электронная
86
печатная A5
466
18+
Проклятый

Бесплатный фрагмент - Проклятый

Кровь и серебро — 1

Объем:
356 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-0551-9
электронная
от 86
печатная A5
от 466

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Вот, я в беззаконии зачат,

И во грехе родила меня мать моя.

Библия, Псалом 50: 7

Часть I
Принц

— Мы будем приходить сюда, Кар? Потом, когда я стану императором?

Карий, молочный брат принца, повернул голову.

Взошла луна. Ее прозрачный свет оживил сказочную красоту дворцовых крыш, мягким сиянием окружил волосы наследника престола. Золотые нити парадной туники неярко взблескивали при движении. Пурпурную накидку-плащ Эриан без всякого почтения расстелил на бурой от времени, густо заляпанной голубиным пометом черепице. Ветер задувал сюда пыль и сор с городских улиц, сухие прошлогодние листья и даже мелкий речной песок. Не то, чтобы принцев сильно заботила сохранность одежды, но лежать на мусоре было неудобно.

Обычно братья приносили с собой покрывало. Но сегодня, в послепраздничной суете, среди беготни озабоченных слуг и жадных до сплетен придворных, наследнику было не до покрывала. Ускользнув из-за стола, как только того позволили приличия, он задними, полутемными коридорами пробрался в покои Кара. Оттуда — знакомым путем, через галерею в главное здание дворца, по ступенькам, что спиралью опоясали его, восходя на самый верх, к узкой лестнице, ведущей на крышу. Лестница считалась неиспользуемой, ее заслоняла прочная деревянная дверь, но замок казался запертым только снаружи. Мальчишка — помощник слесаря за мелкую монету подпилил его, и весьма умело: за семь лет никто так и не заподозрил, что дверь открыта. Еще двумя монетами Эриан обеспечил молчание мальчика.

Старые, но прочные каменные ступени привели братьев к квадратному люку. Створки распахнулись бесшумно — Кар лично смазывал петли. Здесь, на плоском, как блюдо, участке крыши, принцы вздохнули наконец с облегчением. Улеглись рядом на расстеленной накидке, как лежали сотни раз, молча ли, за разговором — неважно.

Шесть декоративных башенок украшали крышу главного здания; узорчатые перекладины соединяли их так, что дворец казался увенчанным короной. На шесть сторон, подобно лучам звезды или концам снежинки, расходились соединенные галереями жилые башни дворца; остроконечные пики венчали их, многочисленные террасы и балюстрады одевали белоснежным каменным кружевом. По весне дворец купался в аромате цветущих деревьев; все лето благоухали, под чутким присмотром садовников, нежные цветы. Теперь же, по осени, в воздухе разлился спелый плодовый дух, лишь чуть-чуть приправленный долетавшим порой запахом конюшен.

Воздушный, словно морская пена, незыблемый и древний, как мир, дворец намного пережил своих создателей. Много столетий простоял он неизменным, и простоит еще столько же. Таково наследие колдунов, искусство давно сгинувшего зла. Императоры истинных людей владеют им по праву победителей.

Высокая каменная стена — не защита от врагов, откуда взяться врагам посреди великой Империи, в самом ее сердце, под оком священного храма — отделяла дворец от суетной городской жизни. За этой преградой, для кого неодолимой, а для кого и очень даже посильной, шумела, медленно затихая, древняя столица. По брусчатке улиц гремели колеса повозок, раздавался бодрый перестук копыт. То и дело перекликались голоса. В вечернем воздухе звуки разносились далеко. Городской шум был привычен, как дыхание, как стук огромного сердца Империи. Братья слышали его, не замечая. Напряжение придворной жизни отпускало их, сменяясь расслабленностью, какая бывает наедине с другом. Сброшены тяжелые не по годам маски, не надо следить за выражением лица, придавать ровное звучание голосу. И слова, если вдруг захочешь их произнести, могут быть любыми — только бы не достойная светская беседа.

Но сегодня что-то беспокоило наследника престола. Не дождавшись ответа, он повторил настойчиво:

— Что ты молчишь? Ты не знаешь?

Кар усмехнулся.

— Как пожелаешь, мой принц.

Насмешливый тон не давал принять заявление всерьез, но Эриан вскинулся.

— Не говори так!

— Как будет угодно ва… — болезненный удар в плечо прервал вежливую речь Кара.

Принц уклонился от встречного тумака. Вскочив, прыгнул на поднимавшегося Кара, но ловкая подножка свалила будущего императора на крышу. Кар оказался сверху. Уперся в плечи Эриана, изо всех сил прижимая того к смятой накидке. Извернувшись, принц освободился, но прежде, чем его высочество успел подготовить новое нападение, Кар метнулся в сторону. Обменялись веселыми взглядами.

— Мир? — спросил Кар.

— Мир, — кивнул Эриан.

Принц расправил накидку. Кар снова упал с ним рядом. Помолчали.

— Что тебя тревожит? — спросил наконец Кар.

— Не знаю.

Эриан перевернулся на спину. В черно-синем, без единого облачка, небе высыпали звезды. Принц задумчиво смотрел на них, но Кар знал, что перед глазами Эриана совсем другие картины. И ждал, приподнявшись на локте, когда брат заговорит.

Белокожий, с мягкими золотыми волосами и мелодичным голосом, Эриан был так не похож на смуглого резкого Кара! Многие удивлялись их дружбе; многие — и этих последних было куда больше — тайно или в открытую возмущались. Иные, кто не отличался благочестием и любовью к жрецам, а потому готов был поддержать любое новшество, лишь бы насолить храму, дружески называли братьев «день и ночь». Раз услышанное, прозвище приклеилось к ним намертво. Очень уж метким оказалось — еще и потому, что, как день невозможен без ночи, так Эриан не мыслил своего существования без молочного брата. И ничуть не заботило его высочество, что тем поруганы священные законы храма, законы, согласно которым проклятое черноволосое отродье не должно жить. Обличительные проповеди Верховного жреца, чье слово в государстве почти равнялось императорскому, а порой и превосходило его, пропадали даром. Император, верный памяти жены, неизменно принимал сторону мальчиков.

Поговаривали, что неспроста. Что в полуосвещенных галереях, в коридорах, ведущих от императорской башни к женским покоям, частенько появлялась закутанная в плащ высокая фигура и скрывалась за дверью спальни дамы Истрии. Глубокой ночью, когда все, кроме недреманной стражи у дверей императорских покоев, спят. Но, вероятно, не так уж крепко, раз кто-то сумел разглядеть в таинственной фигуре императора Атуана. А что стража ничего не видела — на то и существуют потайные двери.

Но Кара, впрочем, как и Эриана, мало беспокоили слухи. Если правда — что с того? Кар не знал иного отца, кроме императора, Эриан не знал матери, кроме дамы Истрии, с тех пор, как добрая императрица Далия скончалась на втором году жизни мальчиков. Оба предпочли бы видеть Истрию супругой императора. Но законный брак с матерью Кара невозможен, и не только из-за жрецов. Император делил ложе со многими красавицами и не собирался менять печальные одежды вдовца на узы нового брака.

А вздумай кто упрекнуть даму Истрию за уступчивость да припомнить ее прошлое — Кар не успеет убить оскорбителя. Его убьет император, и смерть эта будет мучительной.

Так и получалось, что Кар, живой вызов извечным устоям, продолжал занимать место возле принца. Место, от века предназначенное другому. Точнее, другой.

— Почему ты не пришел на церемонию? — спросил Эриан как будто бы с обидой.

— Я был на церемонии, — отозвался Кар. — Стоял во вторых рядах. И все видел… Видел даже, как ты зевал.

Принц мимолетно улыбнулся, но тут же печаль вернулась на лицо.

— На пиру не был.

— Нет.

— Мне тебя не хватало.

— Знаю. Прости.

— Почему ты их боишься? — спросил Эриан резко.

— Я не боюсь. Но сидеть там под их взглядами… Как будто все смотрят на меня и думают: «Что же с тобой делать?» Надоело.

— А я был один, — горько сказал принц. — Все эти преданные вассалы… Смотрели на меня, как на кусок мяса. Так, словно болезнь отца — не легкое недомогание, а почитай, что смерть. И знай представляли мне своих дочерей. А глаза голодные…

— У вассалов? Или у дочерей?

— У всех! О Боже, Кар, ты единственный, кто ничего не хочет от меня!

— Ничего, — тихо откликнулся Кар. Движимый всплеском горячей преданности, добавил: — Прости, что оставил тебя одного. Прости, Эри.

— Ты не виноват, — отмахнулся принц. — Тебе тоже несладко. Его святость изволил осведомиться о твоем здоровье. Он, похоже, не знал, как принимать твое отсутствие.

— Ну, он не сможет выдать меня за тебя замуж, — усмехнулся Кар. — А изгнать, заменив подходящей девицей…

— Пусть попробует! — глаза принца гневно заблестели. — Пусть попробует!

— Вот я и говорю. Но ты же не только из-за этого злишься?

— Нет.

— Так в чем же дело?

— Я думал… — Эриан замолчал, глядя в небо. Кар ждал. Наконец принц повернул голову, встретившись с ним глазами. — Понимаешь, я сегодня смотрел на них. Герцоги, графы, бароны… Стая волков. Жрецы снуют между ними, ловят каждое слово… Все их боятся, и не любят, и делают вид, что почитают. Отец — он всегда посередине, всегда между. Находит, как угодить и тем, и другим. А себе — себе он ничего не оставляет. У него нет жизни, Кар! Он никому не доверяет, всех использует… Его тоже все используют, и никто не любит…

— Мать любит, — Кар сказал это так тихо, что сам едва расслышал свой голос.

— Я знаю… Но он и ей до конца не верит. Кар, если бы у тебя была сестра, я бы на ней женился.

— Что?! — Кар сел, пораженный услышанным. Пытаясь обратить все в шутку, произнес: — Ну, если б она удалась в мать…

— Нет. Такая, как ты.

Кар снова усмехнулся, и усмешка вышла горькая.

— Из племени колдунов?

— Да! И пусть они все подавятся! Кар, ты не бросишь меня? Если отец и правда умрет… Кар, ты единственный, кому я верю! Я не смогу, как отец….

Принц замолчал резко, будто его схватили за горло. Казалось, он сейчас заплачет — невероятно, если помнить, что будущий император не плакал с полутора лет, со дня смерти матери.

Отчетливо, вкладывая сердце в каждое слово, Кар произнес:

— Ты — мой принц. Мой брат. Я всегда буду рядом. Клянусь.

Эриан кивнул. Молча — слова были не нужны.

— Жаль, что ты не колдун, — сказал он чуть погодя.

Воистину, ночь откровений. Кар хрипло спросил:

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Будь ты колдуном, ты бы вылечил отца.

«Будь я колдуном, я бы не вылечил его. Я погубил бы… И его, и тебя, и навлек бы проклятие на всю страну…» Вслух Кар сказал:

— Сохрани меня Бог. Я не колдун.

— Да знаю я, — по-простецки откликнулся Эриан. — Просто подумалось. Завтра к вечеру гости разъедутся. Давай сбежим к тому озеру? Поохотимся на лебедей, заночуем в замке…

— Тебя не отпустят, пока император болен.

— Говорю же — сбежим. Или они решатся силой задержать повелителя?

В последней фразе послышалось царственное высокомерие, знакомое по императору Атуану. Прежде Эриан никогда не говорил так. Кар с интересом оглядел молочного брата.

Принц лежал на спине. В широко раскрытых глазах отражались по-осеннему яркие звезды. Лицо в обрамлении растрепавшихся золотых волос казалось двойником лунного лика. Император столь же выше простых смертных, сколь выше земли ночное светило… Тряхнув головой, Кар сбросил наваждение.

— Только не бери с собой полк охраны, как в прошлый раз, — сказал он.

— Сохрани меня Бог, — со смехом откликнулся принц. — В тот раз это была воля отца.

Так они лежали, болтая обо всем понемногу, а вдали затихал утомленный празднеством город. Погрузились в сон жилые дома, только частые трактиры еще светили огнями, возмущая благочестие ночи женским визгом и взрывами пьяного смеха. Сегодня им хватало постояльцев — на праздник Благодарения в столицу съехались не только вассалы. Простой люд стекался со всех концов Империи. Опытные торговцы везли товары — в праздники всем хватит места на рынках. Бездельники, а порой и добрые крестьяне приезжали налегке, кто-то в расчете наняться слугой или солдатом, благо правители всех областей присутствуют на празднике. Другие — в ожидании легкой добычи, и, надо сказать, ворам и шулерам в эти дни хватало работы. Хватало ее и бродячим артистам, шутам всех мастей, попрошайкам и менестрелям, крикливым жрецам-проповедникам… решительно всем полезен великий осенний праздник Благодарения.

Но теперь праздничные дни подошли к концу. Завтра поутру распахнутся городские ворота, телеги, экипажи и конные отряды потянутся обратно. Кто-то уедет, довольно потрясая полным кошельком. Другие не увезут ничего, кроме тяжкого похмелья, а ведь приехали с полными телегами накопленных за год богатств.

Луна, вечная соперница королей, сдвинулась, теперь ее заслоняла западная башня. На лица братьев упала тень. Повеяло холодом. Принцы переглянулись, дружно вспомнив о времени.

— Тебя не хватятся? — спросил Кар.

Эриан махнул рукой.

— Гремон достаточно сметлив. Сделает вид, что я мирно сплю в своей постели. День был утомительный… Признаюсь, брат, я в последнее время частенько сбегаю по ночам.

Его высочество улыбнулся, самодовольно, как человек, понимающий: успехами на любовном поле он обязан не только своему положению. Высокий рост, играющие под туникой мышцы, пронзительный взгляд голубых глаз под короной золотых кудрей — будь Эриан не принцем, а последним кухонным мальчишкой, и тогда нашлись бы дамы, готовые разделить с ним ложе.

Кар промолчал. Ему нечем было похвастаться. Не потому, что проклятое колдовское отродье, вопреки здравому смыслу вознесенное до положения брата-принца, не притягивало женских взглядов. Скорей, наоборот — запретный плод сладок от века. Но в глазах жадных до удовольствий дам ему виделось то же любопытство, с каким разглядывают дрессированное животное: разгуливающую на задних лапах собачонку или обученного людской речи скворца. И Кар, слишком гордый для роли забавной диковины, оставлял красавиц на долю брата.

Эриан вдруг зевнул, широко, не заботясь о придворной сдержанности. Улыбнулся.

— И все же, пожалуй, надо спускаться. А не то завтра нам будет не до лебедей.

Уже поднимая створку люка, Эриан добавил:

— Помни, ты поклялся.

— Да, — ответил Кар.

Эриан исчез в проеме. Кар, захлопнув тяжелые створки, последовал за ним. С верхнего этажа спустились вместе и, миновав галерею, простились в башне наследника. Эриану предстояло идти прямо к центральным покоям, Кару — по боковой лестнице вверх, к своим, не столь роскошным и все же достаточно удобным комнатам. Расстались как всегда — ударив ладонью о ладонь.

— До завтра, — улыбнулся Эриан.

— До завтра, — откликнулся Кар.

Он подождал, пока брат не пропал из виду. Вдоль стен, через каждые десять шагов, неярко горели масляные светильники. Витражи широких окон изображали цветы и плодовые деревья. Легкие шаги принца удалялись почти неслышно; кроме них, ни единый звук не нарушал тишину ночи.

Но вот пурпур накидки в последний раз мелькнул за колонной и исчез. Кар тряхнул головой. По времени, следовало направиться к себе и доспать остаток ночи, но пустой желудок вдруг возмущенно и громко заурчал. Побег с праздничного пира сразу перестал казаться удачной затеей.

Прихватив лампу, Кар вернулся в главное здание, той же спиральной лестницей спустился на первый этаж. Ступени уходили дальше, к подземным кладовым и тюремным камерам, к разветвлениям давно пришедших в негодность труб — когда-то давно по ним текла вода.

Дворцовая кухня встретила Кара странной тишиной. Молчали остывшие печи, неподвижными рядами замерли большие и малые кастрюли, надраенные до блеска сковородки. Широкие столы были пусты, словно центральная площадь, расчищенная в ожидании парада войск. Кар даже растерялся на мгновение: сколько он себя помнил, здесь всегда царила суета. Жарко горели печи, источая смешанные с дымом аппетитные запахи, сновали нагруженные тяжелыми подносами поварята, слышалось дружное квохтанье женщин и резкие окрики главной кухарки. И всегда находилась горсть сладостей или пара мясных колбасок для двух голодных принцев, явившихся подкрепиться в ожидании обеда. Став слишком взрослыми, чтобы каждый день прибегать на кухню, братья все же нет-нет да и наведывались сюда. Но никогда — ночью.

Быстрые поиски на полках, где царил образцовый порядок, увенчались успехом. Покидая кухню, Кар уносил солидный кусок окорока и початый кувшин вина из тех, что не допили на пиру. Надломленный пшеничный хлеб поместился у Кара за пазухой; масляную лампу на длинной ручке пришлось повесить на запястье.

Уже подходя к лестнице, Кар услышал негромкие голоса из-за двери одной из каморок. Задержав шаги, прислушался — не похоже на говор кухонной прислуги. Два голоса, мужской и женский, казались незнакомы, третий же… Кар вздрогнул. «Не может быть, я обознался», — сказал он себе.

Пожав плечами, уже решил было продолжить путь, но третий голос зазвучал снова, и Кар замер, как околдованный. Ему не почудилось! Удивительно, что делать Верховному жрецу во дворце ночью? В жалкой комнатушке у лестницы, где спят обычно слуги и собаки? Но голос, непререкаемо-властный голос, привыкший вещать именем Бога, не узнать было невозможно.

Вино, мясо и хлеб остались на полу вместе с лампой. Тихонько ступая — мягкие придворные туфли как нельзя лучше годятся для тайных наблюдений, — Кар приблизился. В двери, между ссохшихся досок, зияли щели. Осторожно, как воришка, он заглянул в самую широкую.

Комнатка, пять на восемь шагов, была пуста, если не считать двух грубых деревянных скамей. При случае здесь ночевали припозднившиеся слуги из городских домов, за каким-либо делом заглянувшие на дворцовую кухню, да и не заметившие за разговором, как прошло время. На скамье под висящей на крюке лампой, лицом к двери сидела пышнотелая дама. Кар узнал ее. Родственница старого Виржона, герцога Лассаля, области на севере Империи, баронесса Тассия, была фрейлиной императрицы Далии. После смерти государыни баронесса осталась при дворе, где пользовалась заслуженной славой главной сводницы, а при случае и свахи.

Баронесса подняла голову и Кар невольно шагнул от двери. Произнесла:

— Чем вы недовольны, ваша святость? Яд действует медленно, как вы и хотели.

Кар снова приник к щели. Мужчина, сидевший напротив — Кар видел только его спину в расшитом серебром темно-синем плаще да широкие поля модной шляпы — при словах баронессы поднял голову и посмотрел на третьего, кто быстрыми шагами расхаживал от стены к стене. Кар тоже посмотрел — да так и не смог отвести глаз. С первых дней жизни, прежде чем запомнил свое имя, он приучился видеть в Верховном жреце смертельного врага.

Уже немолодой — лет шестидесяти или около того, благородной осанки, белокожий, как все законные жители Империи, Верховный жрец всегда был полон спокойного величия. Тем более странно видеть его нервно вышагивающим по комнате, кусающим от волнения губы, как будто происходит нечто необычное. Так же странно вместо жреческих алых одежд видеть на нем простой черный плащ с капюшоном. Сейчас капюшон был откинут, открывая благородные седины жреца.

— Слишком медленно, — резко сказал он.

— Зато никто не назовет это убийством, — возразил мужчина в синем плаще. — Разве не этого вы хотели… Ваша святость?

Кар прежде не слышал, чтобы к Верховному жрецу обращались столь дерзко. Но тот не обратил внимания.

— Обстоятельства изменились, — бросил он. — Император готов заключить мир с еретиками хоть завтра. Войска из восточных областей отозваны; император дошел до того, что пригласил их посольство на праздник! Вы видели сами. Но этого мало! Атуан намерен сам ехать на восток, едва поправится!

— Но его величество не поправится, — возразила баронесса.

— Его врач сегодня сказал мне обратное.

— Врач ошибается, ваша святость, — сказал мужчина.

Жрец полыхнул гневом:

— Вы готовы ручаться головой?!

Мужчина втянул голову в плечи, баронесса приоткрыла рот — то ли сердито, то ли испуганно. Верховный жрец продолжил спокойнее:

— Примирившись с еретиками, он объявит прощение колдунам, тем паче, что одного давно пригрел на груди. Атуан намерен разрушить власть храма. Он давно к этому шел; теперь он решился. Проклятие нависло над Империей, оно близко — один неверный шаг, и тьма падет на землю. Я вижу ее, вижу черную тень…

Казалось, жрец забыл о слушателях и говорит сам с собой. Баронесса глядела на него, как зачарованная. Кар, замерший перед щелью, тоже.

— Змея растет здесь, в императорском доме, — произнес жрец и отер ладонью блестящий от пота лоб. — Медлить больше нельзя. Если император не умрет, погибнет Империя.

— Моя племянница… — начала баронесса.

— Ваша племянница второй месяц пичкает императора ядом, и он до сих пор жив!

— Вы сами велели применить медленный яд! — казалось, баронессу ничуть не испугал священный гнев жреца. — Вы хотели, чтобы никто не заподозрил убийства!

— Теперь я повелеваю, — жрец говорил негромко, но голос бил, как удары молота. — Вы избавите страну от императора. Сделаете это быстро. И — никто не заподозрит убийства. Вы поняли?

Тяжелую паузу — Кар слышал только бешеные удары своего сердца — прервал голос мужчины:

— А почему?

— Что — почему?

— Ваша святость, почему бы не случиться убийству… Если найдется подходящий убийца?

Жрец внезапно успокоился. Опустился на скамью, чуть в стороне от баронессы, Кар увидел его заинтересованное лицо.

— Объяснитесь, — сказал жрец.

— Позвольте напомнить вам закон, — мужчина рассуждал неторопливо, как будто речь шла о покупке нового скакуна или выборе блюд к обеду. — Законом, как вы знаете, держится Империя. По смерти императора ему наследует первородный сын. В случае смерти сына, в отсутствие других детей престол переходит…

— К сестре-принцессе, — быстро вмешалась баронесса.

— Верно. К сестре-принцессе, которая в свою очередь обязана выбрать супруга из ближайших родичей императора. Таков закон Империи, утвержденный Богом, дабы обеспечить близость императора к народу, исключить борьбу за трон…

— Довольно, мы знаем это, — прервал жрец. — Продолжайте вашу мысль.

— Мысль моя проста. Волею доброй императрицы Далии сестры-принцессы у нас нет, впервые за время существования императорского престола. Зато имеется брат-принц… змеиное отродье, как ваша святость изволили выразиться. В случае смерти наследника змееныш займет трон. И закон будет на его стороне.

Кару пришлось схватиться за дверь, иначе бы он упал. К счастью, трое, увлеченные разговором, ничего не услышали.

— Это так, ваша святость? — спросила баронесса.

— Так, — тяжело произнес жрец. — Даже я не в силах изменить закон Империи.

— Так почему бы не использовать его, ваша святость?

— Понимаю, — восхищение в голосе баронессы перекрыл азарт.

Жрец медленно кивнул. Мужчина продолжил:

— Все, что нам требуется — представить дело так, словно брат-принц убил императора и покушался на жизнь наследника. Но был вовремя схвачен. Таким образом ваша святость избавится от императора и от змееныша… И получит наследника, раздавленного смертью отца и предательством брата. Податливый материал для воспитания монарха, ревностного в служении Богу…

Воцарилась тишина. Жрец размышлял, собеседники почтительно ждали. Наконец Верховный жрец кивнул.

— Вы правы, сын мой. Как ни ужасно, мы должны сделать это ради Империи. Когда вы предполагаете это осуществить?

— Да хоть бы и сегодня, ваша святость. Ваша племянница, баронесса…

Кар тихо шагнул назад. Он и так слишком долго слушал. Страх, ненависть, отвращение — он не знал названия чувствам, что заставляли дрожать, как на сильном морозе. Как будто наступил на клубок змей, провалился в яму с нечистотами…

Не думая, что делает, он схватил лампу и бросился вверх по ступеням. Бледное пятно света скакало от неровных шагов. Тошнота подступала к горлу, древние каменные стены словно двигались, грозя навалиться, раздавить… Некстати пришла память — дворец строили еще при колдунах.

Изгибы лестницы тянулись почти бесконечно. Дыша громко, как загнанный олень, Кар вывалился на первый этаж. Бегом промчался по галерее.

У поворота остановился. Сейчас ночь. У дверей принца стража. Ворваться, крича о предательстве, поднять на ноги весь дворец? Кому быстрей поверят — Верховному жрецу или Кару, змеиному отродью?

Злобные речи уже пустили корни в его душе. Еще вчера Кар не колебался бы, отстаивая правду. Сейчас, развернувшись, он бросился к лестнице. Вверх, на четвертый этаж, потом боковым коридором пересечь башню — и снова вниз, к задним комнатам.

И вот он почти у цели, осталось несколько шагов. Здесь не грели светильники. Дрожащий огонек переносной лампы вырвал из темноты старинную фреску. Потускневшее, полустертое изображение, Кар видел его сотни раз, но сейчас древняя картина ожила перед глазами. По одеждам побежала рябь, как от ветра. Засверкали драгоценности на императорском одеянии, задрожали, готовые обрушиться, топоры палачей. Болью и гневом подернулись лица казнимых. Смуглые лица, черные волосы, высокие, как на подбор худые тела…

Блеклые глаза судей в ожидании уставились на Кара. Вот он, ненадолго избежавший казни. Вот оно, проклятое семя, змеиное отродье…

Всхлипнув, Кар ударил ладонью стену между картин. Участок стены сдвинулся, открывая потайную дверь. Главные покои всех башен имеют потайные выходы. Их устройство разное для каждой башни. Зачем это было нужно древним строителям, истинные люди не знают, но тайну выходов разведали давно, разведали — и приспособили к своим нуждам.

Скользнув в узкий коридор, Кар вернул дверь на место. Снаружи стена теперь выглядела целой, кто не знает — нипочем не догадается. Огонек лампы осветил короткий пустой коридор и дверь напротив. Дверь, ведущую в спальню принца.

Тяжелый гобелен насквозь пропитался пылью. Кар привычно задержал дыхание, выбираясь к полумраку спальни наследника престола. Мало кто при дворе не знал, что в покои наследника ведет потайная дверь; Кар единственный удостоился видеть ее. Кар, да еще император, сам в бытность наследником не раз ускользавший через нее навстречу радостям ночи.

Откинув край гобелена, Кар оглядел спальню. Свечи не горели, в камине дотлевали угли. Кровать под узорчатым балдахином приготовлена ко сну — и оставлена нетронутой. Спальня была пуста.

Отчаяние накатило черной волной, мысли стали вязкими. Так чувствуют себя обреченные перед казнью, когда живая кровь еще струится по жилам и в теле не угасли желания юности, но холодное лезвие топора, еще не обрушившись, уже проложило неодолимый рубеж. Солнечный свет, дождь и ветер, людские голоса — все осталось по другую сторону.

Кар тяжело привалился к стене. Он пропал. Он и впрямь проклятое отродье, неспособное спасти ни себя, ни тех, кого любит и почитает превыше всего. В чьих бы объятиях ни спал принц, к себе он вернется не скоро. Император Атуан падет жертвой предательства, Кара предадут смерти. А принц, дважды убитый, станет безвольной игрушкой в руках жрецов.

Последняя мысль отдалась жестокой болью. Эриан. Друг, брат и господин. Умереть за него — счастье. Причинить ему боль — хуже смерти и мук. «Мой принц. Мой брат!» Кар застонал, и стон, глухо прозвучавший в пустой спальне, отрезвил его.

Вернувшись тем же путем, Кар тенью пересек главное здание. Такой же освещенной галереей прошел в другую башню, к женским покоям. Здесь не понадобятся тайные двери.

На ходу пригладил волосы, вызывающе прямые и черные. Одернул короткую тунику. Глазам разбуженных стуком слуг в передней дамы Истрии предстал не испуганный беглец — надменный молодой принц повелительным жестом отослал их прочь. Без колебаний растворил двери в материнскую спальню. Застать там императора было бы милостью Божьей. Гнев Атуана, сколь угодно суровый, желанней уготованной жрецом судьбы.

Дама Истрия спала одна. Камин не был затоплен — в эти теплые еще дни огонь разводили больше ради уюта, чем для тепла. В окна светила луна. Неяркие блики скользили по волосам спящей, вдоль покрывала протянулись светлые полосы. Кар помедлил, но время утекало, и он коснулся плеча матери.

Она проснулась сразу. Приподнялась, натягивая на плечи покрывало. Вгляделась в полумрак.

— Карий? В чем дело?

Дама Истрия, кормилица наследника престола, осанкой и манерами не уступала иным герцогиням. Располнев с годами, она не утратила своей красоты, и многие находили ее желанной. Слава бывшей нищенки, хуже того — шлюхи, понесшей от колдуна, казалось, ничуть не вредила ей. Императрица Далия разрешилась от бремени внезапно, двумя месяцами прежде срока. Случилось это в дороге. Императрица возвращалась с поклонения — обычай предписывал ей посетить храмы в двенадцати областях Империи, молясь о даровании здорового сына. Завершиться паломничество должно было в столице, где в главном храме Верховный жрец присоединит к ее молитвам свои. Потом, осененная милостью Божьей, императрица закроется во дворце до появления на свет ребенка. И как было испокон веков, ребенок этот родится мальчиком.

Тогда, согласно утвержденному самим Богом закону, кормилицей ему изберут простую женщину из народа. Благочестивую, здоровую телом. Недавно разрешившуюся здоровой девочкой. Женщина вскормит грудью будущего императора наравне с собственной дочерью. И останется при дворе, окруженная почетом, как мать сестры-принцессы. Дети вырастут вместе, неразлучные с первых дней. Вместе постигнут все, что нужно знать императорской чете. И когда придет время сочетаться браком, на трон взойдет императрица, телом и душой преданная стране и супругу. Не связанная родовым интересом ни с кем из вассалов, свободная от интриг. Так стала императрицей Далия, так было много веков до нее.

Но в тот вечер, когда к Далии пришли родовые муки, случилось иначе. Кар столько раз слышал этот рассказ, что порой казалось, он видел все своими глазами.

Шел дождь, несильный, но холодный и монотонный. Кортеж двигался рысью — смеркалось, а до ближайшего селения, где императрице могли оказать подобающий примем, оставалось больше десяти миль. Далия, упрямо пренебрегавшая носилками, делалась все бледней. Но в седле держалась прямо, и озабоченные дамы не слышали от нее ни слова жалобы, до тех пор, пока императрица с тонким вскриком не упала на шею лошади.

Кортеж остановился. Далию осторожно сняли с седла, солдаты эскорта спешно раскинули походный шатер. Лекарь, сопровождавший императрицу, рылся в багажном мешке, ругаясь вполголоса, как последний мастеровой. И понятно — будь его воля, Далия не покинула бы дворец, и гори огнем обычаи вместе со жрецами…

Всю ночь и весь день императрица мучилась родами. Ее крики далеко разносились над замершим лесом, им вторили резкие голоса птиц. Даже видавшие виды солдаты сидели у костров бледные, не пряча испуга. Командир эскорта хотел на носилках перевезти госпожу в селение, где ей предоставят надлежащий уход; лекарь не терпящим возражений тоном отослал его — роженицу нельзя трогать.

На вторую ночь измученный ожиданием отряд услышал отчаянный младенческий вопль. Многоголосый крик радости ознаменовал рождение Эриана, принца и наследника императорского престола.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 86
печатная A5
от 466