Бесплатный фрагмент - Проклятие зеркала

Глава первая. Трещина во времени

Дождь за окном был её единственным собеседником. Он барабанил по подоконнику упрямым, монотонным ритмом, смывая краски с и без того серого осеннего дня. Алиса провела пальцами по холодному стеклу, размывая капли, за которыми плыли огни вечернего города. Одиночество было не грустным, а привычным, почти уютным коконом, который она выстроила вокруг себя за последний год. После мамы… Нет, лучше не начинать. Лучше не возвращаться туда, в тот вакуум тишины, что остался после её ухода.

Она отвернулась от окна, и её взгляд упал на пустую стену в гостиной, между книжным шкафом и старым камином, который не топили с позапрошлого века. Именно эта стена, этот оголённый участок штукатурки, и заставил её сегодня выйти из дома. Ей нужна была картина. Что-то большое, спокойное, абстрактное, что заполнило бы пустоту и не требовало бы ответов. Но картины в галереях на соседней пешеходной улице оказались чересчур яркими, кричащими или до безобразия дорогими. И тогда её ноги, будто повинуясь чужой воле, свернули вглубь старого района, где на набережной канала ютились лавки старьёвщиков и антикваров.

Магазинчик назывался «Табернакль». Вывеска была настолько потёртой, что буквы едва угадывались в резном дереве. Дверь, низкая и тяжёлая, со скрипом поддалась её усилию, огласив помещение звуком, похожим на стон. Воздух внутри был густым и сладковатым — пахло воском для мебели, старой бумагой и пылью, которой, казалось, исполнилось не одно столетие.

Лавка была настоящим лабиринтом, созданным из гор столов, стульев, этажерок, канделябров и бесчисленного количества безделушек. Свет от единственной лампы под зелёным абажуром выхватывал из полумрака то фарфоровую куклу с застывшей улыбкой, то потёртый корешок книги в кожаном переплёте, то серебряную лорнетку. Алиса медленно продвигалась вглубь, чувствуя себя чужестранкой в этом царстве ушедшего времени. Её пальцы скользили по шершавой древесине комода, по холодному мрамору часов, по бархатной обивке кресла. Казалось, каждый предмет хранил в себе эхо чужой жизни, обрывки чужих разговоров, тепло чужих рук.

Именно тогда, в самом дальнем углу, заваленном старыми географическими картами в потрескавшихся тубусах, она увидела его.

Зеркало.

Оно стояло, прислонённое к стене, почти скрытое в тени. Его рама была из тёмного, почти чёрного дерева, покрытая замысловатой резьбой. Это не был изящный орнамент. Спирали и завитки складывались в изображения причудливых, полурастительных-полуживотных существ. Их ветвистые рога или щупальца переплетались, образуя единый, динамичный и слегка тревожный узор, который, казалось, двигался в дрожащем свете лампы. Стекло было не идеально чистым, его поверхность мерцала глубинным, зеленоватым отсветом, как вода в лесном омуте. Оно не притягивало, а скорее отталкивало, но Алиса чувствовала, что не может отвести глаз. В этом была какая-то гипнотическая сила.

— Приглянулось? — раздался у неё за спиной тихий, скрипучий голос.

Алиса вздрогнула и резко обернулась. За прилавком, который она не заметила при входе, стоял пожилой мужчина. Вернее, он не стоял, а будто вырастал из полумрака, такой же высохший и древний, как его товар. На нём был жилет с выцветшей вышивкой, а его глаза, маленькие и пронзительные, смотрели на неё с немым вопросом.

— Оно… необычное, — с трудом выдавила Алиса.

— О, да, — старик медленно вышел из-за прилавка, его походка была шаркающей. — Очень необычное. Венецианская работа, предположительно конец семнадцатого века. Опаловое стекло. Обратите внимание на раму — самшит, ручная резьба. Уникальный экземпляр.

Он подошёл ближе, и Алиса почувствовала слабый запах камфоры.

— А отражение… хорошее? — спросила она, сама не зная, зачем задаёт этот дурацкий вопрос.

Старик на мгновение замер, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то сквозь неё и сквозь стены лавки.

— Зеркала не для того созданы, чтобы отражать, дорогая моя, — произнёс он загадочно. — Они для того, чтобы помнить.

— Помнить что?

— Всё, — он покачал головой и снова посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, что Алиса сочла за жалость. — Абсолютно всё. Оно ждало вас.

Эти слова прозвучали так естественно, что у неё не возникло и тени сомнения. Не «вы его искали», а «оно ждало вас». Ледяная струйка пробежала по её спине.

— Сколько? — спросила она, голос её дрогнул.

Старик назвал сумму. Она была смехотворно низкой для такого, как он утверждал, антиквариата.

— Почему так дёшево?

— Некоторые вещи нельзя оценить деньгами. Их можно только… передать. — Он повернулся и зашаркал обратно к прилавку. — Наличными. Без документов.

Решение созрело мгновенно, возникнув из какой-то тёмной, неосознанной части её существа. Алиса достала кошелёк, отсчитала купюры. Деньги показались горящими в её пальцах. Старик взял их, не пересчитывая, и кивнул в сторону зеркала.

— Оно ваше. Желаю вам… интересных открытий.

Больше он не произнёс ни слова. Алиса с трудом взяла зеркало в руки. Оно было на удивление тяжёлым, холодным. Дерево рамы казалось живым, пульсирующим под её пальцами. Она вышла из лавки, не оглядываясь, и только на улице, под ледяным дождём, смогла перевести дух. Скрип двери за её спиной прозвучал как щелчок замка.

Нести зеркало до дома оказалось непросто. Оно тянуло её вниз, словно налитое свинцом. Прохожие, спешащие под зонтами, бросали на неё странные взгляды. Алисе казалось, что они видят не её, а этот мрачный предмет в её руках, этот кусок окаменевшей тьмы.

Дома, в своей светлой и современной квартире, зеркало смотрелось ещё более чужеродно и вызывающе. Она поставила его на пол перед той самой пустой стеной и отступила на шаг, чтобы посмотреть. Оно было идеально. И одновременно — совершенно невыносимо. Пустота на стене исчезла, но её сменило тревожное, глубокое пространство, заключённое в причудливой раме.

Алиса медленно подошла ближе. Её отражение дрожало в зеленоватой глубине стекла. Оно было нечётким, будто подёрнутым лёгкой дымкой. Черты её лица казались размытыми, глаза — слишком тёмными. «Просто старинное стекло, — попыталась успокоить себя Алиса. — Никакой магии. Небывалая оптика и игра света».

Она провела пальцем по поверхности. Ожидала холодного прикосновения, но стекло оказалось… тёплым. Почти живым. Она отдёрнула руку, как от огня. Сердце забилось чаще. «Показалось. От нервов. От этой дурацкой лавки и того старика».

Чтобы отвлечься, она занялась привычными вещами: сварила чай, включила телевизор для фона, ответила на пару рабочих писем. Но её внимание постоянно возвращалось к зеркалу. Оно стояло там, как чёрная дыра, всасывающая в себя свет и звуки комнаты. Она ловила себя на том, что краем глаза видит в нём движение, но, поворачивая голову, обнаруживала лишь своё собственное, застывшее отражение.

Вечером, когда стемнело окончательно и дождь стих, Алиса не выдержала. Она подошла к зеркалу вплотную, решив накрыть его покрывалом, как делали её предки с зеркалами в доме, где кто-то умер. Суеверие, вздор, но это помогло бы ей уснуть.

Она замерла перед ним, глядя в свои собственные глаза. Зелёный отсвет делал её лицо болезненным, уставшим. «Мама, — подумала она вдруг. — Что бы ты сказала? Ты бы назвала это романтичным. Или опасным».

И в этот миг всё изменилось.

Отражение не дрогнуло. Оно просто… растворилось. Стекло потемнело, стало совершенно непрозрачным, как кусок обсидиана. Алиса отшатнулась, но не смогла отвести взгляд. Затем в глубине, будто из-под толстой плёнки, проступил свет. Слабый, колеблющийся, как свет масляной лампы.

Она увидела комнату. Не свою. Маленькую, с низким потолком, оклеенную тёмными, цветочными обоями. У стены стояла железная кровать с горой одеял, а на стуле сидела женщина. Она была бледной, истощённой, с тёмными кругами под глазами, и кашляла, прижимая к губам платок. Кашель был сухим, надрывным, беззвучным в безмолвии зеркала, но Алиса физически ощущала его каждый спазм.

Рядом с кроватью, спиной к Алисе, сидел мужчина. Он держал женщину за руку. Его плечи были напряжены. Алиса видела затылок, тёмные волосы, собранные у шеи, и потёртый воротник сюртука. Сцена была пронизана такой безысходной тоской, таким предчувствием конца, что у Алисы перехватило дыхание.

«Галлюцинация, — заставила себя думать она. — От усталости. От стресса».

Она зажмурилась, сосчитала до десяти и снова открыла глаза.

В зеркале по-прежнему была та комната. Женщина перестала кашлять и лежала, беспомощно глядя в потолок. Мужчина наклонился, что-то прошептал ей на ухо. Его рука сжала её пальцы с такой силой, что костяшки побелели.

Алиса невольно шагнула назад. Её локоть задел вазу на журнальном столике, и та с грохотом упала на пол. Звук разбивающегося стекла был оглушительным в тишине.

Она резко посмотрела на зеркало.

Там снова была она. Бледная, с широко раскрытыми от ужаса глазами. Комната с умирающей женщиной исчезла. Зелёная дымка вернулась, делая её отражение призрачным.

Дрожащими руками Алиса схватила покрывало с дивана и набросила его на зеркало. Тёмный холст скрыл зловещую поверхность. Она отступила, прислонилась к стене и стала медленно сползать на пол, не в силах устоять на ногах. Сердце колотилось где-то в горле.

«Этого не было. Этого не могло быть».

Но она знала, что было. Она видела это так же ясно, как видела сейчас осколки вазы на полу. Она чувствовала ту плотную, тяжёлую атмосферу чужой комнаты, ощущала запах лекарств и воска, которого не было в её квартире.

Что это было? Прошлое? Чьё-то прошлое? Но почему она его видела? И почему именно эту сцену — сцену болезни и отчаяния?

Старик в лавке сказал: «Они для того, чтобы помнить».

Алиса просидела на полу, обхватив колени, не меньше часа. Страх постепенно сменился острейшим, почти болезненным любопытством. Это было непохоже на сон или галлюцинацию. Это было реально. Зеркало показало ей что-то. Что-то важное.

Она встала, подошла к занавешенному зеркалу. Рука сама потянулась, чтобы откинуть покрывало, но она с силой опустила её. Нет. Не сейчас. Не сегодня.

Убирая осколки вазы, она думала только об одном. О лице той женщины. О её глазах, в которых не было ни надежды, ни страха — лишь пустота и усталость долгой борьбы. И о спине того мужчины. В его позе было столько боли, столько немого отчаяния, что Алисе захотелось плакать.

Она легла в кровать, но сон не шёл. Перед её закрытыми веками снова и снова вставала та комната. Беззвучный кашель. Сжатые руки. Она ворочалась, прислушиваясь к тишине квартиры. Ей казалось, что из-под покрывала, наброшенного на зеркало, доносится тихий шёпот. Или это просто шумит в ушах?

Под утро она всё-таки провалилась в короткий, тревожный сон, в котором она сама была той женщиной на кровати, а в дверях, вместо мужчины, стояло зеркало, и в его тёмной глубине копошилось что-то невидимое, жадно наблюдающее за ней.

Следующие несколько дней прошли в странном, напряжённом ожидании. Алиса ходила на работу, общалась с коллегами, выполняла рутинные дела, но её мысли постоянно возвращались к зеркалу. Оно стояло в гостиной, скрытое покрывалом, как невысказанная тайна, как неразорвавшаяся бомба.

Она пыталась найти информацию о лавке «Табернакль» в интернете. Безуспешно. Ни сайта, ни упоминаний, ни отзывов. Такое ощущение, что лавки этой никогда и не существовало. Она искала сведения о венецианских зеркалах с опаловым стеклом, но всё, что она находила, было сухими искусствоведческими статьями, не имеющими отношения к тому, что она пережила.

На третий день любопытство пересилило страх.

Вечером, задернув шторы и включив все лампы в гостиной, чтобы было как можно светлее, Алиса подошла к зеркалу. Руки её слегка дрожали. Она глубоко вдохнула и сдёрнула покрывало.

Зеркало было просто зеркалом. В нём отражалась она, её гостиная, книжные полки, диван. Всё было на своих местах. Никакой зелёной дымки, никаких теней прошлого.

Сначала она почувствовала облегчение. Значит, это всё же был сон. Галлюцинация. Переутомление. Но почти сразу же на смену облегчению пришло разочарование. Острое, горькое. Как будто она стояла на пороге величайшего открытия, а дверь захлопнулась у неё перед носом.

Она смотрела на своё отражение, и вдруг её взгляд упал на раму. Резьба. Эти причудливые, переплетающиеся существа. Раньше она не обращала на них пристального внимания, но теперь… теперь она увидела в них не просто орнамент. В сплетении ветвей и щупалец угадывались фигуры. Фигура человека, падающего в бездну. Фигура другого, замершего в молитвенной позе. И там, в самом низу рамы, была маленькая, едва заметная сцена: человек смотрел в водную гладь, а из глубины на него смотрело нечто с пустыми глазницами.

Ледяной холодок пробежал по её коже. Это было не украшение. Это было предупреждение. Или рассказ.

Не думая больше ни о чём, движимая внезапным порывом, Алиса поднесла ладонь к поверхности зеркала. Она коснулась стекла.

Тепло. Оно снова было тёплым.

Она не отдернула руку, а, наоборот, прижала ладонь плотнее, закрыла глаза, пытаясь… что? Прочувствовать? Увидеть?

Сначала ничего не происходило. Лишь лёгкая вибрация, исходящая от стекла. Потом, сквозь веки, она почувствовала изменение света. Она медленно открыла глаза.

Отражение исчезло. Вместо её гостиной в зеркале был коридор. Длинный, тёмный, с голыми каменными стенами, освещённый редкими факелами в железных держателях. Воздух в её собственной квартире вдруг стал тяжёлым, запахло сыростью и дымом.

По коридору шли двое людей. Мужчина и женщина, одетые в странные, старинные одежды — платья с кринолинами, камзол. Они шли быстро, почти бежали. Женщина оглядывалась через плечо, её лицо было искажено страхом. Мужчина тянул её за руку, его губы что-то беззвучно шептали.

Алиса застыла, не в силах пошевелиться. Она была невидимым зрителем, призраком, наблюдающим за разворачивающейся драмой. Она видела каждую трещину на каменной кладке, каждую искру, вырывающуюся из факела, каждый стежок на платье женщины.

Они добежали до конца коридора, где была массивная дубовая дверь. Мужчина попытался её открыть, но дверь не поддавалась. Он с силой дёрнул за железное кольцо, потом ударил по дереву кулаком в отчаянии. Женщина прижалась к стене, её плечи тряслись от беззвучных рыданий.

И тут из другого конца коридора послышался звук. Топот нескольких пар сапог. Медленный, размеренный, неумолимый.

Женщина вскрикнула, зажав рот ладонью. Мужчина обернулся, прижал её к себе спиной, заслоняя собой. Его лицо, освещённое колеблющимся светом факелов, было бледным, но решительным.

Топот приближался. Алиса видела, как в дальнем конце коридора заколебались тени. Длинные, уродливые, они ползли по стенам, опережая своих хозяев.

И тут она поняла. Поняла с леденящей душу ясностью. Она видела не просто прошлое. Она видела последние мгновения жизни этих людей. Момент, который нельзя было видеть живым. Потому что те, кто это видел, были уже мертвы. Или скоро умрут.

Она хотела закричать, предупредить их, но не могла издать ни звука. Она была прикована к месту, вынужденная быть пассивным свидетелем неминуемой гибели.

Тени сгустились. Из мрака вышли трое мужчин в тёмных плащах. Их лица были скрыты капюшонами. В руках у одного из них сверкнул длинный, тонкий кинжал.

Мужчина, прижавший женщину, что-то крикнул. Алиса не слышала слов, но видела движение его губ. Это было: «Прости меня».

Человек с кинжалом сделал шаг вперёд.

Алиса не смогла смотреть. Она зажмурилась, упала на колени и с силой ударила кулаком по стеклу зеркала.

Раздался глухой стук. Боль пронзила её костяшки.

Когда она снова посмотрела, в зеркале была она. Сидящая на полу, с растрёпанными волосами, с безумным блеском в глазах, с лицом, мокрым от слёз, которых она даже не чувствовала.

Коридор исчез. Ужас исчез. Но ощущение неминуемой беды, холодный пот страха на её коже — всё это осталось.

Она доползла до дивана и уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить рыдания. Теперь она знала наверняка. Зеркало не просто показывало прошлое. Оно показывало смерть. Оно было порталом в те мгновения, когда жизнь обрывалась, и оно заставляло её смотреть, делая её соучастницей этих древних трагедий.

«Проклятие», — прошептала она в ткань дивана.

Это было не просто старое зеркало. Это была ловушка для душ. И теперь она, Алиса, оказалась в ней поймана.

Она лежала так долго, пока не выплакала все слёзы. Потом поднялась, налила себе стакан воды дрожащей рукой и снова посмотрела на зеркало. Оно молчало. Было просто куском стекла в красивой раме.

Но теперь она знала, какая бездна скрывается за этой безобидной поверхностью.

Мысль выбросить его, разбить, отнести обратно в ту лавку приходила ей в голову, но каждый раз её охватывала странная апатия. Она не могла этого сделать. Это было бы похоже на убийство. На уничтожение единственного свидетеля. Эти люди, эти призраки из прошлого… они существовали только там, в этой зелёной глубине. Они продолжали умирать снова и снова, и только она одна могла их видеть. Быть может, помнить.

Старик был прав. Зеркало помнило. И теперь оно делилось своими воспоминаниями с ней.

Она подошла к нему снова, но на этот раз не с ужасом, а с горьким, болезненным любопытством. Она смотрела на своё отражение и видела за ним тени тех, кого оно поглотило.

— Что ты хочешь от меня? — тихо спросила она.

Зеркало молчало. Но в глубине её сознания, будто эхо, прозвучал ответ: «Смотри».

Глава вторая. Шёпот за стеклом

Следующую неделю Алиса прожила как во сне. Вернее, в кошмаре, который прерывался лишь на несколько часов беспокойного сна и на время работы, где она автоматически выполняла свои обязанности, отвечая коллегам односложно и стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Она боялась, что они увидят в её глазах отражение того ужаса, который теперь стал её постоянным спутником.

Зеркало стояло в гостиной. Она не накрывала его больше. Это показалось ей детским жестом, бесполезным, как попытка закрыть глаза перед надвигающейся лавиной. Оно было частью её жизни теперь, как хроническая болезнь или застарелая травма. Она научилась ходить по квартире, не глядя в его сторону, но чувствовала его присутствие кожей — постоянное, давящее, как изменение атмосферного давления перед грозой.

Она пыталась найти логическое объяснение. Может, это массовый психоз? Или в старом дереве и стекле записаны некие «психические впечатления», как на плёнку? Она перерыла горы парапсихологической литературы и статей по квантовой физике, но всё это были лишь слова, не способные описать леденящую душу реальность того, что она видела.

Она избегала подходить к зеркалу близко, но по вечерам, сидя с чашкой чая на диване, она украдкой наблюдала за ним. Иногда ей казалось, что тёмное стекло слегка мерцает, будто изнутри его освещает слабый, неверный свет. Иногда в его глубине мелькали тени — быстрые, неоформленные, как пробегающие за окном облака. Она сидела, затаив дыхание, ожидая нового видения, одновременно страшась его и жаждая. Это было похоже на зуд, на навязчивую идею, которую невозможно игнорировать.

И зеркало, будто чувствуя её сопротивление, начало действовать иначе.

Впервые это случилось глубокой ночью. Алиса провалилась в тяжёлый сон, и вдруг её резко вырвало из объятий забытья. Она не поняла сразу, что её разбудило. В квартире стояла полная тишина. Часы в прихожей тикали ровно и методично. Три часа ночи.

И тогда она это услышала.

Сначала это был просто шорох. Едва уловимый, словно кто-то проводит шёлковой тканью по шероховатой поверхности. Он доносился из гостиной. Алиса замерла, вслушиваясь, каждый мускул её тела напрягся. Шорох повторился, и теперь в нём угадывалась ритмичность. Как будто кто-то… дышал. Медленно, тяжело, с хрипотцой.

Это не было её дыханием. Оно шло извне. Из той самой точки, где стояло зеркало.

Сердце Алисы заколотилось в паническом ритме. Она прижалась спиной к изголовью кровати, вцепившись пальцами в одеяло. Холодный пот выступил на лбу. «Это воображение, — твердила она себе. — Скрип старых труб. Ветер за окном. Всё что угодно, только не это».

Но шорох-дыхание продолжался. Оно стало ближе. Теперь казалось, что дышат прямо у неё в ухе. Она могла различить влажный, клокочущий звук на вдохе, короткий, прерывистый выдох. Звук больных лёгких. Звук, который она уже слышала — в том первом видении, с умирающей женщиной.

Она не выдержала. Медленно, как лунатик, она слезла с кровати и на цыпочках вышла в коридор. Дверь в гостиную была приоткрыта. Из-за неё лился слабый, зеленоватый свет. Не свет лампы, не свет луны — тот самый, глубинный, болотный свет, исходящий из самого зеркала.

Алиса подошла к двери и заглянула в щель.

Зеркало светилось. Неярко, как гнилушка в тёмном лесу. Его поверхность была непрозрачной, молочной, но в центре клубилась тьма, из которой и доносилось это ужасное, хриплое дыхание. Оно заполняло всю комнату, гудело в костях, вибрировало в стёклах серванта.

И потом к дыханию добавился шёпот.

Сначала это были просто звуки. Нечленораздельные, похожие на шелест сухих листьев. Потом в них проступили слова. Отдельные, обрывочные, произнесённые на незнакомом языке, но от этого не становившиеся менее понятными. В них сквозила боль. Мольба. Отчаяние.

— …нет… прошу…

— …не смотри… о, господи…

— …мама…

Последнее слово, произнесённое детским, надтреснутым голоском, заставило Алису вздрогнуть. Оно прозвучало так близко, будто этот ребёнок стоял прямо за её спиной.

Она вжалась в стену, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать. Шёпот нарастал, множился. Теперь это был не один голос, а несколько — мужской бас, визгливый женский, этот детский плач. Они переплетались, накладывались друг на друга, создавая леденящую душу симфонию страха.

— …он идёт…

— …дверь не держит…

— …почему ты не помог…

— …я не хотела умирать…

Алиса закрыла уши. Бесполезно. Шёпот проникал сквозь пальцы, звучал прямо у неё в голове, будто её собственные мысли кричали от ужаса. Она медленно сползла на пол в коридоре, сжавшись в комок, и сидела так, пока зелёный свет не погас, а голоса не стихли, растворившись в предрассветной тишине.

Наутро она чувствовала себя разбитой, как после долгой болезни. Голова раскалывалась, веки были тяжёлыми. Но самым ужасным было знание. Зеркало не просто показывало. Оно взаимодействовало. Оно выходило за свои пределы.

Она решила бороться. Нельзя было просто сидеть и ждать, пока эти голоса и видения сведут её с ума. Она должна была понять логику. Может, есть ключ? Послание? Или… его нужно уничтожить?

Мысль об уничтожении снова возникла, и на этот раз она была более соблазнительной. Молоток. Один точный удар — и всё закончится. Но её сковывал суеверный страх. А что, если это выпустит на волю то, что заключено внутри? Что, если эти призраки, эти эхо смертей, материализуются в её мире? Или, что ещё хуже, она сама окажется заточённой в этой зелёной бездне?

Нет. Сначала нужно попытаться понять.

Она взяла блокнот и ручку. Если это хроника смертей, то, возможно, в них есть система. Она решила записывать всё, что видит и слышит. Дата, время, описание.

В тот же вечер, собрав всю свою волю, она подошла к зеркалу, села на пол напротив него, положив блокнот на колени, и уставилась на тёмную поверхность. Она не прикасалась к нему. Она просто ждала.

Прошло минут двадцать. Ничего не происходило. Она уже начала думать, что всё кончилось, как вдруг стекло снова помутнело. На этот раз переход был более плавным. Её отражение не исчезло, а стало прозрачным, как плёнка, и сквозь него, будто сквозь туман, проступили очертания другой комнаты.

Бальный зал. Огромный, залитый светом сотен свечей в хрустальных люстрах. Дамы в пышных платьях, кавалеры в мундирах и фраках. Всё кружилось в вихре вальса. Музыки не было слышно, но Алиса видела, как скрипачи водят смычками, а пары скользят по паркету. Сцена была полна жизни, яркости, великолепия. После мрачных коридоров и комнат болезней это зрелище было почти целительным.

Алиса с облегчением выдохнула. Может, она ошиблась? Может, зеркало показывает не только смерть?

Её взгляд скользил по танцующим, и вдруг он зацепился за одну пару. Молодой офицер с гордым, красивым лицом и девушка в белом платье, с румяными щеками и сияющими глазами. Они смотрели друг на друга с такой нежностью, с такой безграничной любовью, что у Алисы сжалось сердце от щемящей зависти и тоски. Они были живы. По-настоящему живы.

И в этот миг она увидела его. На балконе, залитом лунным светом, стоял другой мужчина. Одетый во всё чёрное, он не сводил глаз с пары. Его лицо было искажено ненавистью и ревностью. В его руке, спрятанной в складках плаща, что-то блеснуло.

Алиса поняла. Она знала, что произойдёт. Она хотела отвернуться, но не могла. Она была прикована к этому моменту предчувствия.

Видение изменило ракурс. Теперь она смотрела с точки зрения человека на балконе. Она видела спину офицера, склонившегося над рукой своей возлюбленной. Чувствовала холодную рукоять пистолета в своей — нет, в его — руке. Чувствовала жгучую ярость, отравляющую разум.

«Нет, — мысленно закричала Алиса. — Не делай этого!»

Но её мольба осталась без ответа. Рука в чёрной перчатке поднялась. Раздался оглушительный, беззвучный выстрел. Офицер вздрогнул, отшатнулся, на его белом мундире распустилось алое пятно. Девушка вскрикнула, её лицо исказилось ужасом. Танцы остановились. В зале воцарилась хаотичная паника.

Алиса смотрела, как молодой человек падает на паркет, как его возлюбленная бросается к нему, как её белое платье окрашивается в красный цвет. Она видела лицо убийцы — в нём не было раскаяния, лишь мрачное, торжествующее удовлетворение, которое тут же сменилось животным страхом, когда его схватили подбежавшие гости.

И снова. Момент, который нельзя было видеть живым. Момент смерти. Но на этот раз это была не болезнь, не тайное убийство в подземелье, а публичная, жестокая смерть, рождённая из низменной страсти.

Видение погасло. Алиса сидела, сжимая в пальцах ручку так, что костяшки побелели. Она с трудом разжала пальцы и начала писать в блокнот, её почерк был неровным, скачущим.

«Бальный зал, XIX век. Дуэль? Убийство из ревности. Офицер. Девушка в белом. Убийца в чёрном на балконе. Пистолет. Пятно крови на мундире. Публичная смерть».

Она писала, пытаясь зафиксировать каждую деталь, словно следователь на месте преступления. Это давало ей иллюзию контроля. Если она всё записывает, значит, она не просто пассивная жертва, а исследователь.

Следующие несколько дней стали для неё своеобразной «охотой». Она проводила вечера перед зеркалом, и оно, будто удовлетворив её решимость, показывало ей новые сцены. Она видела молодую женщину, тонущую в лесном озере, её лицо мелькало среди ряски на мгновение перед тем, как вода сомкнётся над ней. Она видела старого учёного в лаборатории, задыхающегося от ядовитых паров разбитой реторты. Она видела солдата, бегущего в штыковую атаку под ураганным огнём, и чувствовала его слепящий ужас за секунду до того, как пуля поразила его в грудь.

Каждую сцену она тщательно записывала. Она искала связь, общие черты. И скоро она начала замечать странности.

Во-первых, лица. Лица тех, кто умирал, она видела всегда чётко. Их эмоции, их последние мысли, казалось, отпечатывались на её сетчатке. Но лица убийц, палачей, просто свидетелей часто были размыты, скрыты тенью или повёрнуты в профиль. Как будто зеркало фокусировалось именно на жертве, на самом акте перехода.

Во-вторых, она никогда не видела «после». Смерть наступала, и видение тут же обрывалось. Не было ни похорон, ни скорби. Только кульминация. Только самый пик трагедии.

И в-третьих, самое главное. После каждой сессии видений шёпоты за стеклом становились громче. Голоса начинали обращаться к ней лично.

— Ты видишь? — спрашивал детский голосок, тот самый, что звал маму.

— Помни нас, — шептала женщина с болот.

— Почему ты не помогаешь? — вкрадчиво, с упрёком, шипел голос учёного.

Они знали о её присутствии. Они знали, что она смотрит.

Однажды ночью, когда шёпот был особенно настойчив, она не выдержала и крикнула в темноту: «Что вы от меня хотите? Я не могу вам помочь! Вы умерли!»

На мгновение воцарилась тишина. Потом раздался новый голос. Глубокий, спокойный, но от этого не менее жуткий. Он звучал так, будто его обладатель стоял прямо за дверью её спальни.

— Мы не умерли. Мы здесь. Помоги нам уйти.

Ледяная рука сжала её сердце. Она не спала до самого утра, включив свет и уставившись в стену, боясь повернуть голову.

Наступил день, когда она поняла, что больше не может это выносить в одиночку. Ей нужна была помощь. Не психолога — он бы её упёк в клинику. Ей нужен был кто-то, кто разбирается в таких вещах. В аномалиях. В призраках.

Она снова попыталась найти лавку «Табернакль», обойдя все улицы у канала. Тщетно. На том месте, где, как она помнила, была дверь, сейчас находился обычный книжный магазин, и продавец смотрел на неё как на сумасшедшую, когда она спросила о старьёвщике.

Отчаяние начало подкрадываться к ней. Она была в ловушке. Один на один с целым миром мёртвых, заключённых в куске стекла.

И тогда её осенило. Рама. Она почти не обращала на неё внимания, сосредоточившись на содержимом. Но ведь резьба — это тоже послание.

Она подошла к зеркалу и начала изучать узор с дотошностью искусствоведа. Она водила пальцами по сплетениям дерева, ощущая подушечками мельчайшие детали. И чем дольше она смотрела, тем больше ужасных сцен она обнаруживала.

Вот женщина, падающая с высокой башни. Вот человек, заживо погребённый в каменном саркофаге. Вот ребёнок, заблудившийся в тёмном лесу. И повсюду — эти гибридные существа, полурастения-полузвери, которые, казалось, наблюдали за всеми этими смертями с равнодушием древних демонов.

Она заметила одну повторяющуюся деталь. В нескольких местах, в самых скрытых уголках резьбы, было вырезано одно и то же изображение: глаз. Не человеческий. Удлинённый, с вертикальным зрачком, как у кошки или змеи. И в каждом таком глазу была вырезана крошечная, едва заметная буква.

Потребовалось увеличительное стекло и несколько часов терпеливого поиска, чтобы собрать их все. Буквы были старинными, не сразу поддающимися прочтению. Когда она наконец сложила их на листке бумаги, у неё перехватило дыхание.

Получилось слово: ПРИЗРАК.

Оно было не названием. Оно было констатацией факта. Или именем.

В ту ночь ей приснился сон. Вернее, это был не сон, а очередное видение, но на этот раз оно пришло к ней прямо в постель. Она стояла в полной темноте, а перед ней парило зеркало. Но отражалось в нём не её лицо, а множество других лиц. Все те, кого она видела: умирающая женщина, офицер, утопленница, учёный, солдат. Они смотрели на неё, их рты были открыты в беззвучном крике. Они протягивали к ней руки, цеплялись за раму, пытаясь выбраться.

И сквозь их немой хор пробился тот самый спокойный, глубокий голос:

— Освободи нас. Разбей стекло.

Алиса проснулась с этим словом на устах. «Разбей стекло». Это было решение? Или ловушка?

Она встала и пошла в гостиную. Зеркало ждало её. Оно было тёмным и безмолвным. Она подошла вплотную, глядя в своё бледное, измождённое отражение.

— Кто вы? — прошептала она. — Что вы такое?

И тогда отражение изменилось. Её собственные черты поплыли, исказились. Из глубины стекла на неё смотрел не она, а кто-то другой. Мужчина с бледным, вытянутым лицом и глазами без выражения. Его губы шевельнулись, и Алиса услышала голос не в комнате, а прямо у себя в голове.

— Мы — память. Мы — боль. Мы — цена, которую платят за бессмертие. Ты наша проводница. Ты наша надежда.

Он говорил на чистом русском, но обороты его речи были архаичными, чуждыми.

— Какое бессмертие? — выдавила Алиса.

— Того, кто создал нас. Кто заключил нас здесь. Он жив. Он среди вас. Найди его. Найди и разбей его чашу.

— Я не понимаю!

Лицо в зеркале начало таять, снова уступая место её собственному.

— Ищи того, кто не стареет. Ищи того, кто боится зеркал. В его доме ты найдёшь ответ. И нашу свободу.

Видение исчезло. Алиса стояла одна, дрожа от холода и ужаса. В голове у неё звучали последние слова. «Того, кто не стареет». «Того, кто боится зеркал».

Это был уже не просто паранормальный феномен. Это была задача. Охота. Зеркало не было проклятым предметом. Оно было тюрьмой. И она, Алиса, случайно ставшая его смотрителем, должна была найти тюремщика.

Она посмотрела на свои записи, на испещрённый узор рамы, на слово «ПРИЗРАК», выведенное на листке. Теперь у неё была цель. Страшная, невероятная, но цель.

Впервые за долгое время в её душе шевельнулось нечто, отдалённо напоминающее надежду. Или это была лишь новая, более изощрённая форма отчаяния? Она не знала. Но она знала, что не может оставаться здесь, в четырёх стенах, ожидая следующего сеанса пытки.

Ей нужно было выйти в мир. Мир, в котором, возможно, прятался тот, кто обрёл бессмертие, заплатив за него чужими жизнями, заточив их в зелёной глубине старого венецианского зеркала.

Она подошла к окну. Шёл дождь. Такой же, как в тот день, когда она принесла зеркало домой. Но теперь всё было иначе. Она была иначе.

За её спиной зеркало молчало, храня свою тайну и тайны тех, чьи голоса теперь навсегда стали частью её собственного сознания. Охота начиналась.

Глава третья. Тень без отражения

Мысль о том, чтобы выйти за порог и начать поиски, была одновременно пугающей и освобождающей. Алиса провела у зеркала почти месяц, и её мир сузился до размеров гостиной. Теперь же ей предстояло окунуться в шумный, безразличный город, неся в себе знание, которое отделяло её от других людей непреодолимой пропастью. Она была смотрителем проклятого музея, чьи экспонаты кричали в тишине её разума.

Первые дни были потрачены на бессистемные, почти инстинктивные действия. Она бродила по библиотекам, листая пыльные фолианты по истории города, искала упоминания о нестареющих людях, о странных смертях, о алхимиках и оккультистах. Она вбивала в поисковые системы странные запросы: «вечная молодость цена», «зеркала и души», «проклятие памяти». Результаты были одинаково бесплодны: либо суеверный бред, либо сухие научные статьи, не имеющие к её ситуации никакого отношения.

Она понимала, что ищет иголку в стоге сена без малейшего понятия, как эта иголка выглядит. «Тот, кто не стареет». Это мог быть кто угодно. Столетний старик в доме престарелых. Или, что ещё страшнее, человек, сохранивший молодость, живущий среди всех, ничем не выдающий свой страшный секрет. «Тот, кто боится зеркал». Как найти такого? Спрашивать у прохожих, не боятся ли они своего отражения?

Отчаяние снова начало подкрадываться, когда она, почти машинально, решила проверить старые газеты. Не современные онлайн-архивы, а микрофильмы в центральной городской библиотеке. Что-то вело её именно туда, в подвальное помещение, пахнущее пылью и озоном, где ряды ящиков с плёнками хранили историю города за последние полтора века.

Дни слились в однообразную рутину. Приход в библиотеку к открытию, коробки с плёнками, монотонное жужжание читального аппарата. Она просматривала подряд всё: светскую хронику, криминальные сводки, уведомления о благотворительных балах, некрологи. Глаза болели от постоянного напряжения, но она не сдавалась. Она искала аномалию. Повторяющееся лицо. Событие, которое не сходило со страниц газет десятилетиями.

И вот, на пятый день, она нашла.

Сначала это была всего лишь заметка в светской колонке газеты «Городской вестник» за 1898 год. Короткий абзац о благотворительном аукционе в пользу вдов и сирот офицеров. Среди организаторов упоминался некий Григорий Вальдемар, «известный меценат и коллекционер, чья моложавость и энергия вызывают всеобщую зависть и восхищение». К заметке прилагалась фотография: группа людей в парадных одеждах. В центре — мужчина лет сорока с тёмными волосами, усами и пронзительным, цепким взглядом. Лицо было харизматичным, но ничего особенного.

Алиса почти пролистала дальше, но что-то заставило её вернуться. Имя. Григорий Вальдемар. Оно показалось ей знакомым. Она не могла вспомнить, откуда.

Она продолжила поиск. 1905 год. Отчёт о открытии новой больницы. Среди почётных гостей — Григорий Вальдемар. 1912 год. Статья о выставке импрессионистов. Крупнейшим спонсором выступил Григорий Вальдемар. Фотографии. Тот же мужчина. Те же сорок лет. Тот же взгляд.

Ледяная игла тронула её сердце. Она лихорадочно проматывала плёнки дальше. 1920-е, 1930-е… Вальдемар исчез со страниц газет после революции, но появился вновь в конце 1940-х, уже под другим именем — Георгий Вальд. Он фигурировал в заметках о восстановлении города после войны. И на фотографии, несмотря на другую причёску, другую одежду, это был он. Тот же человек. Постаревший, может быть, на пять лет. Не больше.

Алиса провела в библиотеке ещё три дня, выискивая любые упоминания. Вальдемар-Вальд появлялся каждые два-три десятилетия, всегда в роли благотворителя, коллекционера, мецената. Он менял фамилии, но имя всегда оставалось на «Г»: Геннадий, Герман, Глеб. Его состояние, судя по всему, было колоссальным. И его внешность почти не менялась.

Она нашла его последнее воплощение. Глеб Вальтер. Владелец галереи современного искусства «Новый Век», расположенной в самом центре города. Статья о нём в глянцевом журнале была датирована всего двумя годами назад. Фотография. Успешный, уверенный в себе мужчина, выглядевший на сорок с небольшим. Высокий лоб, тёмные волосы с проседью у висков, холодные, светло-серые глаза. И всё тот же, несмотря на улыбку, пронзительный, цепкий взгляд. Тот самый взгляд, что смотрел на неё с пожелтевших страниц столетней давности.

У Алисы перехватило дыхание. Он. Это был Он.

Теперь вторая часть загадки: «Тот, кто боится зеркал». Как это проверить?

Она нашла адрес галереи «Новый Век» и в тот же день отправилась на разведку. Галерея располагалась в старинном особняке, отреставрированном с безупречным вкусом. Стеклянные двери, белоснежные стены, лаконичные таблички. Войдя внутрь, Алиса почувствовала лёгкое головокружение. Воздух был напоён запахом дорогого парфюма и старого дерева.

Она медленно прошлась по залам, делая вид, что разглядывает абстрактные полотна и странные инсталляции. Её цель была не искусство, а сам пространство. И она быстро заметила странность.

В галерее не было ни одного зеркала.

Ни в залах, ни в коридорах, ни даже в туалете, куда она зашла под предлогом. Стены были украшены только картинами и фотографиями. Ни одной блестящей поверхности, кроме идеально отполированного пола. Вместо зеркала в дамской комнате висел большой чёрный LCD-экран, который показывал… пустоту. Глубокую, бархатно-чёрную. Смотреть в него было даже более жутко, чем в обычное зеркало.

Это было первое подтверждение. Владелец этого места на дух не переносил зеркал.

Второе подтверждение она получила, когда её взгляд упал на небольшую витрину в углу главного зала. Там, на чёрном бархате, лежали несколько старинных предметов: веер, перчатка, серебряная лорнетка. И среди них — осколок. Небольшой, размером с ладонь, кусок тёмного, почти чёрного стекла в оправе из чёрного дерева с узнаваемой резьбой. Это был осколок её зеркала. Или его близнеца.

Алису бросило в жар. Она подошла ближе, стараясь дышать ровно. На табличке было написано: «Фрагмент венецианского зеркала, XVIII век. Из коллекции Г. Вальтера».

Её руки вспотели. Он не просто боялся зеркал. Он коллекционировал их осколки. Как трофеи? Или как способ контролировать угрозу?

Она почувствовала на себе взгляд и обернулась. Из своего кабинета на втором этаже, за стеклянной стеной, на неё смотрел он. Глеб Вальтер. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по ней с ног до головы. В них не было ни любопытства, ни интереса — лишь спокойное, безразличное изучение, с каким смотрят на насекомое. Он что-то сказал своей помощнице, строгой блондинке в чёрном костюме, и та кивнула.

Алиса быстро отвернулась, сердце её бешено колотилось. Она почувствовала животный, первобытный страх. Это был не страх перед призраками или видениями. Это был страх перед живым, реальным существом, которое обладало властью, деньгами и, возможно, знанием, уходящим вглубь веков. Охотник почуяла зверя. Но в какой роли она выступала? В роли охотника или добычи?

Она вышла из галереи, не оглядываясь, и только на улице, затерявшись в толпе, смогла перевести дух. Теперь она знала, кого искать. Но что дальше? Подойти и спросить: «Извините, вы ли тот бессмертный, который заточает души в зеркалах?»

Нет. Ей нужны были доказательства. Ей нужен был план. И, возможно, ей нужна была помощь.

Вернувшись домой, она снова уставилась на зеркало. Оно молчало, но его присутствие было более весомым, чем когда-либо. Теперь это был не просто проклятый объект, а ключ. Возможно, орудие.

— Я нашла его, — тихо сказала она в тишину комнаты. — Глеба Вальтера. Это он?

Стекло оставалось тёмным и неподвижным. Но в воздухе повисло напряжение, будто призраки за стеклом затаили дыхание, ожидая её следующих действий.

— Что мне делать? — спросила она, уже не надеясь на ответ.

И тут её взгляд упал на блокнот с записями. На последнюю запись, сделанную после видения с бальным залом и убитым офицером. Там было несколько имён, которые она смогла разобрать из шёпотов. Одно из них — «Анастасия». И фамилия офицера — «Ростопчин».

Она села за компьютер и начала искать. Князь Андрей Ростопчин. Погиб на дуэли в 1843 году. Его убийца — барон Григорий Вальдемар. Стрелялся из-за некой Анастасии Орловой.

История повторялась. Вальдемар. Уже тогда.

Лихорадочно она проверила другие имена из своих записей. Утопленница в лесном озере — Елена Преображенская. Её возлюбленный, который, как выяснилось, и столкнул её с лодки, — некто Герман Вальд, студент-медик. 1901 год.

Учёный, отравившийся парами в лаборатории, — профессор Сергей Дмитриев. Его ассистент, с которым он поссорился из-за патента на изобретение, — Геннадий Вальтер. 1955 год.

Все нити сходились к нему. На протяжении столетий он появлялся в жизни людей, которые вскоре умирали насильственной смертью. И их последние мгновения оказывались заперты в зеркале.

Зачем? Для чего ему это нужно?

Ответ пришёл той же ночью. И пришёл он не из зеркала, а из сна.

Она стояла в огромной, круглой комнате, стены которой были сплошь покрыты полками. На полках стояли не книги, а зеркала. Тысячи зеркал. Большие и маленькие, в золочёных и простых рамах, овальные и квадратные. И в каждом зеркале копилось зелёное свечение, и из каждого доносился тихий, сливающийся в единый гул шёпот. В центре комнаты, спиной к ней, стоял человек. Он держал в руках небольшое серебряное блюдо, чашу. Он подносил её к одному из зеркал, и из стекла, будто дым, вытягивалась тонкая, серебристая струйка, которая оседала на дне чаши, превращаясь в мерцающую жидкость.

Человек обернулся. Это был Глеб Вальтер. Он поднёс чашу к губам и выпил содержимое. Его лицо на мгновение озарилось изнутри неестественным светом, морщины разгладились, а в глазах вспыхнула энергия. Он помолодел на глазах.

Потом он посмотрел на зеркало, из которого только что пил. Оно потускнело, стало серым и мёртвым. Шёпот из него стих.

Алиса проснулась с криком. Она сидела на кровати, дрожа, и понимала всё. Зеркала были не тюрьмой. Они были хранилищами. Хранилищами жизненной силы, души, «эссенции» тех, кого он убивал. Он пил их. Пил, чтобы жить вечно. Пил, чтобы оставаться молодым. А их последние мгновения, их боль и ужас, оставались в стекле как побочный продукт, как эхо, как проклятие.

«Разбей его чашу», — сказал голос.