Бесплатный фрагмент - Проект Ева

Аннотация

Что, если единственный способ выжить — это навсегда перестать быть собой?

Анна, талантливая, но бедная актриса, получает шокирующее предложение. За баснословные деньги она должна стать идеальной копией умирающей миллиардерши Евы Орловой: выучить её прошлое, перенять манеры, привычки, даже боль. После смерти оригинала Анна должна будет изредка появляться на публике, успокаивая рынки и сохраняя империю.

Погружаясь в роль, Анна начинает испытывать к своей «оригиналке» мучительную смесь ненависти, зависти и восхищения. Под её холодным взглядом Анна не просто учится — она меняется. Физически. Психологически. Её собственное «я» растворяется в тени могущественной старухи.

В день смерти Евы Анна понимает страшную правду. Та не готовила покорного двойника. Она воспитала наследницу. Такую же безжалостную, одинокую и голодную до власти. Теперь Анне предстоит занять опустевший трон. Но чтобы удержаться на нём, ей придётся окончательно похоронить в себе ту девушку, которая когда-то боялась нищеты, и стать тем, кого все боятся.

Это психологический триллер о цене величия, метаморфозе личности и о том, как далеко можно зайти, продав душу. История о том, что самый страшный лабиринт — это зеркало, а самый опасный монстр — тот, кого ты создаёшь в себе, чтобы выжить.

Глава 1: Предложение

Дождь стучал по жести карниза не в такт, а вразнобой — нервно и навязчиво. Анна прислушалась к этому стуку, пытаясь уловить ритм, но он ускользал, как всё в её жизни последние три года. Потом взгляд упал на трещину в потолке. Она тянулась от угла к центру, точно жилка на мраморе, и каждую неделю становилась чуть длиннее, чуть выразительнее. «Рост трещины, — подумала Анна с профессиональной, уже автоматической отстранённостью, — мог бы стать неплохой метафорой в моноспектакле о распаде. Если бы кто-то платил за моноспектакли».

Комната была крохотной, клетушкой в хрущёвской пятиэтажке на окраине Москвы, куда не доходил даже шум МКАДа — только гул далёкой ТЭЦ. На узкой кушетке лежал раскрытый чемодан, а на спинке стула — единственное приличное платье, чёрное, без фасона, универсальное для кастингов, похорон и свиданий, которые ни к чему не вели. Завтра предстояло прослушивание на эпизод в сериал «След» — «девушка в клубе, №2». Нужно было уметь красиво закатывать глаза и падать на камеру, не сломав каблук.

Звонок раздался так неожиданно, что Анна вздрогнула. Не телефон — домофон. Пронзительный, как удар ножа. Кто? Никто не навещал её здесь. Курьер? Она не заказывала еду — в холодильнике плесневел йогурт и лежала пачка дешёвого масла.

— Анна? Это Игорь. — Голос в трубке был знакомым, её агента, но интонация — чужой. Не привычная развязная бодрость, а сжатая, деловая серьёзность.

— Впустите, пожалуйста. Это важно.

Игорь вошёл, стряхивая с плаща капли. Он казался чужеродным телом в этой убогой обстановке — дорогие туфли, пахло парфюмом с нотой кожи, которого раньше на нём не водилось. Не поздоровался, не пошутил. Сел на единственный стул, отодвинув платье.

— Всё, что я сейчас скажу, звучит как бред, — начал он, не глядя ей в глаза, разглядывая трещину на потолке. — Но это не бред. Это шанс. Такой, что больше не повторится никогда. За одну роль ты заработаешь столько, сколько не заработала бы за всю жизнь, играя главные роли в Большом.

— В Большом театре? — машинально уточнила Анна.

— В любом, — отрезал Игорь. — Речь о контракте. Полная конфиденциальность. Неразглашение пожизненно. И сумма с шестью нулями. В долларах.

Он выложил на стол, заваленный сценариями с жёлтыми закладками, простой белый конверт. Внутри лежала одна-единственная визитка. «Марк Семёнович Волков. Управляющий партнёр, юридическая группа «Волков и Партнёры». Адрес офиса в «Москва-Сити». И время: завтра, 15:00.

— Зачем им я? — спросила Анна, и голос её прозвучал хрипло.

— Не знаю. Знаю, что искали актрису. С определёнными внешними данными. Твоё фото из анкеты в базе «Мосфильма» им чем-то приглянулось. Больше вопросов не задавай. Если согласна — приходи. Нет — порви визитку и забудь, что я приходил.

Он ушёл так же быстро, как появился, оставив после себя запах чужой, успешной жизни и тяжёлое, густое чувство нереальности. Анна взяла визитку. Бумага была плотной, с тиснением. Она провела пальцем по рельефным буквам. Шесть нулей. Сумма, которой хватило бы, чтобы купить квартиру в центре, отправить мать на лечение в Германию, перестать считать каждую копейку в магазине. Или… просто исчезнуть. Начать всё с чистого листа, но уже не с нуля, а с капитала.

Сомнение было тяжёлым и тёплым, как одеяло. Всё, что пахнет так сильно деньгами, пахнет и опасностью. Но разве её нынешняя жизнь не была медленной, тихой опасностью? Опасностью стать никем. Опасностью смотреть на эту трещину ещё тридцать лет, пока она не поглотит весь потолок.

На следующий день, отпросившись с прослушивания «девушки в клубе» под надуманным предлогом, она ехала в метро до «Делового центра». Своё чёрное платье казалось здесь убогим и кричащим. Люди в стеклянных башнях носили не одежду, а доспехи из итальянской шерсти и японского габардина. Её проводили в лифт, который взмыл на такой высоту, что на мгновение заложило уши.

Приёмная офиса была выдержана в стиле тотальной минималистичной роскоши: бетон, сталь, панорамное стекло с видом на изгиб Москвы-реки и низкое свинцовое небо. Никого. Тишина, нарушаемая только почти неслышным гудением вентиляции. Анну охватил первобытный страх — страх перед пустотой, обёрнутой в деньги.

— Анна Викторовна? Прошу.

Мужчина, появившийся из ниоткуда, был воплощением этой пустоты. Марк Семёнович Волков, лет пятидесяти, с лицом, на котором не читалось ничего, кроме профессиональной вежливости. Ни улыбки, ни оценки. Он был функцией в дорогом костюме.

В кабинете не было ни книг, ни безделушек. Только стол, два кресла и большой экран на стене, сейчас затемнённый.

— Благодарю, что пришли, — начал Волков. Его голос был ровным, как линия горизонта. — Время — самый ценный актив. Будем кратки. Наш клиент — частное лицо исключительного статуса и богатства. В силу неизлечимого заболевания его дни сочтены. Месяцы, возможно, год. Проблема в том, что его физический уход может вызвать… нестабильность. В очень крупных активах. Необходимо смягчить переходный период.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Для этого требуется артист. Не для публики в привычном смысле. Для очень узкого, но крайне важного круга лиц. Задача — освоить роль этого человека настолько глубоко, чтобы после его кончины можно было время от времени — в контролируемых ситуациях — появляться, демонстрируя, что «всё под контролем». Чтобы успокоить рынки, партнёров, определённые структуры.

Анна молчала. Мозг отказывался облекать абстракцию в плоть.

— Речь о… двойнике? — наконец выдавила она.

— Нет, — поправил Волков. — О биографическом дублёре. Двойник похож. Дублёр — живёт чужой жизнью. Вам предстоит выучить не просто мимику и походку. Вы должны будете знать всё. Каждое детское воспоминание, каждую причину принятого решения, каждый скрытый мотив, каждый вкус и каждую фобию. Вы станете ходячим архивом. Живым памятником.

— А потом? Когда… переходный период закончится?

— Потом вы исчезнете. С новым паспортом, новой биографией и финансовой независимостью на всю оставшуюся жизнь. Контракт рассчитан на пять лет активной работы после смерти принципала. Полная изоляция на время подготовки. Полный отказ от вашей текущей жизни. Связи, социальные сети, телефон — всё будет разорвано. Здесь и сейчас.

Он достал из стола тонкий планшет, провёл по экрану и развернул его к Анне.

— Это сумма гонорара. Половина — безотзывный аванс на специальный счёт, который вы получите после подписания и начала исполнения. Вторая половина — по окончании проекта.

Цифры на экране не укладывались в голове. Они были не просто большими. Они были сюрреалистичными. За них можно было купить не квартиру, а целый дом. Не лечение, а лучшую клинику в мире. Можно было перестать быть Анной — бедной, затёртой, вечно просящей актрисой.

— Кто… принципал? — спросила она, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

— Это вы узнаете, только если согласитесь. После — пути назад не будет. Отказ от проекта на любом этапе, нарушение конфиденциальности повлекут за собой колоссальные финансовые санкции и иные меры. Мы исключаем любой риск.

Он говорил не как угрожающий, а как констатирующий. Закон тяготения. Закон денег.

— Почему я? — прошептала Анна.

Волков впервые отвёл взгляд от неё к затемнённому экрану. Казалось, он что-то обдумывает.

— Соответствие параметрам. Пластичность. Отсутствие… привязанностей. И, как нам показалось, голод. Не просто амбиции. Голод. Он — лучший двигатель.

Анна посмотрела в окно. Москва лежала внизу, как чужой, холодный космос. Её жизнь там, в той клетушке с трещиной на потолке, вдруг показалась не реальностью, а плохой репетицией. А здесь, на высоте, предлагали главную роль. Чудовищную. Немыслимую. Но главную.

Она почувствовала, как внутри что-то переламывается — страх, мораль, осторожность. Оставался только этот голод. Тот самый, который они в ней разглядели.

— Я хочу увидеть аванс, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — На счёте. Без подписей, просто увидеть.

Волков кивнул, без тени удивления. Он снова провёл по планшету и передал его ей. На экране был интерфейс приватного банковского приложения. Имя владельца счёта уже было изменено. Номер счёта — длинная чуждая строка. И баланс.

Анна смотрела на цифры. Они мерцали, как маяк в кромешной тьме. Маяк, зовущий к скалам.

В голове поднялся хаос, внутренний голос рассыпался на десятки трезвых, циничных и отчаянных вопросов. «Это продажа души. В буквальном смысле. Ты станешь призраком, вещью. Голограммой. Ты соглашаешься стереть себя. Мама… а как же мама? Она будет думать, что ты пропала. Или с ней что-то „случится“ для конспирации? Они же так могут. Они на всё способны. Это ведь преступление? Обман. Мошенничество в колоссальных масштабах. Тебя могут посадить. Или… исчезнуть ты можешь и раньше, как только станешь не нужна. А вдруг этот принципал — монстр? Ты будешь работать на монстра. Ты станешь его тенью. Ты примешь в себя его яд…»

Но тут же, как щёлочь, разъедающая эту паутину страха, поднимался другой голос. Холодный, наглый, выкованный за годы унижений на кастингах, в очередях за социальными пособиями, в взглядах «благодетелей», предлагавших «помочь с ролью». «Какую душу? Какое „я“? Того „я“, которое ютятся в восемнадцати метрах с грибком на стенах? Которое трескается, как этот потолок? Тебе предлагают не стереть себя — тебе предлагают силу. Настоящую. Ты будешь не вещью. Ты будешь оружием. Дорогим и смертоносным. Мама… на эти деньги её можно вылечить. Посадить в самолёт завтра же. А не ждать очереди по квоте, которая всё равно сгорит. А мораль? Мораль — это роскошь сытых. Ты три дня ела дешёвую лапшу. У тебя нет морали. У тебя есть инстинкт выживания. И сейчас он кричит: ДА!»

Она вспомнила лицо режиссёра на последнем кастинге, который, не глядя на её анкету, сказал ассистенту: «Слишком… обычное. Ни то ни сё. Без изюма». Она вспомнила, как считала мелочь у метро, чтобы хватило на проезд, а не на хлеб. Вспомнила запах плесени в своей комнате — сладковатый, удушливый, запах тления.

Цифры на экране были антидотом. Они были чисты, конкретны, неоспоримы. Они не называли её «обычной». Они говорили: «Ты стоишь этого». Они покупали не её талант — его ставили под сомнение. Они покупали её отсутствие. Её готовность стать пустым местом, сосудом. И в этой чудовищной сделке было страшное, оскорбительное признание. Да, она была никем. Но её «ничто» оказалось дороже, чем «что-то» тысяч других.

Она представила, как вернётся в свою комнату после этого разговора. Откроет дверь. Услышит тот самый стук дождя по жести. Увидит трещину. И всё. Это будет её жизнь. До конца. Дрожащими от напряжения пальцами она почти физически ощутила шершавую поверхность визитки Игоря в кармане. Последнюю ниточку, связывающую её с миром, который считал её лишней.

А потом она представила другое. Тишину. Но не тревожную, а дорогую. Глухую, звуконепроницаемую. Вид не на соседскую стену, а на лес, на озеро, на что угодно. Полную безопасность. Возможность никогда больше не просить, не унижаться, не оправдываться. Цена — она сама. Её прошлое, её имя, её смех, её нелепые привычки. Всё, что делало её Анной. Это должно было умереть.

В груди что-то сжалось — последний спазм утопающего, хватающегося за соломинку собственной души. Это было прощание. Быстрое, без церемоний, как отрезание ненужной, отмирающей части.

Она подняла глаза на Волкова. Взгляд был уже не растерянным, а пустым. Как чистый холст. В нём не осталось ни вопросов, ни сомнений. Только готовность к принятию формы.

— Когда начинаем? — спросила она. Её голос звучал чужим — ровным, без вибраций. Голосом человека, который только что сделал выбор и шагнул за невидимую черту. Из мира «обычных» — в мир сделок, где цена человека измеряется не изюмом, а нулями.

Глава 2: Вход в Лабиринт

Два дня прошли в подвешенном состоянии, как тяжёлый, наркотический сон. Анна отправила матери длинное, сбивчивое сообщение о внезапном контракте на долгие съёмки за границей, с полным «информационным вакуумом». Мать ответила тревожным голосовым: «Дочка, это точно не секта?» Анна, сжимая телефон так, что пальцы побелели, ответила: «Нет, мам. Это работа. Большие деньги. Я позвоню, как смогу». Она слышала, как на том конце замолчали, пытаясь скрыть всхлип. Это был первый порез. Глубокий и чистый.

Вещи собирала механически. Брала только самое бесформенное, безликое: тёплый свитер, джинсы, бельё. Всё, что имело хоть каплю памяти — поношенную футболку с фестиваля, потрёпанную книгу стихов — она с какой-то яростью швыряла в мусорный пакет. Уничтожала улики. Стирала Анну. Когда приехали двое в чёрном, без опознавательных знаков внедорожнике, её чемодан был уже стоял у порога. Маленький и жалкий, как гроб для несостоявшейся жизни.

Ехали молча. Шофёр — каменное лицо, наушник в ухе. Второй — молодой, спортивного сложения, с внимательным, сканирующим взглядом — сидел рядом с ней, но смотрел в планшет. Ни вопросов, ни разговоров. Москва осталась позади, сменилась лесом, чахлым подмороженным ноябрем. Анна прижалась лбом к холодному стеклу. Она чувствовала себя не пассажиром, а грузом. Ценным, но обезличенным.

Имение возникло внезапно: высокий, чуть ли не кремлёвский забор из тёмного кирпича, ворота, бесшумно разъехавшиеся после сканирования номеров. Дом не был дворцом. Это была крепость, спроектированная параноидальным гением: бетон, стекло, сталь, резко вырывающиеся углы, плоские крыши. Всё низкое, приземистое, будто вросшее в землю, но от этого — ещё более подавляющее. Никакого намёка на уют, на жизнь. Технологический кокон.

Внутри пахло не деревом и не камином, а озоном от систем очистки воздуха и сладковатым запахом новой кожи. Свет был приглушённым, идеально ровным, без теней. Тишина — абсолютной, давящей на барабанные перепонки. Молодой человек проводил её в лифт, который плавно понёс вниз. Не вверх, а именно вниз. Анну пронзила мысль: «Это не дом. Это бункер. Или склеп. Мой склеп».

Её «комната» оказалась просторной капсулой без окон. Мебель — минималистичный диван, кровать, стол встроенного типа. На столе уже лежал тонкий серебристый планшет и комплект одежды: серые лёгкие брюки, белая футболка из высокотехнологичной ткани, тапочки. Всё одного размера, её. В углу — дверь в санузел с душем. Ни картин, ни книг, ни телевизора. Только одна стена была матовым экраном, сейчас затемнённым.

— Вас просят здесь подождать. Час, — сказал молодой человек и вышел. Дверь закрылась беззвучно, но Анна услышала щелчок магнитного замка. Сердце ёкнуло.

Она села на кровать, положив руки на колени, как послушная ученица. Тревога, заглушённая шоком и адреналином, начала медленно подниматься со дна, холодными пузырями. «Что я сделала? Куда я попала?» Она вглядывалась в тёмный экран, и ей почудилось, что за ним кто-то есть. Кто-то наблюдает. Прямо сейчас.

Ровно через час экран ожил. На нём возникло изображение такой чёткости, что казалось, будто в стене открылось окно. Окно в другую комнату. Библиотеку, или кабинет. Стены из тёмного дуба, полки до потолка, забитые книгами в старинных переплётах. И кресло. Высокое, кожаное. В нём — женщина.

Первое впечатление было не «умирающая старуха», а «высохшая хищная птица». Она была облачена в тёмно-бордовый халат из тяжёлого шёлка, и кости острыми углами проступали сквозь ткань. Волосы, густые, совершенно седые, были откинуты назад с высокого лба. Но главное — лицо. Измождённое, с глубокими складками-трещинами, как на старом фарфоре. И глаза. Тёмные, почти чёрные, невероятно живые и острые. Они смотрели прямо на Анну, сканируя, оценивая, препарируя. В них не было ни болезни, ни слабости. Была концентрированная, безжалостная сила.

— Подойди ближе к экрану, — сказала женщина. Голос. Вот что поразило Анну сразу. Он был низким, чуть хрипловатым, но не от возраста, а от привычки командовать. В нём была текстура — как у дорогого коньяка, выдержанного в дубе. В нём была власть. — Я не люблю, когда мой материал прячется в тени.

Анна, повинуясь, встала и сделала несколько шагов вперёд. Ей хотелось отвести взгляд, но она не могла. Эти глаза держали её, как булавка — бабочку.

— Меня зовут Ева Викторовна Орлова, — представилась женщина, не меняя интонации. — Вы теперь знаете то, чего не знают 99.9% людей на этой планете. Что я ещё жива. И что я умираю. Для остального мира Ева Орлова — призрак, полумиф, который изредка проявляется на совете директоров или благотворительном гала-ужине. Вы займёте место этого призрака. Вы станете моей тенью, которая переживёт оригинал.

Она сделала паузу, дав словам достичь цели.

— Вашего имени мне не нужно. Вашего прошлого — тоже. Оно кончилось в тот момент, как вы сели в тот автомобиль. Вы — глина. Податливая, бесформенная масса. Моя задача — вылепить из вас совершенную копию. Не восковую фигуру. Не куклу. А живое, дышащее воспоминание. Вы будете думать, как я. Дышать, как я. Ненавидеть и презирать — как я. Вам придётся заучить наизусть не просто факты моей биографии. Вам придётся пережить её заново. Каждую победу. Каждое предательство. Каждую потерю. Поняли?

Анна кивнула, не в силах вымолвить слово. Внутри всё сжалось в ледяной ком.

— Прекрасно, — Ева Орлова слегка склонила голову. — Первый урок начнётся завтра в шесть утра. Вы будете изучать моё детство. Сейчас вам загрузят первые материалы. Не пытайтесь анализировать. Не пытайтесь судить. Впитывайте. Как губка. Вы — сосуд. Ваша задача — стать пустым, чтобы наполниться мной до краёв.

На экране появилось меню. Папки с годами: «1949—1960. Детство. Ленинград».

— Один вопрос, — вдруг выдохнула Анна. Её собственный голос прозвучал тонко и жалко. — Зачем? Если вы… Если мир скоро будет думать, что вы умерли… зачем такая точность?

Ева Орлова медленно, с усилием подняла руку и поправила складку на халате. Её пальцы были длинными, сухими, с чёткими суставами.

— Потому что люди чуют фальшь, как шакалы — слабость. Самый маленький промах, крошечная деталь, которую вы не знаете, — и вся конструкция рухнет. Акции, которые нужно удержать, — это не цифры на экране. Это доверие. Доверие слепо и глупо, но оно требует абсолютной, почти религиозной веры в непрерывность. В бессмертие божества. Я — такое божество для своей империи. И вы должны будете на время стать этим божеством. Для этого нужно не играть. Нужно верить. В то, что вы — это я.

Она посмотрела на Анну в последний раз, и в её взгляде мелькнуло что-то странное. Не презрение, а… любопытство? Нетерпение алхимика, начинающего великий эксперимент?

— Сегодня вечером вам принесут ужин. И всё необходимое. Завтра начинается ваша новая жизнь. Или, точнее, продолжается моя. В вас.

Экран погас. Комната снова погрузилась в полумрак. Анна стояла неподвижно, глядя в чёрный прямоугольник, в котором только что было лицо её будущего.

Внутри не было больше хаоса. Была только ледяная, кристаллическая ясность. Она была больше не Анной. Она была «материалом». Глиной. Её вырвали с корнем из старой почвы и бросили на стол ваятеля, который собирался размять её, выбросить всё лишнее и придать новую, ужасающую форму.

Она подошла к столу, взяла планшет. Коснулась папки «1949—1960. Детство. Ленинград». Открыла. Первым файлом была оцифрованная чёрно-белая фотография. Девочка лет трёх, с серьёзным, не по-детскому сосредоточенным лицом, стоит у чугунной решётки Летнего сада. Широкополая шляпка, пальтишко с заплаткой на локте. Глаза — те же самые. Тёмные, испытующие. Глаза Евы Орловой.

Анна прикоснулась пальцем к экрану, к лицу девочки. «Это теперь ты, — прошептала она мысленно. — Твои воспоминания. Твои холодные зимы в коммуналке. Твой голод. Твой страх. Они станут моими».

В этот момент в дверь постучали. Тихо, но властно. Поставленный на стол ужин. Первая пища в её новой роли. Она была ещё собой, но процесс уже начался. Лабиринт принял её внутрь. И выход из него, она чувствовала, был только один — вперёд, к центру, навстречу той, в кого ей предстояло превратиться.

Она пролистала дальше. Десятки, сотни снимков. Девочка у школьной доски с мелом в руках. Юная студентка в очереди за книгами в Ленинской библиотеке, лицо озарено внутренней уверенностью. Молодая женщина в дешёвом костюме на фоне первых кооперативных ларьков — взгляд уже жёсткий, оценивающий.

Анна погружалась в этот поток, пытаясь уловить суть. И вдруг — резкий, почти физический щелчок перехода. Фотографии сменились видео. Но это были не домашние записи. Это был медиа-контент. Снято профессионально, в студийном свете.

На экране была Ева Орлова. Но не та, которую она только что видела. Не иссохшая хищная птица в халате.

Эта женщина сидела в кресло в просторном, минималистичном кабинете. Волосы её — всё те же густые, седые — были уложены в идеальную, строгую волну. Лицо. Вот что заставило Анну замереть. На лице были морщины — у глаз, у рта. Но они выглядели не как следы упадка, а как знаки опыта, высеченные на камне. Кожа была подтянутой, сияющей в мягком свете софитов. Ей можно было дать пятьдесят, от силы пятьдесят пять. Она излучала не здоровье, а непоколебимую силу. Это был образ. Отточенный, выверенный до мельчайшей детали. Икона.

Голос с видео был тем же — низким, властным, — но звучал ровнее, без той подспудной хрипотцы усталости.

«… а потому эффективность — это не производная от ресурсов, а производная от воли. Вы либо имеете волю к победе, либо становитесь ресурсом для тех, у кого она есть…»

Анна откинулась назад, охваченная внезапным озарением. Она щёлкнула назад, сравнивая. Реальная Ева в кресле. Идеальная Ева на экране. Разница была не в возрасте, даже не в здоровье. Разница была между плотью и легендой. Между человеком и брендом.

Её задача обрела чудовищно ясные очертания. Ей не нужно было становиться дряхлой, умирающей старухой. Ей предстояло воплотить в жизнь миф. Ту самую «Еву Орлову», которую боялись и уважали в деловых сводках, которую вспоминали журналисты, которую боготворили аналитики. Ту, что застыла во времени в зените своей власти и влияния. Эту версию можно было сконструировать. С помощью грима, света, манеры носить костюм, взгляда. Но для этого нужно было понять саму суть этой легенды. Что за сила заставляла людей верить, что эта женщина не стареет? Что она — сила природы?

В этот момент в дверь постучали. Тихо, но властно. На пороге стоял тот же молодой человек с подносом. На нём — крышка, салфетка, стакан воды. Всегда одна и та же еда? Часть режима?

Но Анна почти не заметила его. Её взгляд был прикован к планшету, где замерла в паузе та самая, идеальная Ева. Она уже знала ответ на свой вопрос «как?». Путём тотальной, фанатичной работы. Она должна была выучить не просто биографию. Она должна была выучить этот взгляд. Этот свет на коже. Эту ауру непобедимости.

Молодой человек вышел. Щелчок замка прозвучал уже не как приговор, а как стартовый пистолет. Она взяла ложку, не отрывая глаз от экрана, и начала есть безвкусную, полезную пищу. Её мысли работали с холодной, новой скоростью. «Они купили не меня. Они купили мои двадцать восемь лет, мою пластичность. Чтобы я сыграла пятьдесят. Чтобы я стала призраком, который страшнее живого человека. Чтобы я продолжила легенду».

И впервые за весь день, нет — за много месяцев, в глубине души, под всеми слоями страха и отчаяния, что-то шевельнулось. Не радость. Нет. Вызов. Чудовищный, немыслимый. Но вызов. Она, Анна-никто, должна была стать этим. Искрой в её взгляде, отражённой от экрана, было уже не отчаяние. Это была первая, едва уловимая искра азарта.

Лабиринт был не просто местом заточения. Он был сценой. И ей только что показали образ той, кого ей предстояло сыграть. Игра началась.

Глава 3: Урок первый: Голос Власти

В шесть утра в комнате мягко, но неотвратимо зажегся свет, имитирующий рассвет. Ни звонка, ни голоса. Просто свет, от которого было невозможно спать дальше. Режим.

За завтраком — овсянка без соли, яичный белок, половинка грейпфрута — к Анне пришла первая «наставница». Представилась просто: Галина Сергеевна. Женщина лет шестидесяти, с идеальной осанкой и глазами цвета стального свинца. Бывшая диктор центрального телевидения, как позже выяснилось. Голос у неё был бархатным, но в нём чувствовалась сталь арматуры.

— Сегодня мы начинаем с фундамента, — объявила она, усадив Анну перед большим экраном в новой, похожей на студию комнате. — С того, что идентифицирует человека быстрее, чем лицо. С голоса. Ваша задача — не подражать. Ваша задача — присвоить.

На экране запустили запись. Ева Орлова на совете директоров холдинга «Орловский концерн». Не публичное выступление, а внутреннее, жёсткое совещание. Анна замерла.

Это был другой голос. Не тот, что звучал в медиа-роликах. Здесь не было намёка на телевизионную благозвучность. Он был сухим, как щебень, низким, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, которую Анна теперь понимала — след болезни, но здесь она звучала как признак предельной усталости от чужой глупости. Орлова говорила негромко, почти монотонно, но каждое слово било, как молоток по гвоздю.

— …вы предоставили не отчёт, а литературное эссе о своих сомнениях. Меня не интересуют ваши сомнения. Меня интересуют цифры и алгоритмы их исправления. Следующий «шедевр» будет основанием для вашего увольнения. Без выходного пособия. Вопросы?

В кадре мужчина лет пятидесяти, вице-президент, побледнел и беззвучно качнул головой.

— Этот голос, — сказала Галина Сергеевна, ставя запись на паузу, — строится на трёх китах. Изнанка воздушности. Прессинг паузами. Абсолютная конечность интонации. Сейчас объясню.

Урок оказался пыткой. Сначала — физиология. Дыхание. «Голос рождается не в горле, а в диафрагме. Вы дышите как испуганная птичка. Дышите животом. Ощутите, как воздух наполняет вас, как шар». Анна лежала на полу, а Галина Сергеевна клала ей на живот увесистый том энциклопедии. «Поднимите его звуком. Не криком. Звуком».

Потом — артикуляция. Скороговорки, но не быстрые, а нарочито медленные, где нужно было чётко, без единой хрипотцы, выстукать каждый согласный, будто отчеканивая монету. «Не „про-с-то“, а „про-ссс-то“. Кончик языка к альвеолам. Создавайте сопротивление. Звук должен быть плотным, весомым».

И, наконец, самое сложное — интонационный рисунок. Они разбирали фразы по секундам.

— Слушайте, — говорила Галина Сергеевна. — «Меня не интересуют ваши сомнения». Обратите внимание: тон на слове «меня» чуть ниже среднего. Это — позиция силы. Она уже занята. Дальше — небольшой подъём на «не интересуют», но это не вопрос, это констатация. И финал — «ваши сомнения» — произносится с лёгким, презрительным снижением. Как будто вы ставите точку на чём-то ничтожном. Попробуйте.

Анна пыталась. Сначала выходило карикатурно. Злобная старуха из сказки.

— Вы играете злость, — холодно констатировала Галина Сергеевна. — Ева Викторовна не злится. Она констатирует несоответствие стандарту. В её тоне нет эмоции. Есть оценка. И эта оценка — приговор. Ещё раз.

Час за часом. Горло саднило, диафрагма болела от непривычного напряжения. Они отрабатывали одну только эту фразу. Сто раз. Двести. Анна ловила себя на том, что начинает ненавидеть этот голос. Ненавидеть его безапелляционность, его способность уничтожать на расстоянии.

После пяти часов работы Галина Сергеевна объявила:

— Теперь — проверка. Включим запись для принципала.

В углу комнаты зажёгся небольшой индикатор. Значит, Ева наблюдает в реальном времени. Ледяной комок снова сжался под рёбрами у Анны.

— Начинайте, — приказала Галина Сергеевна.

Анна сделала глубокий, диафрагменный вдох, как её учили. Представила не злость, а… холодную, кристаллическую ясность. Ощутила себя не в студии, а во главе стола, за которым сидят вице-президенты, от которых зависит судьба тысяч людей. Она открыла рот.

— Меня не интересуют ваши сомнения.

Звук вышел лучше. Тверже. Но в нём всё ещё была театральность. Отзвук попытки «сыграть».

Наступила пауза. Потом из динамика раздался тот самый, живой, хрипловатый голос. Голос оригинала.

— Вы звучите как горничная, — сказала Ева Орлова без всякой злобы, с отстранённым интересом патологоанатома, — которая изображает королеву. В вашем тоне — вопрос. Скрытый, но он есть. «Правда ли я так думаю? Достойна ли я так говорить?» Это слабость. Королева не изображает. Она — есть. Её слова — это и есть реальность. Вы утверждаете не факт. Вы создаёте его. Попробуйте снова. И выбросьте из головы «горничную».

Связь прервалась. Анна стояла, чувствуя жгучий стыд, смешанный с яростью. Её сравнили с горничной. Унизили тоньше и болезненнее, чем любым криком.

Галина Сергеевна молча смотрела на неё.

— Что я делаю не так? — с вызовом спросила Анна, и её собственный, жалкий голос прозвучал для неё самой предательски.

— Вы не верите, — просто ответила наставница. — Вы пытаетесь технически воспроизвести звук. Но голос Евы Викторовны — это не звук. Это проявление воли. Вы должны не воспроизвести, а излучать. Излучать уверенность, которая не допускает даже мысли о возражении. Завтра начнём с медитаций. Вам нужно найти внутри ту точку, из которой рождается такая правота. Точку абсолютного нуля, где нет страха.

Весь остаток дня Анна была в отключке. Она повторяла фразу про себя, шёпотом, пытаясь поймать это ощущение «излучения». Не получалось. В голове звучало: «горничная, горничная, горничная».

Перед сном, уже в своей капсуле, она встала перед затемнённым экраном, который превратился в зеркало в темноте. Видела своё бледное, уставшее лицо. И сказала в пустоту, глядя себе в глаза, пытаясь выжать из себя хоть каплю той силы:

— Меня… не интересуют ваши сомнения.

Звук упал на пол, разбился о тишину. Фальшиво. Слабо.

Она сжала кулаки. Не отчаяние подступало теперь. Злость. Чистая, концентрированная. Злость на себя, на эту систему, на старуху, которая смела её назвать горничной. И в этой злости, внезапно, родился новый оттенок. Почти что-то знакомое.

Она снова посмотрела в своё отражение. И сказала, уже не пытаясь «сделать» голос Орловой. Она просто выпустила наружу эту злость, облекла её в холод, в безапелляционность:

— Меня. Не интересуют. Ваши сомнения.

На этот раз звук лёг в комнату иначе. Тяжелее. Твёрже. Без вопросительной задней мысли. Он всё ещё не был голосом Евы. Но он уже не был голосом Анны-горничной. Это был голос кого-то другого. Кого-то, кто только что решил, что с него хватит.

Индикатор наблюдения в углу не горел. Но Анна вдруг почувствовала — а что, если наблюдают всегда? Что, если это и был тест? Не на подражание, а на способность найти внутри себя эту тёмную, упругую силу?

Она ложилась спать с новым, тревожным ощущением. Урок сегодня был не про голос. Он был про насилие. Насилие над её природой, над её мягкостью, над её сомнениями. И она, к своему ужасу, поняла, что первая схватка с этим насилием… доставила ей странное, извращённое удовлетворение. Как будто она прикоснулась к источнику той чёрной энергии, что питала легенду об Орловой. И источник этот обжёг её, но и притягивал.

Глава 4: Физическое соответствие

Сон, когда он наконец пришёл, был беспокойным и наполненным звуками: стук метронома сливался со скрипом её собственных суставов и эхом голоса Евы: «…горничная… горничная…». Анна проснулась за минуту до имитации рассвета, в холодном поту, с ощущением, что её тело больше ей не принадлежит. Оно было инструментом, который плохо настроен, и за настройку теперь брались другие.

После завтрака её не повели в студию к Галине Сергеевне. Вместо этого появился Марк Волков, бесстрастный, как всегда.

— Сегодня начинается программа физической коррекции, — объявил он, не глядя ей в глаза, изучая планшет. — Вы прошли первичный цифровой анализ соответствия. Расхождения минимальны, но критичны для подсознательного восприятия. Сначала — консультация и подготовка. За вами придут.

Её провели в другую часть подземного комплекса, похожую на клинику премиум-класса: белые стены, матовый свет, бесшумные двери. В кабинете ждал человек, представившийся доктором Артуром. Лет сорока пяти, с мягкими, почти женственными руками и внимательным, лишённым всякой эмпатии взглядом хирурга-вивисектора.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал он, и его голос был таким же стерильным, как окружающая обстановка. — Мы не будем менять вас. Мы будем… корректировать акценты. Для камеры, для определённого ракурса. Для узнаваемости.

На экране возникло 3D-изображение её лица. Рядом — лицо Евы Орловой с того самого «канонического» фотосеанса. Линии, сетки, стрелки. Доктор Артур щёлкнул указкой.

— Основные точки. Скуловая дуга. У вас она немного мягче, округлее. У Евы Викторовны — острее, выступает сильнее. Это создаёт характерную игру света и тени, «строгость» профиля. Мы добавим объём с помощью инъекций стабильного филлера на основе поликапролактона. Он создаст каркас. Процедура малоинвазивна, реабилитация — несколько дней лёгкого отёка.

— А это… навсегда? — Анна с трудом выдавила вопрос.

— Эффект держится от года до полутора. Этого достаточно, — ответил он, не уточняя, «достаточно» для чего. Для проекта? Для её жизни после?

— Далее — глазная щель. У вас разрез чуть более округлый. У Евы Викторовны — миндалевидный, с лёгким, едва уловимым наклоном внешнего уголка вниз. Это не «опущенные веки», это — взгляд исподлобья, даже когда она смотрит прямо. Достигается минимальной кантопексией. Процедура занимает около часа под местной анестезией. Реабилитация — две недели. Первые дни — отёк, синяки, нельзя напрягать глаза, наклоняться, подвергать зону воздействия высоким температурам или механическому воздействию. Категорически исключена любая физическая активность, ведущая к потоотделению и повышению давления. Понятно?

Он посмотрел на неё поверх очков. Анна кивнула. Мысль о двух неделях в бездействии, с лицом, которое будет меняться без её участия, пугала почти так же, как сама операция.

— План таков: сегодня — коррекция скул. Через неделю, когда первичный отёк спадёт, — работа с глазами. В период восстановления — теория, аудио-уроки, изучение архива. После полного заживления — интенсивный физический и пластический тренинг. Вы по-прежнему будете собой. Просто… оптимизированной версией.

«Оптимизированной версией». Словно она — устаревшее программное обеспечение. Её не спрашивали согласия. Её вели.

В процедурной пахло антисептиком и страхом. Когда игла с гелем вошла под кожу скулы, Анна не почувствовала сильной боли, только давление, тупое и глубокое. Но слёзы выступили на глазах сами собой. Это были не слёзы от боли, а от абсолютной беспомощности. От ощущения, что её лепят, как глину. Доктор Артур работал молча, изредка отдавая тихие указания ассистентке. Его пальцы на её лице были тёплыми, но безжизненными.

После процедуры её отвели не в спортзал, а в небольшой класс. Там за столом сидела новая женщина — Катерина, историк-архивист, как она представилась. Хрупкая, с умными глазами за толстыми стёклами.

— Пока ваше тело адаптируется, мы займёмся памятью, — сказала она. — Не вашей. Её.

На экране пошли фотографии, документы, выписки. Но не сухие факты. Катерина оживляла их. «Видите эту дачу на Карельском перешейке? Ей было семь. Там она впервые поняла, что такое собственность. Соседский мальчик сломал её самодельный лук. Она не плакала. Она просчитала, из чего был сделан лук (ветка яблони, бечёвка от сахарного кулёчка), нашла стоимость замены и вручила его родителям счёт, приложив обломки. Детская жестокость? Нет. Раннее проявление системного мышления».

Анна слушала, и история Евы переставала быть набором дат. Она становилась логической цепочкой, где каждое событие — причина следующего. Голодное студенчество — причина безжалостности в бизнесе. Предательство первого партнёра — причина тотального недоверия. Это было страшнее, чем просто заучивать факты. Это было понимать мотивацию. Видеть мир её глазами. И с каждым часом эти глаза — эти будущие, миндалевидные глаза — казались всё менее чужими.

Через три дня, когда отёк на скулах немного спал, её всё же привели в спортзал. Но не для динамики. Иван, тренер с телом гимнаста, заявил:

— Сегодня — статика. Основа. Вы не будете двигаться. Вы будете держать.

Он заставлял её часами стоять у стены, касаясь её затылком, лопатками, ягодицами и пятками. «Позвоночник — стальной прут. Лёгкие раскрыты. Шея — продолжение позвоночника, макушка тянется к потолку». Потом — сидеть на стуле с прямой спиной, положив на голову лёгкую пластиковую чашу, которую нельзя было уронить. Упражнения были изматывающими своей монотонностью и необходимостью постоянного контроля. Мышцы горели от неподвижного напряжения.

— Ева Викторовна никогда не занималась «спортом», — пояснял Иван. — Но её осанка была безупречна. Это вопрос не мышц, а воли. Вы должны подчинить тело разуму. Заставить его забыть о привычной, ссутуленной позе выживальщицы.

Анна ловила себя на том, что даже в своей капсуле, читая досье, она теперь автоматически выпрямляла спину. Тело начинало запоминать.

Наконец настал день операции на глазах. Это было утром. Перед процедурой доктор Артур ещё раз холодно и чётко перечислил все ограничения. «Сон на спине. Холодные компрессы. Никаких наклонов. Никаких нагрузок. Абсолютный покой для лица».

Процедура под местной анестезией была самой страшной. Она была в сознании. Слышала тихий разговор врачей, щелчки инструментов. Видела, как над её лицом склоняются тени. Ощущала прикосновения, натяжение кожи, но не боль. Абсолютная потеря контроля. Она думала о том, что эти руки меняют не просто разрез глаз. Они меняют её взгляд на мир. Буквально.

После операции первые сутки были туманом. Лёгкая болезненность, отёк, ощущение тяжести век. Ей приносили еду, которую не нужно было жевать интенсивно. Всё остальное время она лежала в полумраке, слушая через наушники записи голоса Евы — не её гневные тирады, а спокойные, аналитические интервью. Голос тек в её сознание, заполняя пустоту страха и беспомощности.

Через два дня, когда синяки пожелтели, а отёк стал спадать, к ней пришёл Лев, гримёр. Он принёс с собой огромный кейс.

— Я не буду вас трогать, — сказал он. — Но вы должны видеть вектор.

Он установил перед ней зеркало и начал работать… на специальном манекене-голове, чьи черты он предварительно подкорректировал пластилином, чтобы они напоминали её новые, не отёкшие контуры. Анна, соблюдая покой, наблюдала, как на нейтральном лице возникают те самые тени, те самые стрелки, те самые «мимические» морщины. Он объяснял каждое движение: «Эта складка — не от возраста. Она от привычки слегка сводить брови, концентрируясь. Её нужно не нарисовать, а предположить светом. Вот так».

Это был гипнотический процесс. Видеть, как из ничего рождается характер, сила, история. Её собственное опухшее, сине-жёлтое лицо в зеркале казалось теперь не уродливым, а заготовкой. Сырым мрамором, в котором уже угадывался контур будущей скульптуры.

Через десять дней, когда швы сняли, а отёк почти сошёл, она впервые полноценно взглянула на себя. И замерла.

В зеркале смотрели её глаза. Зелёные, как и раньше. Но их форма… Она изменилась кардинально. Внешние уголки были чуть опущены, создавая то самое выражение усталой, вечной оценки. «Взгляд исподлобья». Даже когда она смотрела прямо. Это придавало лицу незнакомое, холодное выражение. Скулы, теперь чёткие и высокие, завершали образ. Это было лицо другой женщины. Более строгой. Более уставшей от мира. Более… значительной.

Она медленно, будто боясь спугнуть, попыталась улыбнуться. Улыбка получилась странной, искажённой новой геометрией глаз — не открытой, а чуть кривой, скептической. Улыбка, которая ставит под сомнение то, чему улыбается.

В этот момент без предупреждения зажёгся индикатор наблюдения. В зеркале, в собственном отражении, она увидела в углу комнаты крошечную красную точку. Камера. За ней наблюдали.

— Подойдите ближе к зеркалу, — раздался из динамика голос Евы. Он звучал слабее, чем в прошлый раз, но от этого не менее властно.

Анна повиновалась. Она смотрела в глаза своему новому отражению и в то же время — в объектив камеры, чувствуя, как две реальности накладываются друг на друга.

Долгая пауза. Она слышала на том конце ровное, чуть хриплое дыхание.

— Лучше, — наконец произнесла Ева. — Теперь в них есть вопрос. Но не ваш. Мой. Продолжайте.

Связь прервалась. Анна осталась стоять перед зеркалом. Она поняла, что «лучше» — это не комплимент. Это констатация прогресса материала. Но в её новых, чужих глазах, действительно, теперь жил чужой вопрос. Вопрос той, чью роль ей предстояло играть. И первый, самый страшный шаг был сделан: её собственное лицо перестало быть ей опорой. Оно стало первой успешно сыгранной ролью. Ролью новой, оптимизированной Анны, готовой исчезнуть окончательно.

Глава 5: Прошлое как роль

Мир Анны теперь был поделён на «до» и «после». «До» — это её собственная биография, скудная и плоская, как степной пейзаж: школа, институт, бесконечные кастинги, съёмные углы. «После» — это сложный, многослойный рельеф чужой жизни, который она должна была не просто выучить, а освоить, как альпинист — горный хребет.

Катерина, архивистка, стала её проводником в этот лабиринт прошлого. Их занятия теперь проходили в специальной «библиотеке» — комнате с панорамными экранами, где можно было вызывать любой документ, фото или видео одним касанием.

— Сегодня 1974 год, — объявила Катерина. На экранах всплыли пожелтевшие фотографии Ленинграда, пахнущие, как казалось Анне, пылью книг и дефицитным кофе. — Еве Викторовне двадцать пять. Она — младший научный сотрудник в НИИ материаловедения. Зарплата — 120 рублей. Живёт в коммуналке на Петроградской, в комнате 14 метров, которую получила после смерти родителей.

На экране появилась чёрно-белая фотография: молодая Ева в очках с толстыми линзами, в простеньком платье, стоит у микроскопа. Её лицо сосредоточено, но в уголках губ — не улыбка, а что-то вроде лёгкого, скептического изгиба. Она не просто смотрела в окуляр. Она что-то высчитывала.

— Что она исследует? — спросила Анна.

— Свойства тонкоплёночных покрытий для военной электроники, — ответила Катерина. — Скучно? Для большинства — да. Для неё — нет. Это был идеальный полигон. Мир, подчинённый строгим законам, где результат зависел не от блата или связей, а от точности ума и чистоты эксперимента. Это сформировало её мышление. Мир — это система. Люди — элементы системы со своими коэффициентами полезного действия и трения.

Анна смотрела на ту девушку. Она сама в двадцать пять бегала по кастингам с фотографиями, полная наивных надежд. А эта — уже выстраивала в голове модели вселенной. Имён у неё не было. Только «Ева Викторовна». Обращение на «вы». Она перестала быть человеком для Анны. Она стала кейсом.

Но Катерина не давала ей оставаться в холодной аналитике.

— Теперь включите воображение, — сказала она, переключая экран. Появился план коммунальной квартиры. — Вот её комната. Холодно. Из окна дует. Соседка тётка Маша, вечно пьяная, включает на полную громкость «Голубой огонёк». Ева Викторовна пытается читать научный журнал на английском, который достала через знакомого библиографа. Она слышит каждый смех за стеной, каждый звон рюмок. Что она чувствует?

Анна замолчала. Она вспомнила свою комнату, стук дождя по жести, трещину на потолке. Стыдливую бедность. Но в её случае было отчаяние. А тут…

— Злость, — предположила она. — Беспомощность.

— Нет, — поправила Катерина. — Презрение. Не к тётке Маше. К системе, которая позволяет таланту гнить в четырнадцати метрах под аккомпанемент похабных анекдотов. И решимость. Это ключевое. Каждая такая ночь оттачивала её решимость выбраться. Любой ценой. Запомните это ощущение. Запах старого паркета, махорки и зависти. Оно — фундамент.

Они перематывали годы. 1980-е. Перестройка. На экране — Ева в первой кооперативной пекарне, потом — в цехе, где шьют джинсы. Её лицо теряет научную отрешённость, в глазах появляется азарт охотника. Катерина комментировала:

— Она увидела трещину в системе. И полезла в неё не за деньгами сначала. За возможностью. Возможностью принимать решения. Влиять. Создавать. Ей было неважно, что создавать: микрочипы или булочки. Важен был процесс контроля. Поездка в Швецию в 1988-м… найдите отчёт.

Анна пальцем нашла файл в воздушном интерфейсе. Это были не официальные отчёты, а её личные заметки, отсканированные каракули в блокноте: «КПД шведского менеджмента на 40% выше при равных мощностях. Почему? Не техника. Доверие. Снижение транзакционных издержек. У них это в культуре. У нас культура доносительства. Значит, нужно систему строить на страхе. Страх — менее эффективный мотиватор, чем доверие, но более предсказуемый и быстрый в построении».