался входной сигнал.

Посетитель! Неожиданно. Конечно, мы тут и проводим дежурство именно потому, что могут прийти больные. Но приходят они, скажем так, редко. Для чего здоровому лбу-церерианину, еще на Земле обследованному до последней молекулы белка в последней клетке, трудоголику и энтузиасту, переться к медикам? Конечно, бывает всякое — но в таком случае пациентов к нам, как правило, уже приносят.

Я с интересом обернулся. Вошел один из научников — внешне я его помнил, но имя что-то вылетело из головы. Он не из моих подопечных, а вроде бы Кристининых. Кажется, с третьей станции. Планетолог или геохимик, в общем, не из обслуживающего персонала.

Прожив на Церере почти два года, всех уже знаешь в лицо. Тем более, когда у тебя работа такая — с людьми.

Да и лицо из тех, что запоминаются. Высокий и тощий человек в возрасте, с сильными залысинами, впалыми щеками, небольшие глаза странно желтого цвета, тигриные. Чисто выбритое лицо, очень белая кожа. Немолод — впрочем, среди научников встречаются люди и старше, за шестьдесят и семьдесят, хотя в основном у нас работает молодежь.

Рукопожатие ученого оказалось неожиданно крепким.

— Здравствуйте… Станислав? — по-китайски он говорил с сильным акцентом. Я улыбнулся.

— Здравствуйте. Вы, кажется, с третьей станции?

— Верно. Я планетолог, Аркадий Дикий, — представился он.

— Садитесь, пожалуйста, — я указал на стул, — на что жалуетесь?

Он уселся и вздохнул.

— Станислав, вы извините… давайте по-русски? Откровенно говоря, я не очень владею местным международным. Я на станции всего два месяца, а до того толком не изучал. Ведь вы, кажется, наполовину русский?

— Вроде на четверть, — ответил я, легко перейдя на язык моей матери. — Но русский мой родной язык, я вырос в России.

У нас на Церере международный — ханью. Интересно, что до войны повсюду был лишь один всеобщий язык — английский. Как странно! Ведь на инглиш говорит не так уж много народу, хотя он остался международным языком, но далеко не основным, а одним из, наряду с китайским, хинди и испанским. Хотя русский как раз в космосе тоже считается международным языком, все системщики его учат, русскоязычных здесь в процентном отношении куда больше, чем на Земле, — традиция.

Я понимаю Аркадия — сам тоже лентяй, три международных еще выучил, а в хинди плаваю.

Но собственно, знать языки и не обязательно — ведь еще есть трансляторы! Кстати, на ворот Аркадия прицеплен такой приборчик — видно, на случай, если совсем станет туго с пониманием окружающих.

— Замечательно! — обрадовался Аркадий. Я решил, что пора вернуть его к делу.

— Так на что вы жалуетесь?

— Головокружения, — сообщил он. — Знаете, особенно ночью, когда сидишь на приборах. Сильные головокружения, прямо плывет все вокруг.

Я развернулся наполовину — так удобнее прикрыть глаза. Комм уже вывел на сетчатку все данные пациента. Аркадий Вениаминович Дикий, 52 года, в анамнезе легкий алкоголизм — ну это бывает, острый лейкоз в возрасте 25 лет, легкая черепно-мозговая травма в 42, в целом все благополучно, последние анализы крови и сканы, социальное положение — семьдесят три балла, это неплохо; психологический профиль — белый три плюс; дважды биоотец; постоянных близких нет. Не любит человек связывать себя обязательствами, бывает.

Я развернулся к пациенту.

— Ну давайте посмотрим, в чем дело.

Конечно, в первую очередь думаешь о нарушениях мозгового кровообращения. Я посадил Аркадия под сканер, настроил на кровь и стал разглядывать артерии мозга. Возможно, понадобится осмотр невролога — я-то могу оценить только в общем и целом. Но ближайший невролог, вообще ближайший врач находится на Марсе. Позвоночные артерии показались мне узковаты, но в целом я не обнаружил никаких проблем. Видимо, сосуды ни при чем, а головокружение, например, кохлеарное, или с мозжечком проблемы.

— Я вам дам препарат, его нужно принимать два раза в день, утром и вечером. Не пропускайте — это важно! — веско произнес я. — Если не поможет — через неделю отправлю вас к врачу на Марс.

Попробуем своими силами обойтись.

— И не обманывайте меня! — строго добавил я. — Речь идет о вашем здоровье и работоспособности! К тому же не надо бояться, так просто из системы на Землю не отправляют. У нас работают люди с самыми разными диагнозами. Однако важно установить, что у вас за проблема! Чтобы адекватно помочь.

— Ну что вы! — улыбнулся планетолог. Улыбка у него была некрасивая из-за слишком больших и неровных зубов, торчащих из узкого рта, как у крысы. — Я и не пришел бы к вам, если бы хотел обманывать. Поверьте, в моем возрасте начинают серьезно относиться к состоянию здоровья!

«Если бы!» — усмехнулся я про себя. Увы, те, кто плюет на свое здоровье, с годами никак не меняются.

— Надеюсь! — кивнул я.

— Кстати, Станислав… извините, можно личный вопрос? Вы — действительно сын Ли Морозовой?

— Да, — отрывисто ответил я.

— Надо же! Я вначале и не подумал. Ведь ваша фамилия — Чон.

— Это по отцу, — произнес я неохотно.

— Ах да, конечно! Ну что ж, родителей не выбирают.

Аркадий снова протянул мне руку.

— Приятно было с вами познакомиться, Станислав! И поговорить. Признаться, у меня проблемы с ханьским, я никогда не увлекался востоком вообще, и вот попал. Его нужно знать с детства, иначе все равно будут сложности. Кстати, а не хотите как-нибудь зайти к нам на станцию? Например, завтра интересный концерт будет, отмечаем кое-что, а у нас подобрался великолепный оркестр, практически профессионалы! Будет Моцарт и Беллерт. Конечно, не знаю, как вы насчет музыки… И учтите, что зал расположен под прозрачным куполом! Я вас заинтриговал? Приходите, пообщаемся!

Он сердечно распрощался и вышел. Я некоторое время глядел ему вслед. Планетолог попал в точку — насчет музыки у меня очень хорошо, в детстве мне даже прочили будущее пианиста. Конечно, профессионалом я не стал, но классическая и хорошая современная симфоническая музыка — наше все, а уж слушать ее под звездным небом Цереры — божественно. Удивительно, но до сих пор я даже не знал, что на Тройке есть хороший оркестр.

— Стас, к тебе можно?

Елки-палки, я почти забыл, что у меня плановый прием назначен. Вошла астрофизик Таня с травмой руки, я стал менять ей повязку и спросил между делом.

— Слушай, говорят, на Тройке оркестр хороший, и завтра у них концерт. Не хочешь сходить?

Таня улыбнулась, тряхнув короткой светлой стрижкой.

— Завтра мне по-любому некогда, у меня комета. Да и вообще я на Тройку ни ногой!

— А чего так? — удивился я, аккуратно удаляя псевдокожу с заживающей раны. Таня ойкнула.

— Извини.

Я наложил новую кожу и стал накручивать вокруг тут же застывающий лубок.

— Да там народ скучный, на Третьей, — сообщила Таня, — поговорить не с кем толком.

— Странно, — я закрепил прозрачный пластик, — сегодня я общался с одним планетологом оттуда, очень милый, интеллигентный человек.

— Ну может, есть исключения, — Таня вскочила. — Теперь когда являться?

— Послезавтра. Погоди, я же к вам на осмотр, так что могу тебя подбросить на ровере. Пошли?


Аркадий поймал меня после концерта, в состоянии эмоциональной раскачки. Звезды над прозрачным ситалловым куполом сияли почти так же ясно, как на открытой местности. Под всем этим Моцарт не то что звучал — ввинчивался в сердце на разрыв. Они взяли двадцать третий концерт, пианист был, возможно, и не самый блестящий, а часть струнного состава заменили записью — понятно, где возьмешь полный оркестр на Церере. Но все это не мешало, и с двадцать третьим они справились отлично. Еще лучше оказался Беллерт. «Песнь Революции», то грозная, то исполненная трагизма и отчаяния, то победная — пробирала до того, что у многих непроизвольно текли слезы. И у меня тоже, я тихонько вытирал глаза рукавом, стыдно же. То ли заработался и испытывал голод по впечатлениям, то ли в самом деле это было так хорошо — но мне казалось, никогда еще музыка так не действовала на меня.

Тихонько я выбрался из зала, стесняясь смотреть на людей — хотелось побыть одному. Но кто-то коснулся моего плеча.

Я выпрямился, переходя к рабочему настрою. Аркадий улыбнулся неровным рядом зубов.

— Может быть, выпьем? Я хотел с вами побеседовать.

«Конечно, из-за маман». Ну ладно — что ж поделаешь? Можно и выпить. Ничего спиртного, конечно — Аркадий же не восемнадцатилетний пацан с ангара, а я вообще салвер. Мы солидно сели в кафе Тройки, взяли по стакану лимонада и тарелку с канапэ. По ходу, толкаясь у автоматов и потом выискивая свободное место, легко перешли на «ты».

Я слопал бутерброд с кусочками рыбы. Аркадий был занят едой, а меня вдруг охватила непонятная робость. Человек значительно старше меня, к тому же ученый.

— Ты ведь всего два месяца на Церере? — спросил я, чтобы преодолеть дурацкое стеснение.

— Да, — Аркадий сосредоточенно жевал, — недавно. Видишь ли, Церера — в общем-то не моя тема. Я занимаюсь астероидами, а если точнее — то поясом Койпера. Но я включил Цереру в мой план исследований, не помешает. Подвернулось место очень удачно, у нас должна была лететь одна сотрудница, но не смогла.

— В Систему попасть не так-то просто, — согласился я, — желающих много.

— Именно! — Аркадий вытянул длинный указательный палец, — А у меня, понимаешь, вопрос стоит так, что я могу занять пост директора Пражского Астроцентра. То есть должность почти у меня в кармане… Но у нас же как? Партию упразднили, а порядки остались старые: ни на какую должность не попадешь, пока, так сказать, не докажешь делом. А под делом что понимается? Не организационный талант, не научный, не конкретные заслуги в своей работе — а какие-то дурацкие подвиги, в нашем случае полевая работа в Системе. Так сложилось, когда на Земле было много дыр — восстанавливать хозяйство, спасать природу, строить поселки и фабрики, людей обеспечивать и так далее. А сейчас-то зачем? Непонятно. Но факт остается фактом: хочешь стать директором — поработай в Системе, а тут как раз это место образовалось. Я сюда на год и устроился.

— Вот оно как, — пробормотал я, — Выходит, Церера тебя не так уж интересует.

— Ну почему. Тоже работа. Тоже какие-то измерения, результаты. И в моей работе использую, и другим пригодится.

— Ты, выходит, в Праге живешь?

— Да. Вырос в России, живу сейчас в Праге. Красивый город, и не так уж пострадал. Восстановили его хорошо. Ну а теперь, Стас, твоя очередь — давно на Церере?

— Полтора года. В принципе, договор у меня на два, а там будет видно.

— Романтики захотелось? — понимающе усмехнулся Аркадий.

— Романтики? — я пожал плечами, — Не знаю. То есть, конечно, интересно. Космос, вакуум, небо черное. Первые две недели интересно. Но с точки зрения работы… Я работал в пансионате для инвалидов, потом в Патруле. Вот это настоящая работа. В пансионате у нас были инвалиды, глубокие старики, с военными травмами, с редкими заболеваниями. Все психически нестабильные. В Патруле — там постоянно напряг, часто травмы, аварии, тяжелые заболевания, смерти. И там, и там была работа такая, что не продохнешь, постоянно голова и руки заняты, выматываешься, как собака — но интересно. Для нас романтика вот такая. А здесь… ну что здесь для салвера в самом деле? Рутины, проверки, изредка травмы. Все здоровы. Все работают.

— А чего же ты не вернешься?

— Да так. Не хочется что-то, — буркнул я, — Не знаю, что на Земле делать.

Желтые тигриные глаза глянули проницательно.

— Личные дела?

— Да, — согласился я, — и это тоже.

— Ладно, забудь, — он допил свой лимонад, аккуратно стукнул днищем стакана, — Стас, если не секрет, тебе сколько лет?

— Двадцать восемь.

— Стас, я вот когда тебя спросил о матери — мне показалось, ты скукожился как-то? Нет? Проблемы с ней?

— Да нет, — вздохнул я, — какие проблемы. Она хорошая мать, все нормально.

— Но мне казалось, она должна быть очень старой, нет? Она же участвовала в освобождении Европы, и уже не очень молодой.

— Да, она родила меня в пятьдесят четыре. Специальная методика вынашивания, тогда как раз ее разрабатывали. А отец уже погиб, я посмертный ребенок, сперму заморозили еще до Освобождения. Сейчас маме восемьдесят два. Да, она, конечно же, старая.

Не знаю, почему, но Аркадий мне нравился. Может, расположил к себе откровенностью. Конечно, не очень красиво устраиваться на Цереру только ради поста директора, да и вообще рваться к постам. Я этого понять не могу. Но когда Аркадий вот так говорит, кажется — ну а что такого? Может, он талантливый руководитель, и хочет это доказать.

— Тебе не нравится, когда о ней спрашивают?

— Понимаешь, Аркадий, — я отодвинул пустую тарелку, — как тебе объяснить? Она хорошая мать, у меня с ней прекрасные отношения. Всегда были. Но представь… ты приходишь в школу, и сразу слышишь: Стас, ты не можешь поговорить со своей мамой, может, она у нас проведет лекцию? Придет на праздник? Поступаешь в институт, и там тебе первым делом: Станислав, у вашей матери не сохранились какие-нибудь памятные вещи для нашего музея революционной славы? А как насчет интервью для сайта? Знакомишься с ребятами на тусовке, и они ненавязчиво напрашиваются в гости к твоей матери…

— Да, понимаю, понимаю, — кивнул Аркадий.

Я почему-то вспомнил Марселу и прикрыл глаза. Да. Мама относилась к ней прекрасно — а как она должна относиться к подруге, а потом и жене сына?

— И вот тебе уже двадцать восемь лет, а твое основное качество все еще — сын. Потому что все остальное, что я делаю — моя работа, характер, моя личность — никак не перевешивает в глазах общества того факта, что я сын великой разведчицы и героини Освобождения. Причем у меня нет желания доказывать, что я лучше, что тоже из себя представляю нечто особое. Это не так. Я обычный человек. Почему я что-то сверхъестественное должен? Кому?

Аркадий протянул длинную костистую руку через стол и положил мне на плечо.

— Ты ничего никому не должен, Стас. Уверяю тебя. И я, кстати, не собираюсь знакомиться с твоей мамой, да и вообще не могу сказать, что меня сколько-нибудь интересуют исторические подробности и личности. Вернее, они меня интересуют — но с несколько неожиданной стороны. Я как раз из тех немногих, кто не так уж восторгается всем этим. Все это очень неоднозначно на самом деле. Мягко говоря.

Он убрал руку. У меня в голове шумело, будто мы выпили крепкого. Чего это я — из-за Марселы, что ли?

— Почему неоднозначно? — спросил я, чтобы отвлечься от собственного внутреннего мира, в данный момент мучительного.

— Потому что великие свершения обычно требуют великих жертв. И этот раз не был исключением. И сама череда революций, и первые годы СТК. Ты ведь знаешь, что первый состав КБР — тогда КОБРа — был практически полностью расстрелян? Но после того, как они сами расстреляли… кто знает, сколько, кто считал? Десятки, сотни тысяч? Может быть, миллионы. Если считать еще высланных, посаженных, попавших в ЗИНы. Но и после преобразования КБР не так уж сильно изменился. И наконец, так сказать, Освобождение… в котором, извини, уже принимала участие и твоя мать. Оно, конечно, освобождение. Вопрос — от чего. И главное — какой ценой. И согласились бы сами освобожденные платить такую цену, если бы знали заранее.

— Гм, — я ошеломленно посмотрел вокруг. Кафе «Тройки» было полно народу — справа за столиком смеялись три симпатичные женщины, одна, темнокожая, с волной каштановых кудрей, хохотала особенно заразительно. Слева сидела компания техников, какой-то парень рассказывал, похоже, анекдот. Двое научников ожесточенно спорили, размахивая руками. Очередь толклась у стойки раздачи.

— Как-то я ни разу не смотрел на это с такой точки зрения… ну да. Конечно, революция требует жертв. Но что же теперь? Фарш невозможно провернуть назад. Это все уже прошлое…

— Но если прошлое не осмыслено, не извлечены уроки — оно влияет на настоящее. И оно может повториться! — наставительно заметил Аркадий.

— Не понимаю. Как конкретно оно влияет?

Аркадий вздохнул.

— Вот так, в двух словах… Да вот хотя бы один пример. Тысячелетиями люди формировали систему права. Кодексы, своды законов, уложения о наказаниях и о степени вины. КБР при всех его недостатках тоже должен был придерживаться хоть какого-то закона. А что теперь? Законов не существует, они полностью отменены! То есть в обществе воцарился беспредел.

— Но ведь существует Этический Кодекс! — возразил я.

— Но он не имеет силы закона, это набор рекомендаций. Каждый может толковать его так, как заблагорассудится. И что такое сейчас наша ОЗ? Общественная Защита! Да это по сути тайная карательная организация, способная кого угодно уничтожить, наказать как угодно без суда и следствия! — он взглянул на мое лицо и смягчился, — Я понимаю, что фактически такого не происходит, что это кажется преувеличением. Но суть остается той же — организация, которая не связана законом, не подчиняется закону, но имеет карательные полномочия. То есть, разумеется, эти полномочия имеет только совет — но ведь многое зависит и от самой ОЗ! Разве все это нормально? Мы вернулись к доисторическому миру, к сообществу кроманьонцев, где крикуны решали, кто виноват, и кому жить или не жить!

— Гм… — я не знал, что сказать на это. Определенный резон в словах Аркадия прослеживался. Но все это представлялось мне нелепым преувеличением.

— И это лишь один из примеров. На самом деле наше общество вовсе не так благополучно, как может показаться! И проблема наша — в том, что мы не учимся на ошибках прошлого!

Он коснулся виска — типичный жест человека, задействующего комм. У всех нас комм-нейроимплантат вживлен в височную кость, это практически еще один орган — не знаю, как люди раньше без него жили. Как будто без глаз и ушей. Чтобы работать с коммом, не нужно двигать руками — но машинально многие подносят палец к виску, такая привычка.

— Я кину на твой комм один файл. Это книга. Почитай на досуге, узнаешь много интересного.

— Угу, спасибо, почитаю, — я ощутил движение в собственном комме и мысленным приказом принял файл.

— И заходи почаще к нам на Тройку. Поговорим еще.

— Да, пожалуй, буду заходить, — искренне согласился я. В этот момент Аркадий показался мне, возможно, будущим другом. Странно — он так не похож на большинство, да и вообще человек не моего уровня — ученый, будущий директор. Но с ним почему-то легко. И интересно. Его слова… над ними стоит подумать.

Я выбрался в ангар и стал искать ближайший курсовик — маленький автопоезд, курсирующий меж станциями и базами Цереры.


Космос совсем не так красив, как кажется на фотографиях, сделанных с Земли. В Космосе мало цвета, преобладает чернота; во мраке — немерцающая звездная сыпь, иногда ослепительный фонарик солнца. В системе Юпа красивее — там над спутниками нависает сам гигантский шар Юпитера. На Марсе есть атмосфера, и там — цветные, желтые и красные пейзажи. А на Церере — сплошная тьма с белой россыпью созвездий и серая однообразная поверхность самой планеты. Тот ее крошечный кусочек, освещенный прожекторами, который не тонет во мгле.

Да, и в этом есть своеобразная красота. Как в штормовом море. «Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья». Иногда, стоя на открытке, думаешь, что вглядываешься в саму смерть. В черное ничто. Вакуум начинает казаться живым, агрессивным, чернильная тьма наползает, чтобы поглотить отчаянно горящий огонек жизни на планетоиде. И как хорошо бывает вернуться под купол, в комнатку, которую мы уже второй год делим с Вэнем, вспомнить, что нам ничто не угрожает, что оранжерея мощно вырабатывает кислород, которого хватает на всех, что воды под ногами — целая планета, мы всю Систему снабжаем чистой водой, что защитные контуры надежно берегут нас от метеоритов, что запасы еды и развлечений на базе почти неисчерпаемы, словом, мы, земляне, неплохо-таки устраиваемся даже на совершенно безжизненной поверхности малого космического тела.

Вэнь как раз на дежурстве. Нас четверо, смены восьмичасовые, это значит, что трое дежурят по очереди, а один — сутки на готовности. Сейчас на готовности я.

Обычно это ничего не значит. Но иногда надо куда-то вылетать. Работающий салвер все время должен быть в городке, но вызов может поступить и извне, с полей, из пространства. Не каждый раз бывают вызовы, конечно — но все же случаются.

Всегда надеешься, что в этот раз обойдется.

Я валяюсь на койке, на глазах очки-визор. Сериалы смотреть надоело, читать и вовсе не хочется. Интерактивки мне сейчас смотреть нельзя — слишком затягивает, а ведь я на готовности.

Палец двигается в воздухе, комм-нейроимплантат воспринимает это движение. Я сам не знаю, что хочу посмотреть. Фотки? На экран выплывает Марсела.

Я мазохистски вглядываюсь в картинку. Фоном — Нева, ростральные колонны. Марси сидит на корме вполоборота, лицо в брызгах, смеется, черные волосы — копной в небо. Пряменькая, маленькая. Меня поражало в ней совершенство — каждая часть тела, от маленьких ступней до ушек под пышной прической — такая аккуратненькая, строго очерченная. И сама Марсела — правильная, как будто с портала «Мы — будущее мира!» Активная, жизнерадостная, исполненная энтузиазма.

Марсела Ана Родригес. «Ты же понимаешь, мы разные люди. И пути у нас разные».

Кстати, не пора ли написать маме? Хотя я никогда не знаю, чего писать-то — жизнь у нас однообразная. Вот у мамы всегда что-нибудь происходит, всегда есть, о чем рассказать. Я провел пальцем в воздухе, вызывая почту. Приложил к горлу нейрофон — не хватало еще говорить вслух, как будто я псих. Конечно, Вэнь на дежурстве, но все равно.

Достаточно шевелить губами. Комм переводил колебания моей гортани в голосовое письмо.

— Мама, привет! Как у тебя дела? Что с ногой — надеюсь, ты съездила к врачу? Здесь нужен специалист, как я уже говорил. Как дела у Чарли? Ну в общем, расскажи, чем занимаешься и вообще. У нас здесь ничего нового нет. Вот вчера послушал хороший концерт, на Третьей станции, оказывается, подобрался отличный оркестр. Я подумываю, не начать ли мне опять заниматься музыкой…

Сигнал ударил по нервам так, что меня подбросило. Я поспешно движением пальца сохранил письмо, поднимаясь с койки.

— Стас, надо лететь! — Вэнь слегка запыхался, видно, уже бежал к ангару.

«Срочный вызов. ЧП, поле 16, координаты. Предположительно двое пострадавших. Отсутствует сигнал скутера».

Я уже натягивал скафандр. Поле 16 — где-то в области Оккатора, возле Содовых Озер. Двадцать минут лету, если быстро. Расположение полей давно уже могу воспроизвести в памяти без справочника, хотя вроде бы и не работаю на поверхности, а так, езжу туда-сюда, обслуживаю. Интересно, что же там случилось? На Оккаторе работают многие, там интересно, мало того, что Содовые озера, так еще Океан Пиацци недалеко. Настоящий жидкий океан глубоко под поверхностью. Вся мантия Цереры — сплошной водяной лед, но в этом месте происходит разогрев, благодаря глубинному криовулкану — здесь лед разогревается и образуется небольшая такая лужица настоящей жидкой воды, величиной с озеро Байкал, но с громким названием «океан».

Пять лет назад там нашли инопланетян — местные бактерии-анаэробы — и с тех пор половина Второй станции, Двойки, состоит из биологов.

Интересно, что там случилось? Я уже подхватил медрюкзак и выбежал в ангар. Наш медицинский скутер стоял полностью подготовленный к вылету, два кибера тихо возились у шасси. Я взлетел по лесенке в кабину. Вэнь сидел за управлением. Водить скутер обязан любой человек, работающий в Системе, хотя это, конечно, не настоящий космолет — но вдоль поверхности передвигаться на нем можно.

Наша машинка выкатилась из ангара на взлетку, резво побежала, и через несколько секунд уже оказался в черной пустоте, пробиваемой лишь светом бортогней. И мы, и поле 16 сейчас в зоне ночи, хотя, честно говоря, разница с днем не велика.

— Что там случилось-то? — спросил я Вэня.

— Вроде, скутер грохнулся. Двое пострадавших.

— Как мог грохнуться скутер?

— Хрен знает.

Да, кто его знает. Это Система. Не зря же, как напомнил Аркадий, работа в Системе повышает твой социальный статус так, что ты можешь занять место директора и вообще любого начальника. Но за это приходится платить повышенным риском. Как и за научное любопытство, конечно.

Мы молчали. Автопилот сам вел нас к шестнадцатому полю, к кратеру Оккатор — вскоре я уже мог разглядеть в темноте внизу и впереди белые огромные пятна. Это Содовые озера — гигантские пятна обычного карбоната натрия, видные в телескоп даже с Земли. Загадка их появления до сих пор не решена. Поэтому на полях вокруг Оккатора работает множество научников. А вот горы, окружающие кратер, я не видел — сплошная кромешная тьма. Из осторожности стоит поддерживать высоту не менее пяти километров — выше гор на Церере все равно нет. Впрочем, автопилот не позволит совершать глупости, а мы не профессионалы, чтобы его отключать.

Замигали лампочки связи — наш комп бесшумно обменивался информацией с другими летунами — на место ЧП мчались пилоты-спасатели. Прежде, чем спасать пострадавших, возможно, придется поднимать или извлекать скутер, нам вдвоем с этим не справиться.

Вэнь переключил на меня связь.

— Говори уже. Мы близко.

— Салвер-1, — представился я в микрофон, — прибываю через пять минут. Что случилось? Сколько пострадавших?

— Салвер-1, я Координатор, — послышался холодный женский голос, — посадка на восточную сторону, на четыре часа! Как понял?

— Координатор, вас понял, посадка на восток, четыре часа! К чему готовиться?

— Салвер-1, предположительно пострадавших двое. Научники. Облет кратера по периметру, авария скутера. Падение с высоты 800 метров. Амортизация не сработала.

— Координатор, вас понял, готовлюсь к акции.

Теперь я видел место происшествия, ярко освещенное прожекторами. Два скутера спасателей уже сели, в центре виднелось что-то черное. Вэнь пыхтел, занимаясь посадкой — попробуй точно посади реактивную машину на нужный пятачок. Наконец скутер замер, вой турбины затих. Я скатился по спуску и прыгнул на реголит, оказавшийся здесь очень рыхлым — ноги ушли в него по колено. Вэнь заковылял к месту аварии.

Понятное дело, упавший скутер образовал яму, и в ней копошились спасатели, наверх протянули лестницу, двое стояли над ней. По лестнице тянули вверх на веревках чье-то тело. Мы быстро установили медпалатку, надули ее — скорее всего, потребуется снимать скафандр. Я включил свет внутри.

— Эй, лекарь, принимай тело!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 709