электронная
240
печатная A5
508
18+
Рассказы русской француженки – 2

Бесплатный фрагмент - Рассказы русской француженки – 2

Проза и публицистика

Объем:
280 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-6626-8
электронная
от 240
печатная A5
от 508

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ПРОЗА

Амадео Модильяни. «Портрет Жанны Эбютерн в шляпе и с бусами». 1917

Будёновка как средство интеграции

Эссе с эмигрантскими интонациями

В нашем городе — втором по величине во Франции, недавно начали открываться русские магазины. Самый первый появился года два назад — его хозяин, маленький армянин с тёплым понимающим взглядом, при первом же посещении обсчитал меня евро на семь, поэтому я стала постоянно наведываться в другой русский магазинчик, принадлежащий семье азербайджанцев-беженцев. В один из дождливых весенних дней, закупив свой обязательный «русский ассортимент» — чёрный хлеб, палтус копчёный, семечки жареные, торт «Белочка», а также новый русский детектив полу-известного питерского автора, я вдруг увидела на полке с матрёшками-президентами будёновку с яркой пятиконечной звездой.

— Сколько стоит это? — показала я хозяину на неё.

— Что? Эта шапка? — торговатый бакинец тянул время, высчитывая, сколько можно запросить с меня — вежливой покупательницы в джинсах, хоть и латанных, но кажется, дорогих.

Почувствовав вдруг неимоверный груз ответственности, он решил спросить совета у своего партнёра-совладельца магазинчика и принялся названивать тому по телефону. От такой суеты вокруг простого вопроса, я уж начала серьёзно думать, что «шапка» — дикий раритет, чуть ли не с головы самого Будённого, ну или его зама — по крайней мере. И цены ей нет. А выставлена просто на счастливый случай какого-нибудь французского знатока русской истории.

После долгих переговоров, хозяин положил трубку и вытер лоб:

— 25 евро.

С облегчением заплатив, я решила тут же примерить будёновку и хозяин с почтением к капризу «богатой покупательницы» быстренько притащил из подсобки огромный осколок зеркала. Заглянув туда, я обомлела — на меня посмотрела совсем другая женщина. Будёновка вдруг открыла мой русский экстрим, постепенно затягивающийся здесь на Западе мелким слоем пресной буржуазной вежливости.

Сняв «шапку», я наткнулась на прежнее своё лицо, надев — опять увидела другую личность в отражении.

— Вы хотите в ней пойти? — неуверенно спросил хозяин, которому уже надоело держать тяжёлое зеркало.

— Да нет, пожалуй, я должна к ней немного привыкнуть.

Нужно ли рассказывать, что, вернувшись домой, я сразу же надела будёновку и вернулась к зеркалу, чтобы понять, что же во мне меняется, когда я надеваю эту «шапку». Ответ сегодня я знаю, но пришёл он не сразу, а через некоторое время — и он был простым и сложным одновременно. Но самое главное, этот ответ помог мне ответить на вопрос: «Зачем нам, поручик, чужая земля?»

Однажды в школе мы делали как-то спектакль на тему революционной романтики. Я читала под музыку стихотворение М. Светлова «Гренада» (успев закончить школу доперестроечных реформ, я не имела никакого опыта критического осмысления революционного пафоса, который появился уже позднее, в университете). Этот паренёк, который «хату покинул, пошёл воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать» меня доводил до слёз своей жертвенностью и чистотой помыслов. Я представляла его глаза, горящие мечтой, его пыльную будёновку, и мой голос срывался на строчках:

«Мёртвое тело наземь сползло,

Товарищ впервые оставил седло,

Прощайте, родные, прощайте, друзья!

Гренада, Гренада, Гренада моя!»

Русская революция, которой мы сегодня стыдимся, сродни французской революции, которой они гордятся. Былой революционный пыл санкюлотов (в переводе — «бесштанников») сегодня трансформировался в национальный сексуальный экстрим, хорошо эксплуатируемый рекламными режиссёрами, но, отдавая дань почтения лозунгу: «Свобода, равенство, братство!», многие французы всё же предпочитают уютный буржуазный мирок без особых потрясений.

Даже юноши здесь — во Франции и в Европейском Союзе — знают своё будущее на несколько лет вперёд, и никто из них — уж точно — не покинет «свою хату», чтоб где-то там кому-то там помочь с решением глобальных проблем. Хорошо это или плохо — не знаю. Но скучно — это точно.


Первый выход на люди


Итак, решено — сегодня или никогда. Собираясь в гости к одному старому французскому аристократу, с которым мы раз в неделю читаем вслух французские книги, я решительно надела будёновку, хотя погода стояла солнечная (для самоободрения, я даже напомнила себе о казахах, которые даже в жару носят войлочные шапки).

Рисунок Нади Рушевой. 1968

В метро пожилая арабская женщина с расписанными хной ладонями и в расшитом халате посмотрела на меня на всякий случай осуждающе и строго. Она почуяла во мне соперницу с моей непонятной остроконечной шапкой с красной звездой. Её религиозный шарм поблёк перед моим шармом — национально-историческим. Остальные пассажиры дремали, устало отведя глаза, как всегда, подальше от посторонних взглядов. Я сидела с вызовом, понимая, что самое лучшее в моём перфомансе — быть невозмутимой, как модель на подиуме, даже если на ней — одни кружевные стринги, хоть и украшенные бриллиантами. Не скрою, что меня интересовала реакция окружающих на мою будёновку, но признаваться в этом я не должна была никому. Даже себе самой.

Через несколько станций, немного привыкнув быть в будёновке на людях, я расслабилась и немного задумалась о своём. Как только это произошло и я перестала контролировать обстановку вокруг себя, сразу же взгляды всего вагона притянулись к моей персоне (французы никогда не позволят себе в открытую рассматривать человека, но стоит ему заснуть нечаянно в поезде, например, или впасть в глубокие раздумья — никто не откажет себе в удовольствии внимательно, с жадным любопытством быстро рассмотреть своего попутчика).

Мне удалось поймать незабываемые открытые взгляды, в которых сквозило даже что-то от ностальгии по романтическим временам, когда на земле носили вот такие шапки. Входили новые пассажиры и, попадая в струю всеобщего внимания, направленную в мою сторону, люди на мгновенье забывали о хороших манерах, засмотревшись на русскую шапку с красной революционной звездой.

Один отчаянный арабский парень, раскуривая гашиш на последнем сиденье, вдруг ни с того ни с чего предложил мне покурить вместе, приняв меня за хиппи.

Добравшись до уютного двухэтажного дома своего знакомого, я поняла, что совершенно не устала от всеобщего внимания. Как будто моя будёновка передала мне часть своего революционного равнодушия ко всяким буржуазным штучкам. В том числе к впечатлению, которое она сама производила на окружающих.

Открыв дверь, Боб присвистнул от восторга и, едва дождавшись, пока я войду в дом, попросил примерить будёновку возле огромного фамильного зеркала над камином.

Эта просьба «дай померить, пожалуйста» — стала неотъемлемой частью моей будёновки. Мало-мальски знакомые люди просят примерить и затем засматриваются в зеркала, пытаясь реализовать себя в невиданном облике.


«Наш ответ  Чемберлену»


Бутик Сони Рикель, расположенный на самой дорогой улице нашего города, приманил меня своими декадентскими витринами. В этих странных одёжках на пластиковых манекенах воплощёны были женственный протест против самодовольной буржуазности и свежие идеи. Но продавщица, с дежурной улыбкой предложившая свои услуги и бросившая оценивающий взгляд на мою одежду, была буржуазкой чистой воды.

Как мне надоели эти продавщицы, с их приклеенными улыбками и быстрыми взглядами, не хуже любого рентгена просвечивающими внутренность вашего бумажника и названия банковских карт.

Ах, так! — я достала из рюкзачка свою будёновку и, поправив перед зеркалом волосы, надела её на себя. Хотите — верьте, хотите — нет, всё изменилось. Изменилась обстановка, изменилась продавщица, потому что изменилась я сама. Из потенциального «бумажника» я стала личностью, которая высится над гранью простенькой и быстрой оценки. Я стала творческой женщиной, которая ищет чего-то невысказанного и небанального в жизни. И у опытной продавщицы хватило тонкости понять это. И отвязаться от меня. Она просто с человеческим интересом посматривала на меня из-за дальних вешалок, не мешая мне рассматривать, мерить, обдумывать. Но я, отвоевав пространство, не стала злорадствовать или слишком радоваться своей победе — да и зачем мне это. Я просто позволила себе забыть о её существовании.


Князь Голиков в будёновке


Немного опаздывая на интервью к потомку русских князей Голиковых, я нервничала — аристократ всё же. Но Александр Голиков оказался человеком смешливым, необидчивым и очень разговорчивым. Он показал мне фото своего деда, который был капитаном 1-го ранга, командиром броненосца «Потёмкин» и во время знаменитого матросского бунта в 1905 году был убит матросом Матюшенко. Потом мы пили чай и потомок русского княжеского рода рассказывал о жизни своей семьи в эмиграции во Франции, переходя с русского на французский или называя магазин лавочкой, а самолёт — аэропланом. Я попросила его сфотографироваться, а он после величественных снимков на фоне роскошных, но немного помпезных интерьеров своей квартиры попросил снять его в будёновке. Просто так — на память. Я полусерьёзно сказала, что снимок потомка капитана Голикова в будёновке может стать историческим событием и знаменовать собой прощение от потомков русских белоэмигрантов всем матросам и пролетариату России. Александр кивнул головой: «О``кей». Желание сняться в будёновке оказалось сильнее всех исторических обид…


Русская эгоцентричность вещь тяжёлая


На ежегодный приём в одной крупной архитектурной фирме я пришла в нормальной одежде для раутов. Было достаточно однообразно — архитектурный народ, обессиленный постоянной работой на износ в условиях жестокой конкуренции, постепенно напивался, как вдруг в голову мне пришла сумасшедшая идея. Идея была на самом деле сумасшедшая! Потому что — скажем честно — мало у кого хватит куража надеть будёновку посреди ночного банкета-фуршета. Я достала из своей сумки случайно прихваченную будёновку — просто в одно время я не расставалась с ней, обвиняемая своими домашними чуть ли не в идолопоклонничестве, — и надела её перед публикой.

Люди отреагировали по-разному — самой частой реакцией было мрачное пьяное любопытство с попыткой познакомиться поближе, в этом кадре мой жизни я последний раз была в будёновке на людях. Потому что — как бы это сказать — слишком уж много эгоцентризма появилось в моём жесте: достать будёновку, и бац — я самая крутая.

Какими-то смещёнными персонажами становились окружающие, не зная, как реагировать на этот шапочный перфоманс. Вполне прочувствовав в тот раз свою эгоцентричность — обратную сторону эмигрантских комплексов, я как-то перестала нуждаться в будёновке — её было всё-таки слишком много уже, и теперь она мирно почиёт вместе с другими шляпами, шапками и шарфами в моём шкафу.

2012. Париж

Волчонок

В 1903 году в сибирской деревне Кружавихе, что неподалёку от знаменитого каторжного тракта, пропала молодая невестка c Кедровского подворья. Семья Кедровых была традиционно по-сибирски большой: все одиннадцать сыновей селились в одном подворье, разделяясь друг от друга невысокими заборами. Невестка Полинка, которую привёл из соседней деревни младший сын Кедровых Василий, ещё тайком поигрывала в тряпичные куклы, ей было всего 16 лет. Красивая тоненькая Полинка с сахарными белыми зубами, ласково и застенчиво тянувшая «тятя», «мама» при виде крепких ещё свёкра и свекровки, пришлась им к сердцу, как родная дочка, которой Бог им не дал.

Свадьбу сыграли в конце лета и жизнь новой семьи Василия и Полины Кедровых, потомственных крестьян Обволокского уезда, началась под тоскливый и пронзительный запах осенних дымов с огородов и пастбищ. Зиму молодые жили в родительском доме Василия, под присмотром свекрови, постепенно научавшей жену любимого младшего сына хозяйским секретам: как попышнее замесить тесто на хлебы, как прикрыть печь заслонкой в тот самый момент, когда остановятся скакать по углям синеватые сполохи угара и чистое тепло начнёт вылетать в трубу.

Полина всё это знала и умела, но свекровушкин опыт хватала на лету: Кедровиха была большуха, то есть, хозяйка толковая, цепкая и работящая. Из всех её одиннадцати детей ни один не умер и не болел тяжело в детстве. Кормила она их сытно, одевала чисто, знала целебные травы и умела лечить от пупочной грыжи горячим чугунком.

Звали её помогать и при родах, но Кедровиха отказывалась — боялась, что, как многие повитухи, останется без внуков. Откуда она придумала такую примету, сама себе объяснить бы не смогла: у бабки Манеши, повитухи из соседней Разухабихи, была полна изба толстопятых внуков. Засел в Кедровихе суеверный бабий страх за свою счастливую долю. Боялась, что завидуют их Кедровской справности люди и что придётся ей рано или поздно расплачиваться за то, что миновали её многие беды, выпавшие на долю соседок и даже родных сестёр.

Однажды, той первой замужней зимой Полинка, подоив корову и возвращаясь с подойником в дом, постояла почему-то на синих морозных сумерках во дворе, заглядевшись на бледную одутловатую луну, которая как лицо утопленницы из омута светилась с тёмного, глубокого неба. Мороз только прихватил землю, покрытую первым снежным настилом, негромко поскрипывающим под ногами. Звёзды холодно застыли в вышине. Вдруг недалеко в лесу враз, как сговорившись, со всех сторон завыли волки. Полинка испугалась, заторопилась домой и, заскользив ногой, пролила половину подойника.

Дома свекровь, два дня безмолвно мучавшаяся зубами, сорвала свои страдания на невестке, впервые обругав Полинку «коровой». Молодая украдкой расплакалась, спрятавшись за своей занавеской. Ей всё показалось таким постылым — и эта большая изба, и чужие, не больно ласковые люди, которых теперь придётся всю жизнь называть тятей и мамой.

Алексей Степанов. «Катание на масленицу». 1910

Пасха выпала в тот год на конец марта. Прибрав в дому перед Лазаревой субботой, Полинка затосковала по своим — отцу, матери и младшим: брату и сёстрам. Она ходила как в воду опущенная, послушно выполняя наказы свекрови. Василий, чувствуя сердцем свою молодую жену, затосковал вместе с ней, испросив под конец у родителей разрешения отпустить Полинку в отчий дом погостить до Великой субботы.


Полинка сразу засветилась, засобирала гостинцы, припасённые ею для братика, сестричек — леденцы, орешки, платочки, картузик. Для маменьки, которую Полинка очень любила, была давно уже вышита панёва. Для тятеньки — сшита новая рубашка. Полинка собралась быстро и весело, застучав по деревянному полу босыми ногами. Василий довёз жену до развилки дороги в лесу, откуда ещё немного — и виднеются крыши её родной деревни Разухабихи. Всю дорогу, сидя на сене, Полинка принюхивалась к забродившим весенним запахам и гулким звукам мартовского леса. У неё было такое чувство, что она и не жила эту зиму, а была как бы замурованная.

С приступившей тоской перед недельной разлукой с молодой женой, Василий, крепко обнял её и поцеловал, засмущавшись сам перед собой. Он бы отвёз её до самого дома, но отец уже ждал лошадь, чтобы поехать за дровами.

Полина соскочила с телеги, чуть не уронив в талый грязный снег узелок с гостинцами, и быстро пошла по мокрой размякшей дороге, согреваемой солнцем. Василий посмотрел ей вслед, подождал немного, оглянется ли? Полинка торопилась: очень уж затосковала по родимым, прожив долгую зиму в чужой семье. Но перед самым поворотом оглянулась, махнула рукой, отчего у Василия смягчилось сердце, начавшее было закипать обидой.


• • •


Хватились Полинку на Пасху, когда её родители, поздоровавшись со сватьями на крыльце церкви перед всенощной, спросили про дочь. Искали её всем Кедровским родом в таёжном лесу, уже потёкшим талыми ручьями, но не нашли и следов. Только весной из лесной неглубокой речки дети выудили полинялый узелок с подгнившим тряпьём — бывшими гостинцами, собранными Полинкой для родителей. Заявили в уездный участок о пропаже крестьянки Полины Кедровой, года рождения 1887, два раза приезжал урядник, зачем-то обыскал избу и хлев стариков Кедровых и уехал без лишних разговоров.

Ходили слухи, что в марте как раз перед Пасхой с тракта бежали каторжные и соседи говорили, что не иначе как они и утащили Полинку и, надругавшись, убили и закопали её где-нибудь в лесу.

У Кедровых эти слухи не повторяли. Но Василий знал про них, сидел в одиночестве, когда выдавалась свободная от работы минутка, и темнел лицом, всё представляя себе, как Полинку хватают за поворотом беглые каторжники, затыкают ей рот, чтоб не вскрикнула, не позвала его, а он в это время разворачивает лошадь с телегой и уезжает.

Мать его — Кедровиха — томясь за сына, через два месяца после пропажи невестки ходила посоветоваться со священником. Он сказал, что нужно ещё подождать, прежде чем сватать Василию другую девку.

В октябре, когда уже начались холода, Полина нашлась. Пришла домой в ободранном тулупе и в разбитых онучах — в том же, в чём и ушла от Кедровых в тот мартовский солнечный день. Была она не человечески худая, с лицом, притемнённым ветром и солнцем, с не зажившими коростами от гнуса на коже, сильно ослабевшая. Постучав в окно родительского дома, молодая женщина упала. Все силы вложила она в этот громкий и резкий стук, прежде чем сползти без сил на землю. Мать её вылетела во двор в одну минуту и увидев Полинку, запричитала, согревая ладонями бессильные вялые руки и холодные щёки дочери.

Отпаивали Полину парным молоком, настоянном в печи на проросшем овсе, кормили с ложки похлёбкой на медвежьем нутряном жиру, сухую, как у стариков, кожу мазали облепихой и гусиным жиром. Полинкины родители были бедными, про таких говорили, что у них в избе свистит, и сами-то они таких вещей вовек не едали и не видали.

Всё для лечения жены — зерно, освежёванного барана, мёд и облепиху привёз Василий. Кедровиха была прижимиста, но тут она сама натаскала в телегу сына, когда он собирался к тестю, горшков и узелков, послав напоследок внучку от старшего сына в курятник за свежими яйцами. Видела Кедровиха, что любит её младший свою жену всем сердцем, знала о его бессонных тоскливых ночах без своей ладушки, видела его не выказываемую боль и потому только была готова не пощадить всё самое дорогое, только бы выздоровела и окрепла её младшая невестка.

Полина оказалась беременна, на сносях. Её не мучили распросами — бывали такие случаи — заплутав в тайге, иногда ходили по буреломам несчастные по три-четыре месяца, повреждаясь в уме или помирая с голоду. Случай с молодой невесткой Кедровых многим, конечно, показался диким — пропала она почти от самого дома и в такую пору, когда ни ягод, ни грибов, ни орехов в лесу было ещё не собрать. Где жила и что ела? И как продержалась в тайге почти семь месяцев — что и самим таёжным охотникам в одиночку не под силу?

Младшая сестра Полины однажды таки не утерпела, спросила, как и где она жила в лесу, где её плутало? Сёстры были в избе двое и старшая уже поднялась с постели, начав ходить без посторонней помощи. Полина стала, как бы через силу, вспоминать.

Когда Василий скрылся за поворотом, она немного свернула к лесу, хотела обойти большую лужу от подтаявшего снега на дороге. Откуда ни возьмись из лесу выскочили волчица с волком. Заигравшись, затанцевавшись на весенних полянах, празднуя свою свадьбу, звери, забыв осторожность, выскочили чуть ли не к деревне. Полина видела, как волчица — она была поменьше ростом — оперевшись на передние лапы и постояв так, затем вдруг прыгнула на волка. Волк пытаясь увернуться от острых зубов подруги, побежал, но упал. Волчица больно укусила его за загривок, потом бешено помчалась вдаль, описывая круги. Волк рванул за ней. Звери носились туда и сюда по весеннему лесу. Полина наблюдала эту дикую гонку, замерев на месте и боясь пошевелиться. Вдруг на бегу оба волка потеряли равновесие и, сцепившись, покатились по крутому склону. Неподалёку от Полины они разделились, вытряхнули лёд из шерсти и, тяжело дыша, встали мордой к морде. Самка поднялась на дыбы, буквально обняла самца передними лапами и начала прилизывать, как бы нацеловывая его своим длинным языком. Полина не могла отвести глаз от волков, и они вдруг, учуяв человеческий запах, остановили свои игры и волк вперил на неё свои жёлтые глаза. Он был так близко, что женщина могла увидеть каждую шерстину на его морде.

Полина вскрикнула, прижалась к стволу дерева, а волк вздыбился загривком и пошёл на своего извечного врага — человека, щеря огромные желтоватые клыки. Волчица в это время уходила в лес и волк не давал Полине посмотреть в ту строну, прикрывая уход подруги. Молодая женщина, похолодев, не смея даже сморгнуть, смотрела на волка, видела его клыки, клацающие совсем рядом, когда он рывками припадая к земле, то приближался к ней, неподвижно вжавшейся в ствол, странными танцующими кругами, то отскакивал в сторону, припадая на передние лапы. Сколь долго это продолжалось, она не помнит — может, час, а может — полдня. Замороченная, застывшая женщина, не смевшая от страха ни позвать на помощь, ни даже пальцем пошевелить, упала, когда в очередной раз волк сузил своё кольцо вокруг её берёзы. Последнее, что запомнила — серебряную ледовую купель, в которую она медленно повалилась, и прямо в лицо — острый звериный запах, страшное урчание.

Очнулась, замёрзшая, когда солнце уже село. Долго шла, как ей показалось, на деревню, а забрела уже к ночи в лесу на заброшенную охотничью зимовку. Закрыла дверь на щеколду, так и повалилась на лежанку, не сняв мокрую, заледеневшую одежду. Рано утром, совсем застыв, очнулась и осмотрелась: в зимовке было немного дров, маленькое стёртое огниво, а еды, как это бывает в избушках у охотников, не было нисколь. Женщина собиралась пойти домой, потому что дорога от этого места до своей деревни была ей, кажется, знакома. Но при мысли о том, что придётся идти лесом и встретить там волков, заставила её не выходить из полуобсевшей избушки дня два. Затем голод всё-таки выгнал её на улицу, где она быстро, оглядываясь по сторонам, набрала еловых иголок и опять юркнула в зимовку, закрылась. Она варила себе хвойную кашу в талом снеге и всё посматривала в щели, прорубленные в стене, ожидая прихода людей: Полина знала, что её будут искать и решила дожидаться прихода людей. Никак не могла она перебороть свой дикий страх перед волками и отправиться одной через тайгу. Как прошла весна, пришло лето, она и не помнит — дни бежали за днями, она кружила неподалёку от избушки, собирала ягоды и грибы, варила чай из листьев малины и смородины, как всегда делали во время сенокосов, чтобы пахучим дымом прогнать таёжного гнуса, и ждала людей. Надеялась, охотники придут в зимовку хотя бы к осени. Но никто так и не пришёл.

Когда началась осень и у неё начал расти живот, Полина стала голодать: ребёнок в ней днём и ночью просил есть. Похолодало, зарядили дожди по нескольку дней, тайга покраснела и разбухла от сырости. Страх перед волками, дошедший до сердца, заставлял Полину тянуть до того дня, когда все сухие грибы и ягоды были съедены ею до крошки. Одним утром она таки вышла из сторожки и, помолившись Божией матери, пошла с того места искать человеческое жильё.

Когда шла, всё прислушивалась к шуму лесного ветра, в котором ей, нет-нет, а чудился волчий вой. Отдыхала, опускаясь на мокрый холодный мох, а затем шла дальше. К вечеру вышла на знакомые места, а к ночи поднялась на пригорок к своей деревне.


• • •


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 240
печатная A5
от 508