Бесплатный фрагмент - Процедура

Часть I. Начало начал

Глава 1. Управляющий

Девушка молча села за стол. Достала из кармана телефон и положила его перед собой. Пригладила волосы, поправила ворот чернильно-синей водолазки, одернула джинсовую юбку. Её тонкие губы дрожали. Тёмные. Слева, по самому краю — родинка. Худощавые руки с белеющими костяшками замерли над поверхностью стола словно птицы, запечатлённые в полёте уличным фотографом.

Пора… Нужно было взять себя в руки и сделать то, что должна.

Лиля взяла в руки телефон, сняла блокировку. Нашла на экране ярлык диктофона и ткнула в него онемевшим пальцем. Запись пошла, но она всё не могла начать говорить. Её карие глаза смотрели на экран телефона не моргая. Как начать, если слова скомкались и застряли в горле колкой ватой?

С улицы послышался грохот. Мусорщик вернул тяжёлый металлический контейнер на место, предварительно выпотрошив без остатка. Где-то рядом заплакал чей-то ребёнок в коляске в ужасе требуя внимания своего главного взрослого. Мать взяла малыша на руки и успокоила его. Лиля этого не видела, но она чувствовала кожей через бетонную стену, заросли сухих кустов и кубометры солнечно-пыльного воздуха эту восстановленную связь между младенцем и его ВСЕМ — его матерью.

Слезы покатились у Лили из глаз. Оцепенение спало. Чувства всколыхнулись в груди, поднявшись со дна опустевшего сердца. Слова… Их не нужно было искать — их и так было слишком много.

Девушка запустила запись заново и начала говорить:

«Нас было четверо. Девушек, которые смущённо переоделись в сорочки… Младшей недавно исполнилось девятнадцать. Несмотря на возраст, она тоже была готова на эту процедуру…»

— Что ты делаешь? — спросил Игорь, войдя в комнату.

Она не слышала, как он вошёл, и была уверена, что кроме неё никого нет дома. В сущности, его появление не меняло ничего. Лиля окинула его внимательным взглядом, как в последний раз: лицо осунулось, острый нос казался ещё острее. Тёмные глаза — бусинки, как у ёжика-игрушки, которую ей подарила мама. Давным-давно. В детстве. Когда не было никаких проблем. Не было ещё этого всего.

Лиля смотрела на него и не могла понять — как она смогла его полюбить? За что?

В памяти всплыл день их знакомства.

***

Старуха медленно шла к пешеходному переходу. Пошатываясь из стороны в сторону, чуть заваливаясь назад. Её подбородок дрожал вместе с мясистой бородавкой. Тёмные блестящие глаза с прищуром оглядели голые без листвы деревья — голуби, как обычно, поджидали её на обглоданных холодом чёрных ветвях. Она криво улыбнулась — губы не слушались, и натянутая улыбка больше походила на усмешку. Визгливо крикнула: «Гули-гули». Выудила из своего выцветшего пальто увесистый пакет с пшеном, запустила в него жилистую, изуродованную артритом руку… И ярко-жёлтые зёрна рассыпались по проезжей части, как осыпавшиеся жёлтые огоньки мимозы. Россыпью по истёртой белой краске пешеходного перехода, канареечно-желтыми огоньками по выбоинам разкособоченной за зиму дороги.

Птицы слетели с деревьев и крыш близлежащих домов на асфальт пушистым ворохом. Громко курлыкая, яростно махая крыльями в попытках друг друга опередить. Глухое шуршание шин по асфальту принесло первый автомобиль. Те, кто не успел к жёлто-солнечному обеду — был слишком слаб и не смог опередить других или просто по иронии случая находился дальше в тот момент, когда старуха рассыпала по асфальту жёлтое пшено… Те из последних сил забуксовали в воздухе. Повисли над дорогой, покачиваясь на пронизывающем ветру. Более быстрые или менее удачливые птицы отскочили как шарики для пинг-понга от пыльного капота автомобиля. Самые первые — сильные, смелые… Лопнули под колёсами машин как переспелый крыжовник. Шины безжалостно раскатали по асфальту их внутренности вперемешку с костями, перьями и пухом.

Старуха криво улыбнулась, убрала пустой пакет в карман и пошла в сторону вино-водочного магазина.

Лиля судорожно сглотнула, пытаясь унять тошноту.

Мимо неё по пешеходному переходу продолжали проноситься автомобили. Истирая в прах плоть и кровь птиц, которые ещё недавно могли взмыть ввысь, кружить на фоне рваных облаков и радостно гадить с деревьев на головы случайных прохожих.

Она с детства терпеть не могла птиц. С того момента, как её кот, однажды, солнечным весенним утром разорвал на кровавые куски голубя на их балконе. Она как сейчас видела этот пух, летающий по воздуху, переполненному до краёв тошнотворно-жёлтым солнцем. Эту ягодно-мерзкую жижу в белых перьях…

Она ненавидела птиц. Они напоминали ей о быстротечности времени, неминуемости гибели. О том, что прекрасное существо, способное на полёт может за секунду превратиться в мясо.

Сколькие жизни оказались сломаны потому, что кто-то рассыпал пшено? Выложил приманку там, где неминуема гибель? Заставил верить в то, чего достичь невозможно? Или в то, чего просто нет?

Лиля закрыла крышкой объектив, аккуратно скрутила его с фотоаппарата и бережно положила вместе с камерой в чехол. Стараясь справиться с все более настойчивой тошнотой, убрала технику в кожаный рюкзак. И пошла вперёд по этому злосчастному переходному переходу, обходя почерневшие густые пятна — всё, что осталось от ещё недавно живых птиц.

Перейдя дорогу, она остановилась. Вот эта аллея, которую она хотела отснять с противоположной стороны дороги. И что здесь такого, что стоило запечатлеть на фото? Капли растаявшего снега сползали с голых черных ветвей деревьев крупными каплями. Проталины — переполнены собачьим дерьмом, под ногами месиво из грязи, кусков льда и воды.

Неожиданно телефон жалобно запиликал. Еле удерживая на одном плече увесистый рюкзак, Лиля выудила его из кармана куртки. На экране сообщение: «ТЫ ГДЕ?!»

— Вот чёрт! — она ругнулась в голос.

— Однозначно! — поддержал её незнакомый прохожий, смачно вляпавшийся в коричневую мину.

— Как же я могла забыть?! — сокрушалась Лиля, набирая номер подруги. Чётко осознавая, что этот день, как и все предыдущие начался совсем не так, как ей хотелось.

— Ну, куда ты провалилась? — выпалила Настя вместо «Привет».

— Чуток снимала…

— Опять?! Я тебя что, зря устроила?! Приезжай быстрее в офис, бери форму и бегом в ТЦ!

— Всё, еду! Извини! — Лиля положила трубку.

В белой шапочке повара, красном переднике с эмблемой мясокомбината, обтянутая тонкой розовой тканью коротенького трикотажного платья с глубоким декольте она чувствовала себя порно-колбасой. Сгорая от стыда под взглядами проходивших мимо покупателей, она твердила себе: «Плевать на них! Я никогда их больше не увижу! Я их больше не увижу никогда!»

Как же ей осточертело изо дня в день тараторить всем: «Приглашаем вас на дегустацию колбасных изделий мясокомбината „Мяснов“! Сегодня вашему вниманию представлена колбаса ветчинная с паприкой. Вкус натуральных специй, без сои и ГМО. Подходите, пробуйте, оцените вкус новинки от мясокомбината „Мяснов“! Продукция „Мяснов“ — это непревзойденный вкус и традиции, проверенные временем». Но, это было нужно. Просто необходимо. Ведь быть промоутером в этом рекламном агентстве — большая удача. Там периодически искали новых фотографов — свежую кровь. Талантливых молодых девчонок и парней, готовых день и ночь пахать ради классных снимков. Единственное требование — шикарное портфолио, над чем она и работала в перерывах между раздачей колбасных изделий.

Когда голос охрип, а в глазах уже рябило от канапе с колбасой, её окликнул слащавый мужской голос:

— Какая колбаска! Дашь телефончик?

— Идите к… — вспыхнула Лиля и сразу осеклась. За грубость с покупателями её быстренько могли уволить.

— Это тоже заученная речь промоутера?! — спросил мужчина с жирным лицом, покрытым испариной, подходящий к столику с канапе.

— Нет… — Лиля понизила голос. — Я вас прошу, уйдите, пожалуйста. Мне и без вас тут… — Она сделала паузу, подбирая слова, и добавила чуть позже: — Не очень.

— Пренепременно. Жаль, что вы не оценили моего юмора. Вы и правда — вкусная колбаска!

— Это — костюм ветчины. — Лиля насупилась, стараясь не смотреть ему в лицо.

— Ах, вот как! Пардон мадам.

— Мадмуазель! — опять поправила его девушка.

— Ой, извините, извините! — Он рассмеялся. — Дашь телефончик? А то я не уйду.

— Нет. — Лиля опустила глаза, готовая провалиться на месте.

— Тогда я напишу жалобу за хамство. Где тут управляющий?

К ним подошёл незнакомый парень и выпалил:

— Я за него. Что, дядя, к нашим сотрудникам ласты клеишь?

— Что?! Да вы… — Потный мужчина не успел договорить. Парень подошёл к нему вплотную со спины и аккуратно заломал ему руку за спину — так, чтобы никто из окружающих не заметил.

— Шёл бы ты отсюда по-быстрому, пока я ментов не вызвал, — угрожающе проговорил парень, отпуская ему руку. — Договорились?

— Да пошёл ты! — бросил мужчина и смылся из поля зрения, потряхивая руку.

— Не стоило заламывать человеку руки, — недовольно буркнула Лиля, — он просто хотел познакомиться.

— Стоило. Я вижу, когда человек не понимает по-нормальному.

— Он теперь пойдет нажалуется на меня.

— Не пойдёт.

— Я останусь без работы. — Лиля начала хлюпать носом, стараясь не смотреть парню в лицо, чтобы он не видел её слёз.

— Я тебе говорю, что он никуда не пойдёт. Он трус. Я же вижу…

— Ты вообще кто такой? Я видела управляющего…

— Я из строительного зашёл на обед чего-нибудь перехватить, — смущённо ответил парень, будто ему было стыдно работать в строительном. Ну или это была не та работа, которой можно похвастаться перед симпатичной девушкой. — Не плачь, пожалуйста. Давай сегодня сходим куда-нибудь. Куда хочешь? В кино, боулинг?

— Да отстань ты от меня! — Лиля вытерла нос ребром ладони.

— Я от тебя не отстану. Скажи, куда хочешь и пойдём.

Лиля посмотрела на парня и залилась краской. Ей становилось неловко от его взгляда — прямого и бескомпромиссного. Тёмные глаза смущали. Странная стрижка с пробором — как из голливудских фильмов. Тщательно выглаженная рубашка, брюки…

— Ты не мечтал стать гангстером? — спросила Лиля и сразу пожалела об этом. Он был не похож на того, кто понимает шутки. А ещё… Ей ужасно не хотелось его обижать. — Хорошо, встретимся, — выпалила девушка, не дав ему ответить на её глупый вопрос. — Я люблю оперу, балет… Можем сходить сегодня, если достанешь билеты. — Она была уверена, что поставила ему неразрешимую задачу.

— Отлично, вызов принят. Где, во сколько?

— Но ты же ещё не купил билеты…

— Это мои проблемы.

— Ладно. В полседьмого у Михайловского.

— Отлично. Продиктуй мне свой номер! — Он достал из кармана мобильник и приготовился записывать.

— Ладно. — Лиля продиктовала ему свой телефон и добавила: — Лиля.

— У тебя на бейдже написано.

— Точно! — Она рассмеялась.

— А это мой, сохрани. — Он набрал её номер и представился: — Игорь.

— Ладно, Игорь. — Лиля устало сбросила звонок и сохранила его телефон.

Этим вечером Лиля неслась домой быстрее, чем обычно. Её захлёстывало странное волнение, похожее на смесь из страха и радости. Город казался прекраснее обычного. Город, на который у неё не было времени, чтобы проникнуться красотой старинной лепнины, горбатых крыш, глухих колодцев старых дворов, переполненных сыростью… До упоения насладиться музыкой его ветров, дождей, приливов и отливов тёмных журчащих каналов — вен, соединяющих улицы и проспекты. У неё не было времени. Оставалось лишь носиться туда-сюда за мечтой, пытаясь не сорваться в пропасть заляпанных копотью заводов пригородов.

В их съёмной (с подругой) квартирке, как всегда, было уютно и тихо. Настя работала, училась, или просто пропадала на бесконечных мероприятиях и свиданиях в погоне за своей мечтой — стать крутым рекламщиком, покоряющим мужчин одним взглядом, идущим по их безвольным телам вверх, к успеху, пронзая их плоть острыми шпильками. Она была из тех, кто безоговорочно верил в себя и не останавливался не перед чем ради цели. Лишь бы был выхлоп.

Лилю иногда пугала циничность и беспринципность подруги. Но, они были вместе с детства и всегда держались друг за друга. Настя была рядом, помогла найти работу и жильё, пока Лилины родители строили из себя обиженных: перестали платить за учёбу, помогать деньгами… Ей еле удалось доучиться и получить пусть и не нужный, но всё-таки диплом. Видите ли их оскорбляли фотоработы дочери. Они считали их пошлыми, а фотосъёмку — недостойным для неё занятием. Как может их дочь снимать подругу в стиле ню и выкладывать эти фото в интернет?! Пусть даже это была студийная съёмка «под заказ» для пополнения портфолио. Лиля до сих пор помнила, как хохотал её отец, услышав, что она устроилась промоутером вместо работы бухгалтером в его фирме.

Лиля достала из шкафа любимое бабушкино платье — для особых случаев. Доставшееся ей по наследству. Приталенное, из синего бархата, с длинными рукавами, вырезом — сердечко и длиной — в пол. Бабушка с детства её учила, пока родители сколачивали свою небольшую крепкую фирму: если театр — то платье, если свидание — то цветы, если любовь — то на всю жизнь. В последнем она не была уверена, но, думала, что это, скорее всего, правда.

Она ещё ни разу не влюблялась. Некоторые мужчины казались ей симпатичными, особо избранные — умными или успешными, но, чтобы в них влюбляться… Такого не случалось. И что-то ей подсказывало, что в этот раз с её новым настойчивым знакомым всё могло сложиться иначе.

— Куда собралась? — спросила у неё подруга — Настя, забежавшая домой переодеться перед очередным свиданием.

— Не важно. — Лиля прижала к себе платье и ушла переодеваться в ванную. Это было впервые, когда ей не хотелось рассказывать ей ни о чём, оставив всё личное себе.

Телефон пиликнул. Лиля прочла сообщение от Игоря: «Ты едешь?»

«Да!» — радостно напечатала Лиля в ответ.

«Ты сейчас где?» — Игорь не унимался.

«Не важно☺» — настрочила Лиля.

«Ты что, дома? Я не буду ждать!» — возмутился Игорь.

«Будешь! Скоро приеду☺».

У театра было пусто. Кроме Игоря — никого. Он прислонился к пожелтевшей от времени облупившейся на ветру колонне. Из-за ворота кожаной куртки выглядывал оранжевый бутон розы — горел ярким маяком в серости промозглого вечера.

— Привет! — крикнул он Лиле и замахал рукой. В ответ она молча кивнула и поспешила к нему.

— Где все? Спектакль отменили? — она растерянно огляделась.

— Нет, сегодня прогон.

— Что?

— Генеральная репетиция перед показом. Обычно прогон днём, но сегодня вечер свободен, поэтому и прогон поставили на вечер. Нам повезло.

— Что будет на прогоне?

— Травиата. Классическая постановка Новосибирского оперного. Приехали к нам на гастроли.

— Здорово! Любимая опера. Воспоминание детства. Ходили на неё с бабушкой. Спасибо! — Лиля улыбнулась, чувствуя, как тает под его пристальным взглядом.

— Не за что. У меня друг здесь работает осветителем. Можно бесплатно пройти на балкон и послушать. Кроме нас там не будет никого. Только ты и я.

— Пошли!

— Кстати, это тебе! — Он вытащил из-за пазухи розу.

Лиля смущённо улыбнулась и взяла его под руку.

— Я гибну, как роза! — пела оперная дива арию Травиаты, и Лиля чувствовала, как слёзы катятся у неё по щекам. Она обожала подобные моменты. Невероятный душевный подъём, слёзы очищения… После хотелось бродить по проспекту, сворачивать на маленькие улочки и выхватывать из темноты вдохновение, скрытое повсюду: в покрытой каплями дождя витой решётке, окаймлённой по периметру огоньками вывеске кафе «Счастье», в мокрой грязной слипшейся шерсти кота, греющегося на люке. Промелькнуло в голове: «Почему я не взяла с собой фотоаппарат?»

— Знаешь, я терпеть не могу оперу. Толстая тётка строит из себя влюблённую девушку и воет о любви на сцене… — проговорил Игорь. Лиля удивлённо посмотрела на него, не понимая, к чему он клонит. Его слова не обижали, не задевали её за живое, хотя и казались ей чем-то невероятным, не укладывающимся в голове. — Прости… — Игорь продолжил: — Но, ради тебя я готов это слушать хоть каждый день.

Лиля смотрела прямо в его тёмные, лихорадочно блестящие глаза. И произошло то, чего она всё время боялась. Кровь прилила к лицу, щёки пылали, и скрыть это было невозможно. Его взгляд доводил её до дрожи, прожигая насквозь. Она всегда хотела, чтобы на неё смотрели так. С нестерпимым желанием. От которого становилось неловко. От которого волнение начинало томиться внизу живота и бросало то в жар, то в холод.

Внезапно он наклонился к ней… Оперная дива продолжала петь, а Лиля чувствовала, как жар вместе с дрожью разливаются по телу. Дыхание перехватило — сейчас или никогда!

Она ухватилась за этот поцелуй, впилась в него губами. Хватаясь руками за плечи первого мужчины, которого ей хотелось поцеловать. Невыносимо, до безумия. Впиваясь в его плечи пальцами, острыми длинными ногтями. Прижимая его к себе — как в первый и последний раз. Чувствуя, как он запускает горячие руки ей под платье.

— Я хочу, чтобы ты была моей. Только моей, слышишь? — прошептал Игорь.

— Если это правда, у нас всё будет по-другому, — заявила Лиля, отталкивая его от себя. Её сердце стучало как бешеное и всё плыло перед глазами. Она была уверена — если он сейчас настоит на своём, это будет их последняя встреча. Он не станет относиться к ней всерьёз, она будет чувствовать себя дешёвой шлюхой. Они возненавидят друг друга, расстанутся, но не смогут забыть. Чудо рассыплется как карточный домик. И обещание счастья превратится в яд, отравляющий всю их жизнь, проведённую порознь.

— Прости, не знаю, что на меня нашло. — Он отстранился, покраснел и послушно сел на своё место как пристыженный щенок.

— Всё нормально. Наверное, музыка… — ответила Лиля, поправляя платье и стараясь не смотреть ему в глаза. Зная, что одного взгляда достаточно для крушения с трудом выстроенной логики.

— Нет, это ты, — проговорил он с чувством. — Мы же ещё увидимся?

— Да, — тихо ответила Лиля, отчаянно вглядываясь в сцену. И вдруг её посетила мысль: «А ведь он прав. И правда, странно, когда толстая размалёванная тётка в парике и жутко сидящем на ней платье вещает со сцены о любви». Оперная дива внезапно поблёкла в её глазах, превратившись в муляж. Как и её возлюбленный — молоденький парнишка с подведёнными глазами в белых лосинах. Золотисто-бархатное убранство оперного театра потускнело. Даже переливающаяся хрусталём старинная люстра потеряла прежнее очарование. Не хватало только, чтобы Лилино платье превратилось в халат, а их ложа — в тыкву. Нет, Лиля не была золушкой. Просто теперь её очаровывало другое волшебство — то, что витало в воздухе сладкой пыльцой, оседая на душе волнительным опьяняющим восторгом.

Глава 2. Предложение

Лиля выскочила из метро и неслась к бизнес-центру по тротуару, покрытому мелкой плиткой. В голове стучало: «Только бы не сломать каблук!». За эту зиму она оставляла каблуки между плитками уже три раза. Первый раз — полностью, и ещё два раза — пластиковые шпильки дешевеньких полусапожек с хрустом надломились, застряв в них острым концом.

Девушка посмотрела на часы — до момента икс (времени раздачи рекламной продукции) оставалось четыре минуты. Затем мельком глянула на бизнес-центр. Ещё какие-то двести метров! Плюнув на все условности, она бросилась бежать к заветным прозрачным вращающимся дверям, понимая, что даже супербыстрый шаг ей уже не поможет. Ведь впереди ещё лифт и восемь этажей.

Когда до дверей осталось буквально пару шагов, развивающиеся на ветру волосы зацепись за густо накрашенные ресницы. Лиля принялась их отцеплять правой рукой, не сбавляя шаг. На правом плече — небольшой, но увесистый рюкзачок с фотоаппаратом и фотографиями, распечатанными для портфолио. В левой руке — бумажный пакет с формой для очередной дегустации. Уже почти удалось победить бунтующие пряди и вернуть их в облако тёмных волос, как резкая боль ударила в нос. Рефлекторно прикрыв лицо рукой, Лиля шагнула назад. Потом убрала руку от лица, чтобы увидеть, что же произошло: по тонким пальцам и белой ладони с синими прожилками растекалась кровь — яркая до такой степени, что ей стало дурно от этого бьющего по глазам карминно-красного цвета.

Почему-то вспомнилась идея для фотосессии, маячащая в мозгу уже несколько месяцев. Кроваво-красная длинная шёлковая сорочка на светлой коже. Грудь взволнована. Чуть выше выреза декольте — крупная тёмная родинка. Девушка идёт по проезжей части. Одета, но словно обнажена. Мимо проезжают машины. Водители сигналят, кричат, чтобы она убралась с дороги. Девушка посылает их куда подальше, пренебрежительно машет на них руками. Ветер раздувает волосы, они прилипают к её губам — накрашенным кроваво-красной помадой… Она всех раздражает своей своенравностью, её ненавидят, её хотят. Она переходит дорогу, садится на поребрик. Камера ловит вид сзади — как свет падает на плечи девушки, переливается на пшенично-русых волосах. Беззастенчиво фиксирует, как оттопыривается ткань сорочки, обнажая светлую острую грудь, обходит девушку сбоку, чтобы запечатлеть… Неожиданно растерянный взгляд небесно-голубых глаз — светлых, солнечных как весеннее небо, робко прижатые к груди руки… Невинность и вожделение сходятся в одной точке на пересечении извилистых старинных городских улиц, звеня и сияя в этом по-кукольному изящном теле. Среди снующих туда-сюда прохожих, беззастенчиво раздевающих девушку до конца своими скользкими взглядами, хватающими своими холодными руками её белоснежное тело в своих приземлённых плоских мечтах.

Лиля почувствовала на себе цепкие пальцы чужих холодных рук. Не дающие ей провалиться в пропасть грёз, свалившись прямо у входа в бизнес-центр. И время растянулось, нагло повиснув в пространстве.

Ей совершенно не хотелось возвращаться в реальность из того параллельного пространства, где она только что была. Где можно было быть смелой, желанной, яркой… Быть самой собой. Здесь, конечно, это тоже было возможно… Но… Еда, деньги, планы и слово «надо» опошляли воплощение любой самой смелой фантазии.

— Как вы? — спросил её коммерческий директор, сидя на стуле напротив неё и заботливо держа в руках ещё пару салфеток и мешок со льдом.

— Как я здесь оказалась?! — испуганно спросила Лиля, мгновенно придя в себя от осознания того, что она уже на восьмом этаже и сидит в удобном кресле его кабинета.

— Вы встретились лицом с дверью у входа в центр. Разбили нос и потеряли сознание. Я успел вас подхватить, чтобы вы вдобавок не разбили голову. Мне пришлось вас сюда принести и оказать первую помощь.

— Принести?! О боже, извините! Мне пора, я уже опоздала! — Девушка резко поднялась и рухнула обратно в кресло от накрывшего её головокружения. Из носа вывалился окровавленный кусок салфетки прямо ей на колени, и она зажмурилась. — Не выношу кровь!

Мужчина подскочил к ней и убрал с её коленей окровавленную салфетку.

— Всё, я выкинул.

Лиля открыла глаза, и они встретились взглядами. Он сидел перед ней на корточках. Как сложившееся пополам дерево. Черная водолазка, светлое ровное лицо… Выбритая линия пробора. Голубые глаза. Растерянные, удивлённые. Это было странно. Видеть нового начальника у своих ног. Непривычное ощущение необъяснимой власти (а она это отчётливо чувствовала, как и любая женщина) кружило голову больше, чем разбитый нос. В голове промелькнуло: «А он симпатичный!»

— Ну вот. Всё хорошо. И из носа тоже перестало лить, — продолжил он.

— Лить?! О нет! Как я пойду на смену?! — Лиля полезла в рюкзачок за зеркальцем.

— На смену ехать не надо, вас заменит другой сотрудник. Приведите себя в порядок, отлежитесь, — спокойно проговорил мужчина. — Это ваши работы? — Он протянул ей фотографии, выпавшие из рюкзака.

— Да, — ответила Лиля и опять побледнела. Она совершенно была не готова с кем-то обсуждать кадры для портфолио.

— Вам не хватает внешней вспышки. На кадрах много шума. Пара снимков засвечены.

— Засвечены? — удивлённо переспросила Лиля.

— Да, смотрите. — Он показал ей фото девушки на одуванчиковом поле. — Её лицо бело как бумага от переизбытка света. В целом, композиция на всех работах хорошая. Вам не хватает знаний и техники для съёмки. У моего знакомого своя студия. Он редко берёт учеников, но он профессионал экстра-класса. Могу с ним поговорить. Думаю, вас он возьмёт.

— Я… Не уверена, что потяну, — с трудом выдавила из себя Лиля.

— Не страшно. Организую вам обучение за счёт фирмы. Нам нужны хорошие фотографы. Считайте это инвестицией в будущие проекты.

— Хорошо, спасибо, — смущённо пробубнила Лиля. — Извините, что отняла время. — Лиля встала со стула, рефлекторно придерживая нос, будто он может отвалиться.

— Держите! — Он вернул ей снимки.

— Спасибо! — Она неловко запихнула их в рюкзак и поплелась к выходу из кабинета. А по обратную сторону двери её уже ждала Настя.

— Ты что, была у нового коммерческого?! — подскочила к ней Настя, стоило Лиле выйти в коридор и закрыть за собой дверь.

— Да. А ты что тут делаешь?

— У меня выходной. Привозила Ленке, секретарше, блузку. Ну ту, что она мне в клуб давала.

— Понятно. — Лиля остановилась в холле, пытаясь прийти в себя.

— Ты бы видела, как он нёс тебя на руках! Теперь все об этом будут месяц языком чесать, а может и два.

— Да ну тебя! — выпалила Лиля. — Кстати, он мне предложил пройти курсы фотографии за счёт работы. Представляешь?

— Согласилась?

— Конечно.

— Я бы тоже согласилась. Видела, какой он красавчик?! Высокий, часы дорогущие!

— Внимания не обратила. Меня больше другое волновало, — отрезала Лиля.

— И куда теперь твоего романтика?

— В смысле? — переспросила Лиля.

— Ну, если ты теперь с этим…

— С чего ты взяла?

— Ну как, он же за тебя платит…

— Что ты несёшь?! — Лиля огрызнулась.

— А что такого? Надо выбирать лучший вариант. Уверена, и этот тебя стаскает в оперу.

— Зачем я тебе сказала? Не хотела же! — Лиля потёрла виски. Её опять казалось, что она теряет сознание. — Я, пожалуй, пойду, что-то мне не очень.

— Ты что, собралась с разбитым лицом работать?! — Настя вытаращила на неё свои чёрные глаза.

— Нет! Твой красавчик отправил меня домой. Зализывать раны и приводить себя в порядок перед курсами.

В их съёмной с Настей квартирке было тихо и уютно. На холодильнике — фотографии супермоделей, автомобилей и яхт, бережно вырезанные из глянцевых журналов. На столе — забавные солонка с перечницей в виде толстых улыбающихся котов. Один рыжий, второй — васильково-синий. Ещё — плетёная корзинка с фруктами — девушки вечно худели. И, даже, если не хватало денег на оплату учёбы в студенческие времена, то на фрукты, творог и бездрожжевой лаваш они были всегда — главный Настин принцип, к которому она пыталась приучить Лилю. Любить свое тело, холить его и лелеять. У Лили была другая иерархия ценностей: сначала работа, потом фотографии, красивая одежда, а в конце — всё то, что было связано с заботой о себе — правильное питание, посещение врачей, здоровый восьмичасовой сон… Она ела, что попало (но не много), спала сколько получится, если что-то болит — глушила боль обезболивающими. Главное — отработать смену, сделать хоть пару классных фото, успеть в ночи обработать, хоть сколько-то поспать и не опоздать на кастинг промоутеров в рекламное агентство.

Девушка заварила себе крепкого чаю с малиной, устроилась поуютнее в стареньком полосатом кресле, отогреваясь от приключившихся с ней злоключений, в мягких сиреневых махровых носочках под вязаным пледом цвета переспелой вишни. Ей нравилось грызть мелкие твёрдые неподатливые косточки малины и представлять своё будущее: в чем она завтра поедет на кастинг, какую сделает прическу, куда заедет после работы, чтобы поймать пару необычных кадров… Быть может прогуляться по Невскому и выловить из разноцветной толпы городского чудака в шляпе из фетра и расшитом пестрыми лоскутами ткани пальто? Который смотрит на мир через радостно-красные стеклышки очков в тонкой как проволока оправе, чтобы не забывать: его вечерние концерты у метро, пропитанные сигаретной дымкой среди людского гогота, — нечто особенное, ради чего стоит жить.

Нос немного опух и ещё ныл. Но это её уже мало волновало. Сначала она думала о завтрашних планах, потом — о мечтах (персональной фотовыставке, название которой она уже знала — «Лица города»), затем… Её начали переполнять воспоминания. Мысли унеслись в царскую ложу оперного театра. Она снова почувствовала вкус того поцелуя — солёный, терпкий, словно приправленный гвоздикой и перцем. Снова чувствовала Его горячие сильные руки.

«Правильно я сделала, что не поддалась? Вдруг он больше мне не позвонит?»

Телефон запиликал. Сердце радостно ускорило ритм — сообщение от Него!

«Привет, принцесса! Уже скучаю) Увидимся сегодня?»

Лиля настрочила в ответ: «Нет, извини, я разбила нос».

«Сейчас приеду! Пиши адрес!»

«Нет, не надо!» — запротестовала Лиля.

«Пиши адрес! Уже еду, сегодня выходной»

«Хорошо, лови!»

Она настрочила ему в ответ улицу и номер дома и тут же схватилась за голову: «Какой кошмар! Я ужасно выгляжу!» А потом подумала: «Будь, что будет!»

Через час в дверь позвонили. Это был Он. Щёки красные, волосы мокрые от дождя, искристые капли — россыпью по куртке.

— Привет, принцесса!

Он снял куртку и выпрямился перед ней, как натянутая струна. Было в нём сегодня что-то странное. Какая-то необъяснимая торжественность во взгляде как у мужчины, гордого собой. Ещё не сделавшего ничего стоящего, но уже гордого.

Игорь смотрел на неё… Как она смущённо потирает слегка отёкший нос, то ли стараясь лишний раз прикрыть его ладонью, то ли чтобы убедиться, что он на месте. Закутывается поглубже в вязаный плед, будто стараясь спрятаться. Взволнованно облизывает тёмные тонкие губы… Такие изящные девушки всегда выглядят слабыми. На первый взгляд. Но за этой обманчивой дымкой скрывается сила, покоряющая города.

От неё кружилась голова, мысли спутывались… Ему невыносимо хотелось растрепать её собранные в пучок волосы, стянуть с неё дурацкую линяло-фиолетовую кофту. Дышать её телом, пробовать его на вкус, углубляясь всё дальше. Он никогда никого не хотел настолько сильно. Ему снились её острые плечи (он был уверен, они были именно такими), её аккуратные торчащие в стороны груди… Всюду мерещился запах её духов. Терпких, искристо-зелёных с горчинкой.

— Ты сказала, что хочешь, чтобы у нас было по-другому, — начал он издалека слегка охрипшим голосом.

— Да, — настороженно ответила Лиля.

— Вот и я этого хочу! — Игорь опустился на одно колено. Лиля вздрогнула. Он ей очень нравился, даже больше… Но замужество совершенно не входило в её планы. Да и о каком браке может идти речь, если они только познакомились?! — Ты будешь моей девушкой? — спросил он.

— Да, — выдохнула Лиля с облегчением.

Она хотела сказать что-то ещё, но не успела. Он закрыл её рот поцелуем. И всё поплыло перед глазами. Лиля перестала понимать, где они находятся — уже в комнате или ещё в коридоре, слепо подчиняясь острому желанию. Чувствуя, как он остервенело сдёргивает с неё бельё, а затем — врезается в её тело, приспустив тщательно выглаженные брюки.

— Я хочу тебя! Я хочу тебя! — твердил Игорь, покачиваясь над ней как умалишённый. — Я хочу, чтобы ты была со мной всё время… — произнёс он под конец, устало опустив голову ей на грудь.

Лиля молча погладила его по голове как маленького, не в силах поверить в то, что происходит. Неужели это любовь? Или помутнение рассудка в попытках видеть то, чего на самом деле нет?

Глава 3. Апельсины

Они недавно жили вместе, но казалось, что прошло уже сто лет.

Утро щекотало нос. Ей нравилось… Видеть, как солнце просачивается мягким лимонным светом сквозь светлые шторы, слышать Его дыхание, ощущать жар Его тела, гладить рукой по тёмным жёстким волосам. Это было Их утро. В их маленькой съёмной квартирке на предпоследнем этаже, заполненной до краёв летним солнечным светом. Легонько вибрирующем в воздухе, подобно крыльям бабочки.

Пора. Выбираться из кровати, шлёпать босиком по полу до ванной, заваривать крепкий чай, варганить себе и ему бутерброды. Лиля тянула каждую минуту, чувствуя, как неприятное волнение начинает свербить под рёбрами. Сегодня был важный день. Первый день учёбы в студии. И опаздывать было нельзя.

Она нехотя встала, умылась и полезла в шкаф.

— Доброе утро, принцесса! — Игорь поймал её у шкафа и прижал к себе, запустив руки под футболку.

— Пусти! — Она вырвалась из его объятий. — У меня занятия, забыл?

— Ну да, ну да. — Он насупился. — Сделаю завтрак.

Лиля долго смотрела в шкаф пустым взглядом. Будто первый раз его видит. Вся её прежняя одежда подходила студентке — бухгалтеру, девушке — промоутеру… Но только не фотографу. Отчего-то ей стало казаться, что она всегда была кем угодно, только не собой. Или недостаточно собой. Она выудила из шкафа простые светлые брюки, рубашку и собрала волосы в аккуратный низкий пучок.

— Новый имидж? — Игорь удивлённо вскинул бровь, стоило девушке зайти на кухню.

— Да. — Лиля стащила с тарелки горячий бутерброд. — М-м, вкусно! Спасибо! — Она чмокнула его в щёку.

Ему непривычно было видеть её без мини-юбки, кофточки с декольте и каблуков. От этого становилось не по себе. Она менялась, становилась кем-то, кого он ещё не знал. Искала себя. Или кого-то другого вместо него? Его девушка теперь выглядела более независимой и сильной, будто говоря ему: «Мне больше не нужно тебе нравиться».

— Ешь быстрее, опоздаешь, — буркнул Игорь, стараясь гнать от себя мрачные мысли.

Лиля позавтракала на скорую руку, собралась и начала открывать входную дверь, которая сначала шла легко, а потом застопорилась — упёрлась во что-то мягкое. Девушка опустила глаза вниз и внутри похолодело. Она увидела… Пушистую тушку дохлого голубя. Острый край двери упирался ему в грудь. Глаза были закрыты, а голова — запрокинута назад. Ей показалось, что она оглохла от своего крика.

— Что случилось?! — Игорь подскочил к ней.

— Убери! Убери его! Убери! — Лиля в ужасе трясла руками, дёргаясь на месте.

— Успокойся. Слышишь? — Он взял её за плечи.

— Всё! Я никуда не пойду! Это дурной знак! Это дурной знак!

— Успокойся! — Он обнял её. — Это просто дохлая птица.

— Нет, это мне её подкинула та сумасшедшая бабка! — не унималась Лиля.

— Какая бабка?

— Она всё время кормит этих птиц прямо на дороге, чтобы их давили машины!

— Зачем ей это надо?! Перестань, тебе кажется.

— Ты мне не веришь? — Лиля отстранилась от него, чтобы заглянуть в его тёмные глаза.

— Верю. Но ты, скорее всего, преувеличиваешь. Ты же творческий человек. Фотографии, все дела.

— Я не придумываю! — Она стояла на своём, вытирая слёзы.

— Хорошо, Успокойся. У тебя сегодня важный день. Забыла?

— Да, верно. — Лиля сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Не смотри на него.

— Да! — Она протиснулась в дверь, перешагивая через дохлую птицу, пытаясь думать о том, что впереди действительно важный для неё день — шанс на новое будущее и новую счастливую себя.

Лиля уже двадцать минут бродила по безлюдной промзоне. Там не было жутко злых собак, которых она боялась — оголодавших, оскалившихся, с высунутыми огромными синюшными языками и капающей с желтоватых клыков слюной. Как в фильме ужасов. Не было гастарбайтеров — их она тоже опасалась. Там вообще никого не было — суббота, 8.35.

Очередной перекрёсток вывел на нужную улицу. Длинный идеально ровный тротуар с новеньким асфальтом. Казалось, ещё слышен его маслянисто-горький запах… Вдоль — тянется стена из красного кирпича. Навигатор показывал — идти ещё семьсот метров. Лиля напряжённо вглядывалась вперёд, но не видела ничего кроме этой стены — ни конца, ни края. В солнечном сплетении заныло, как обычно бывает в моменты, когда находишься на пороге чего-то нового и важного. Осталось немного — всего лишь сделать шаг. Но именно в этот момент это «немного» начинало казаться чем-то непосильным. Ворот торопливо застёгнутой на все пуговицы выстиранной и тщательно выглаженной рубашки превращался в удавку, рюкзачок с фотоаппаратом — в мешок с камнями, брюки — в мешки, сползающие с ног и путающие шаги, волосы — в нити наэлектризованных нервов. Каждое их прикосновение к губам, шее, лицу действовало как разряд тока. Ну почему они всегда смазывали помаду и цеплялись за ресницы как когтями?

Странное дело… Чем ближе она подходила к фотостудии, тем сильнее ныло под рёбрами. Ещё вчера она ни в чём не была настолько уверена. А сегодня… Ноги будто увязали по щиколотку в свежеуложенном асфальте. Нет, это не из-за надменной реакции Игоря: «Зачем тебе это надо?» на её радостное: «Представляешь, мне оплатят курсы?!» С каждым шагом она словно становилась ниже ростом, медленно утопая в тротуаре как в зыбучем песке. С каждой минутой она казалась себе всё более жалкой — волосы не лежат как надо, рубашка её бледнит и не подходит к брюкам, да и они полнят её, сидят как шаровары, а кроссовки… Зачем ей понадобилось их надевать? У неё же есть туфли-лодочки. Бежевые — базовый вариант на все случаи жизни. Смотрятся элегантно и изящно, не то, что эти стоптанные башмаки.

Почему курсы предложили ей? Разве она стоит вложений? Ведь она — обычная девчонка. Без шарма, без харизмы. Выучившаяся на бухгалтера в угоду родителям, работающая промоутером в позорном костюме ветчины ради призрачной мечты — стать настоящим фотографом в рекламном агентстве. И парень у неё самый обычный — старший продавец в строительном гипермаркете. Учил характеристики новых растворов для кладки кирпича вчера до двенадцати ночи…

Разве есть в ней что-то особенное? Мало ли чего ей хотелось. Наверное, это просто глупые детские мечты. А новый коммерческий… Видимо потерял связь с реальностью от вида крови.

Навигатор пронудел: «Поверните направо».

Девушка остановилась и растерянно огляделась. Справа действительно показались ворота во двор, разделяющие длиннющую красную кирпичную стену на две части, как и Лилину жизнь — на до и после решения, которое пора было принять. Стоит ли пытаться стать тем, кого родители не захотят видеть в своём доме? Да и у любимого это занятие явно не вызывало восторга…

Холодея от страха, меняющегося на её глазах будущего, девушка всё-таки свернула во двор. Асфальт — как после бомбёжки. Выбоины и глубокие ямы, заполненные мутной желтоватой водой. Везде осколки бутылок и окурки от сигарет. Будто проходя по канату над пропастью Лиля пересекла двор и открыла красную металлическую дверь с чёрной табличкой в виде фотоаппарата. Не помня себя от страха поднялась по крутой лестнице на второй этаж.

В фойе было много народу. Девушка в ярком макияже обсуждала что-то с явно более чем обеспеченной женщиной зрелого возраста в блестящих, покрытых стразами туфельках. «Наверное, готовятся к фотосессии» — подумала Лиля. Мужчина и женщина пытались успокоить плачущую дочь в ярко-розовой юбке-пачке. «Хочет спать, ещё слишком рано». За углом девушка в клетчатой рубашке и джинсах (единственная здесь просто одетая) отпаривала платья для съёмок. Вешалка, забитая нарядами пестрела от пайеток, ярких цветов, шифона, перьев. Вертикальный отпариватель молча выдыхал пар, расправляя самые непослушные уголки платьев.

Лиля прошла мимо них к двери с надписью «Зал 1» и вошла внутрь. Там тоже кипела работа. Девушка замерла в нерешительности у входа, наблюдая за происходящим.

Мужчина опустился на одно колено перед белоснежным подиумом. Лиля сразу поняла, что это он — фотограф: чёрная футболка из плотного хлопка и чёрные джинсы несмотря на жаркое лето, идеально чернющая ткань без единой пылинки, шерстинки и потёртостей. Он то смотрел на подиум через объектив, то корректировал настройки фотоаппарата. Затем резко вскочил на ноги и принялся ожесточённо задёргивать шторы. Этого ему показалось мало, и он взревел:

— Дина!

Через секунду в помещение плавно вплыла девушка в кремовом костюме. Одежда явно была на полразмера больше, чем нужно, создавая воздушную прослойку между её белоснежным гладким телом и плотным тканевым каркасом. Матовая ткань прекрасно держала форму. Её поверхность впитывала свет, наполняясь им, скрывая нежность облачённого в кремовый костюм прелестного создания. Защищая её от бушующей у зашторенного окна дергающейся порывистым пламенем черноты.

Фотограф взвыл:

— Мне нужна плотная матовая ткань! А не эта хрень! — Он дёрнул за сетчатый тюль. Лиля вздрогнула — вдруг оборвётся… Но Дина продолжала невозмутимо стоять перед ним, полностью уйдя вглубь своих кремовых доспехов. На поверхности — только торчащие торчком уши. — Я говорил — утром яркий свет! Как я буду работать?!

— Сейчас принесу. — Девушка удалилась. Также плавно, как и вошла в комнату. Несмотря на брутальную обувь — бежевые ботинки на грубой чёрной подошве. Беззвучно-плавное передвижение в подобной обуви было сродни волшебству. Как и её спокойствие. Как и её гипнотизирующие серые глаза, притягивающие к себе взгляд будто увесистый магнит — кривые скрепки.

Лиля восхищалась такими людьми — вросшими в землю подобно бетонным столбам серых небоскрёбов. Непоколебимых. Безразлично поблёскивающих на палящем солнце чешуёй зеркальных окон. Безжалостно молотящих её по лицу тяжёлыми плавниками стеклянных дверей. Разбивающих в кровь её лицо. Аристократично бледное, с утончёнными чертами, постепенно превращающееся в маску испуга: удивлённо распахнутые глаза, чуть приоткрытые тёмные губы — тонкая слегка припухлая изогнутая линия… Она не знала, чего всё время боялась. Отчего чувствовала себя лишней почти везде, где бы не появилась. Она не была небоскрёбом. Скорее птицей, которая разбивается насмерть о его переливающуюся, горящую огнём на солнце поверхность.

Лилю это злило. Вызывало зависть, которая сжимала её нутро в кулак — больно, противно, чуть ниже рёбер. Она бы не смогла надеть костюм на полразмера больше, к нему — грубые ботинки, нарисовать ярко-синие стрелки, зализать волосы назад — будто только вышла из душа. И невозмутимо выслушивать вопли фотографа. Лиля была из тех, кто два часа проводит перед зеркалом, изучая каждый свой изгиб, боится ошибок, перемен, чужих косых взглядов, открытых пространств, душных комнат, идеальности, полёта, высоты, глубины, неизвестности, денег, любви, страсти. Она была из тех, кто сто раз подумает, зажмурится, передумает… Но иногда зависть, злость или другие эмоции придавали ей сил. Ослепляли и она на какое-то время переставала лицезреть свои корявые жалкие страхи и сомнения. Проблема в том, что этот момент ей не всегда удавалось поймать.

— Ты кто? — бросил Лиле фотограф. Она рефлекторно сжалась, словно почувствовав боль. Он не говорил — он забивал гвозди. — А, новенькая… Понял, — сказал он, не дождавшись её ответа и немного просветлел, что не делало его более дружелюбным. Лиля по-прежнему с трудом смотрела ему в глаза — пронзительно-чёрные.

Несмотря на увлечение фотографией она всегда опасалась фотографов. Ей казалось, что они видят то, что не видят другие — тень, свет, красоту и уродство не только тела, но и души человека. Подмечая каждую деталь — дрожащие ресницы, оттенок зубов, вмятинку на бедре. Видя вещи, на которые другой человек не обратит внимание. Могут отделяться от происходящего, перекраивая его на свой вкус игрой на полутонах и контрастах. Яркий дневной свет — и модель стара, как древняя труха. Мягкий искусственный — и она свежа, как роза. Это ли не власть? Это ли не сила?

— Сначала у нас частная съёмка. Потом коммерческая. Иди, поторопи дамочку, она в гримерке, — бросил он Лиле.

Девушка нехотя пошла в ту сторону, куда показал фотограф. Ей казалось неприличным ломиться к человеку, который переодевается и наводит красоту. Вдруг он там голый или ещё что… Подойдя к двери, она робко потянула за ручку и хотела уже спросить разрешения — можно ли войти, но услышала голоса. Разговоры, смех. Будто там не место для переодевания, а балаган.

Лиля открыла дверь и поздоровалась с присутствующими, но её никто не заметил. Женщина — будущая героиня съемки продолжала сидеть на стуле и что-то оживленно рассказывать. Парикмахер продолжал укладывать её тёмные локоны в параллель о чём-то болтая. Визажист — припудривать лицо женщины и периодически отпускать пошлые шуточки.

Лиля не знала, что её удивляет больше — то, что женщина сидела перед парикмахершей и визажистом — мужчиной в чёрном кружевном белье, через которое прекрасно прорисовывались все её прелести, вплоть до самых интимных или её внешний вид. Она походила на мутное серо-бежевое желе с синими прожилками, которое перетянули трусами, бюстгальтером, поясом и чулками. В верхней части произведения злой гений налепил вытаращенные глаза, мазнул пару раз едко-красной помадой — получились губы. Этого ему показалось мало, и он шлепнул даме на макушку комок вытравленных краской в хлам кудряшек. При этом внутреннее чутьё подсказывало Лиле — дама относительно молода, слегка за сорок. Но выглядит гораздо старше.

— Девушка, гримёрная занята, — заявила женщина.

— Да, я вижу, — ответила Лиля.

— Тогда выйдете, пожалуйста, и закройте за собой дверь! — отвесил Лиле визажист.

— Меня отправил к вам фотограф. Просил вас поторопить.

— Уважаемая, а стучаться в дверь вас не учили?! — взвизгнул визажист. — Не обязательно входить сюда, как к себе домой и стоять глазеть!

— Извините! — Лиля выскочила из гримёрки, густо покраснев.

Зал для фотосессии уже был завешан плотными шторами, не пропускающими солнечный свет, безжалостно уродующий самое прекрасное тело, отчётливо вырисовывая на изгибах плоти гниль несовершенства. Женщина вошла в зал, взошла на подиум, села на высокий стул. Тёмно-коричневые крупные соски отчаянно упирались в сетку кружевного бюстгальтера. Жидкое тело, смазанное временем лицо, отталкивали и привлекали одновременно, превращая студию в ящик с двойным дном.

В глазах потемнело от смущения, и Лиля отвела взгляд. С трудом справившись с собой девушка посмотрела на подиум ещё раз. Женщина невозмутимо меняла позы под указания фотографа. Администратор Дина стояла рядом — вдруг что понадобится. Парикмахера и визажиста не было видно. Никто не замечал Лилю. Никому не было до неё дела и это приносило облегчение, давало возможность перевести дух.

— Иди сюда! — вдруг крикнул ей фотограф. Лиля вздрогнула от неожиданности. — Иди! Я долго буду ждать? — Повелительный тон его голоса избавлял от сомнений, как любая непоколебимая сила, требующая беспрекословного подчинения. Девушка подошла, и он спросил у неё: — Смотри! Как тебе?

Лиля заглянула в камеру и ахнула. Кто эта женщина на фото? Взгляд скромно опущен вниз, длинные ресницы создают тень тайны, кольца кудрей мягко покоятся на её пышных белоснежных плечах. Мягкие линии груди лишь угадываются. Тонкое кружево белья — как завеса тайны.

— Работай, твоя очередь.

Девушка молча взяла в руки камеру, поймала взгляд модели. Сколько боли грязным илом тлеет на дне этих огромных грустных глаз! Лиля подошла ближе. Пухлые губы женщины растерянно приоткрылись, будто спрашивая: «Что со мной? Как это произошло? Как я стала жалкой версией себя, вынужденной доказывать — я ещё жива, я ещё существую?!»

Лиля делала один кадр за другим и не могла остановиться. Острое желание превратить изуродованное жизнью во вновь прекрасное затуманивало её разум. Нет, это была не жалость, а странная, непреодолимая потребность вернуть в небо сбитых птиц.

— Хватит. — Фотограф остановил её, когда Лиля притащила на подиум стул и влезла на него, снимая женщину сверху вниз. Он бегло просмотрел снимки. — Ты укоротила ей ноги. А здесь одна рука больше другой. Но неплохо. Главное поймала. — Он улыбнулся одним уголком своего плотно сжатого рта.

— Я тоже хочу посмотреть! — смущенно пробормотала женщина. И фотограф дал ей камеру.

— О боже?! Это я?! Спасибо, я знала, что ты — гений! — она неловко прижалась к нему тяжёлой обвислой грудью.

«Я не буду жалкой как она! Я не стану ею никогда!» — твёрдо сказала себе Лиля и спустилась с подиума. Её сердце бешено колотилось, захлёбываясь кровью, как бывает, если резко бежать и остановиться. Или уйти с головой в книгу и испугаться резкого хлопка за окном.

— Как ты? — кто-то робко коснулся её плеча. Она обернулась.

Голубые растерянные глаза, выбритый пробор, прямой длинный нос…

— Доброе утро! — Лиля радостно улыбнулась. Она действительно рада была встретить коммерческого именно в это время, именно в этом месте. Как ещё кого-то, кто был на её стороне кроме неё самой. — Покурим? — предложила она ему, будто закадычному другу. Завершение успешной фотосъёмки — тот самый момент, когда сомнения и страхи отпадают. Не от зависти и злобы. А от усталости. Приятной, опустошающей. Как после секса, выступления на сцене, полета на параплане… Подобное состояние могло не только стереть из мыслей закостенелые страхи, но и сыграть злую шутку. Любой, кто оказывался в этот момент рядом — казался ближе, чем был на самом деле.

— Давай, — он улыбнулся, подхватив эту идею — общаться будто старые друзья.

В курилке было темно. Ни одного окна, лишь перегоревшая лампа и тусклая полоса света у приоткрытой двери. Усталость от удовлетворения расслабляла, лишала формальностей, слегка опьяняла. Если бы Он к ней сейчас прикоснулся, Лиля бы не сразу вспомнила о своей влюбленности, вынесенной на задний двор, как старое прохудившееся кресло. Сначала она бы поддалась, почувствовала вкус его губ, силу и мягкость рук. Каким бы он был в постели? Каким бы он был с ней? Лиля сделала глубокий выдох и посмотрела на коммерческого. В этот момент её слегка припухшие приоткрытые губы казались ей не её губами, немного прищуренные глаза — не её глазами. Тело словно перестало быть прежней ею. Оно чувствовало Его желание, Его восхищение, таяло под его задумчивым взглядом, продирающемся к ней через плотную завесу сигаретного дыма.

Она могла пропадать в фотостудии ночами. Могла пропадать с ним или с кем-то другим. Искать вдохновение в несовершенствах обнажённых тел, идеальности искусственных форм созданных и продаваемых человеком предметов, откровенности желаний… Её собственных и других мужчин. Пропадать в чужих постелях среди скомканных измазанных сексом простыней, заливать в себя новые грани боли, радости и любви, опустошая мензурки с алкоголем. Гонять по ночному городу на автомобилях, мотоциклах или бродить по проспектам пешком, поддаваясь объятиям сумасбродного ветра. Она могла бесконечно много, а делала невыносимо мало. Потому, что сделала выбор, и он ждал её дома. Тихонько попивая чай у окна в их съёмной жалкой квартирке в коробке-пятиэтажке на окраине волшебного города, который ей только снился. А ещё иногда мерещился в автобусах, трамваях и вагонах метро. Город возможностей, которого она не знала.

— Он не сильно на тебя орал? — осторожно спросил её Павел.

— Нет, ни разу. — Лиля с удовольствием затянулась.

— Ты любишь оперу? — вдруг спросил он.

— Да, — Лиля ответила, не задумываясь.

— А балет?

— Конечно! — Девушка усмехнулась, не понимая, как его можно не любить.

— А Верди?

— Я обожаю оперы Верди, — медленно проговорила Лиля, помрачнев. — И мне есть с кем спать. К счастью или к сожалению. — Она устало улыбнулась, удивляясь самой себе. Как она могла измениться за полчаса на 180 градусов? Превратиться из вечно сомневающейся девушки в уверенную в себе женщину, вальяжно покуривающую в кресле и лениво отшивающую бывшего начальника?

— Да, конечно, извините… — Он опустил глаза, внезапно перейдя на «вы» и неловко затушил сигарету об дно пустой хрустальной ретро-пепельницы. — Вы меня неверно поняли.

— Павел Николаевич, и вы меня тоже. Скоро коммерческая съёмка. Какие будут вводные?

Он просветлел и начал увлечённо рассказывать о невероятно искусных часах с бриллиантами, которые прекрасно смотрятся на узких женских запястьях, подчёркивая их изящность. И добавил в конце: «Тут главное правильно выставить свет».

Свет, свет, свет… Излучение, удивительным образом меняющее окружающий мир, способное скрыть что угодно, обезобразить или сделать прекрасным. В зависимости от того, в чьих руках объектив.

В коридоре было темно. На вешалке — красная куртка Игоря, как морской маяк, помогающий судам вернуться в родную бухту. Лиля переступила порог словно заблудшее судно, вернувшееся домой. Скинув кроссовки, бережно положив на полку рюкзак с фотоаппаратом зашла ну кухню.

— Привет! — Она виновато потупила взгляд под тяжестью его ещё не озвученного осуждения.

— Ты знаешь сколько времени? — Игорь резко опустил чашку с горячим чаем на стол. Слишком резко. Дно чашки брякнуло о столешницу, чёрный чай перелился через край, пока размякший пакетик с заваркой покоился на дне его любимой чашки, — белой, с фотографиями его коллег и золотистой надписью «Лучшему работнику года».

— Да, полдвенадцатого.

— Ты что, всё время теперь будешь приходить среди ночи?

— Ещё не ночь, — неуверенно попыталась возразить ему Лиля.

— Ты издеваешься? — Он вскочил со стула, не вынимая рук из карманов. — Мне через семь часов вставать!

— Если ты прямо сейчас ляжешь спать, то выспишься.

— Считаешь, я могу спать?

— А в чём дело? Подумаешь, немного задержалась. Зато мне предложили стажировку.

— Чем ты там занималась? — Он подошёл ближе и поморщил нос. — От тебя пахнет!

— Да, я немного покурила. Всего пару штук.

— Мы же хотели детей! — воскликнул он и его голос оборвался в воздухе как слишком сильно натянутая струна.

— Хотели, но не прямо сейчас. А потом, в будущем, — Лиля попыталась его успокоить.

— Но это же может случиться в любую минуту! — Игорь растерянно хлопал глазами.

— Мы же не одноклеточные, чтобы жить наобум. Я планирую свою жизнь, ты тоже.

— Я думал, мы уже пытаемся…

— Как это… Я что-то не понимаю. — Лиля потёрла виски, пытаясь сосредоточится. — Я пытаюсь получить новую работу, мы даже не женаты…

— Дело за малым. — Он улыбнулся, и искорки заплясали в его тёмных глазах. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой. — После небольшой паузы он продолжил, глядя в её глаза, полные недоумения: — Понимаешь, я хочу семью, чтобы дарить тебе свою любовь, заботу. А не потому, что не хочу быть один. Любить — это как быть человеком. Эта потребность вшита в наш мозг.

— Хочешь сказать, что я не человек, если хочу жить своей жизнью, а не только твоей?

— Я не об этом. Я о том, что очень тебя люблю и хочу создать с тобой семью. Настоящую. С детишками и собакой.

Лиля улыбнулась. Нос щекотал задорный запах апельсинов, которые он обожал, хоть и ненавидел их чистить. Терпкий, сочный, бодрящий аромат солнца. И их любви — на их маленькой кухне каждый вечер вкусно пахло апельсинами.

— Вкусный? — спросила Лиля, кивнув в сторону как обычно не убранных очистков.

— Не очень. — Игорь улыбнулся, чуть склонив голову на бок и глядя на неё с подозрением. Его острый нос чуть покраснел от недавно схлынувшего возмущения, а глаза лихорадочно блестели.

— Мне больше нравится идея с кошкой.

— Я не говорил про кошку, — удивился Игорь.

— Потому, что это моё представление о семье, а не твоё. А собак я боюсь. — Лиля подошла к нему и легонько щёлкнула по носу.

— Я боюсь всего. Но это не значит, что не стоит жить. — Он смотрел на неё влюбленными глазами, которые не умели врать. От этого взгляда сердце радостно стучало в груди, в животе прыгали сумасшедшие бабочки, а по коже шли мурашки. — Прости, что наругался и наговорил всякого. Я просто очень волновался за тебя. И немного ревновал. — Он смущённо улыбнулся, и Лиля не сдержалась — обняла его, вдохнув его родной запах.

— Ты не хочешь посмотреть, что я наснимала? — отстранившись, вдруг спросила Лиля.

— Нет. Зачем? Чтобы ты мне не показала, я скажу, что это здорово. У меня к тебе очень и очень предвзятое отношение. Я ж влюблён. И всё-таки… — Он внезапно стал более, чем серьёзен. — Ты выйдешь за меня замуж?

— Возможно. — Девушка улыбнулась, чувствуя себя принцессой из детской сказки. Будто скоро прилетит крёстная фея, подарит ей белое платье с фатой, карету и отправит на бал. Только вот принц нашёл её и без бала. А, может, её избранник вовсе и не принц? — Не сегодня. И не завтра. У нас ещё куча времени, чтобы просто жить. — Она поцеловала его в шершавую щёку. Какой же он был близкий, родной, влюблённый. И весь бесконечно длинный день растворился сумраком на их маленькой уютной кухне.

Глава 4. Ангел

Она сидела на полу рядом с подиумом, просматривая на камере последние кадры. Рукава широкой белой рубашки безжалостно закатаны вверх. Тёмные волосы растрёпаны по плечам. Лоб нахмурен. Тонкие губы цвета вишни чуть приоткрыты. Пара пуговиц на рубашке расстёгнуты. Оттопыренный край белой ткани приоткрывал завесу тайны: он увидел её острую грудь в белом полупрозрачном кружевном белье. И замер. Не в силах сдвинуться с места.

Эта девчонка… С тонкой длинной шеей как у лебедя, нервным взглядом прищуренных глаз… Робкая, внимательная, говорящая ненавязчивым шёпотом, от которого — мурашки по коже. Источающая вибрирующий в его студии горько-зелёный аромат терпкого чая, цитрусовых с болотно-горькой нотой — от него кружилась голова. Как и от всего этого.

Он давно ушёл внутрь себя. Заковался в чёрные доспехи. Взобрался как можно выше — на двадцатый этаж высотки из стекла и бетона. Где иногда ел, иногда спал, смотрел фильмы на большом экране, включив дорогущий новый проектор. Спал на кожаном диване — жутко неудобном, но всё времени не было выбрать нормальную кровать. Или желания. И всё это в одиночестве. В одиночестве. Отчего язык не поворачивался называть эту пустую квартиру домом.

Что делала с ним эта девчонка? Зачем он взял её в ученики? Он же много лет этого не делал… А с ним происходило невероятное. Вчера, в свой единственный случайно выдавшийся выходной он достал из шкафа свои старые кеды, синие джинсы с потёртостями, голубую рубашку и пошёл в парк пить кофе. Он много лет не носил ничего, кроме чёрного. Да, он каждый день пил много кофе, но давно не ходил в парк!

Лиля повернулась к нему в ожидании… Ведь он что-то должен сказать. А он не мог. Он как примагниченный смотрел на её приоткрытые губы… Как волосы прилипли к ним, чуть размазав блеск.

Ему хотелось взять её за острые плечи и вдыхать ей в рот с каждым поцелуем ощущение любви. Вытравливать из неё каждым движением недооценённость самой себя, которая его невыносимо раздражала. За этим предательством скрывалось их ускользающее будущее, ведь она в любой момент могла уйти, поддавшись очередным беспочвенным сомнениям…

Ему нравились её работы. Изображение правильных снимков кончилось. Теперь её снимки беззастенчиво били по лицу, но она даже не подозревала об этом.

— Сиди, как сидишь, — вдруг выпалил он, схватив камеру. С ней он чувствовал себя увереннее. Она могла говорить за него.

— Нет! — Лиля внезапно выставила вперёд одну руку, пытаясь закрыть лицо.

Это было прекрасно. Он поймал всё — тонкие пальцы, испуг на лице, растрёпанные волосы, капризно изогнутые губы, кружево бюстгальтера, игриво выглядывающее из-под рубашки.

— Как ты можешь снимать, если сама не в состоянии отработать съёмку? — спросил он с вызовом.

— Хорошо, но ты не будешь мне приказывать.

— Ладно, — ответил он немного опешив.

Девушка взошла на сцену. Села на стул, приспустила с одного плеча рубашку вместе с лямкой от бюстгальтера и сказала, поднеся к губам палец: «Тсс!»

— Что ты делаешь?

— Позирую! — возмутилась Лиля. — Работай!

Ей неожиданно пришло осознание, что она может делать всё, что захочет. Фотосессия у модного фотографа… Почему нет? Да, она не любила фотографироваться. Да, боялась. Но, если предложил ОН… Надо брать от жизни всё. Хотя бы в чём-то, если есть возможность.

Она на многое не решалась в реальной жизни. Научиться водить, научиться смеяться, научиться любить — не в ответ на чьё-то желание, а потому, что самой это нравится. На подиуме она была свободна. Делала, что хотела. Там она могла быть кем угодно. Могла стать наконец-то собой. Сумасбродной, смелой, отчаянной. Удивляясь тому, какая она на самом деле.

Лиля полностью расстегнула рубашку. Сняла её. Сняла джинсы. Оставшись в белом кружевном белье. Похожая на взбесившегося ангела. Фотограф молча отложил камеру, расстегнул ремень и подошёл к ней.

— Сядь на пол, — сказал ей фотограф и она молча повиновалась. Он добавил: — Ноги вместе. — Он связал её ноги, перетянув щиколотки ремнём и сказал: — Развязывай!

— Я не могу! — Лиля подняла к нему испуганные глаза. — Почему-то не получается. Очень туго.

— Развязывай! — повторил он.

Он навёл на неё объектив и отснял пару кадров.

— Погоди… Я принесу крылья.

— Что? — Лиля не верила своим ушам.

Через минуту он вернулся с пушистыми накладными крыльями в руках. Помог одеть их и опять взялся за камеру.

— Нет. Нужен ещё один ремень. — Он ушёл и вернулся с новым реквизитом. Перетянул ей руки вторым ремнём.

— Вот! Теперь годится! — Он кружил над ней, щёлкая камерой, заставляя постоянно менять позу, пока не выдохся. А потом сел рядом с ней. Спиной к спине.

— Я же просила не командовать.

— Ты не понимаешь.

— Понимаю.

Они рассмеялись, будто старые друзья. Он резко встал и ушёл, бросив ей:

— Сама снимешь.

Понимая, что если сейчас не уйдёт, то переломает ей эти чёртовы крылья, сжимая её в объятиях.

Лиля с трудом выпуталась из ремней, оделась. Постояла немного посреди зала, ожидая, сама не зная, чего. Чего она могла хотеть? Продолжения? Он — учитель, знаменитый фотограф. Она — обычная девчонка. Дома — без пяти минут муж. Нужно ли было продолжение? Логика говорила, что нет. Но отчего сердце отчаянно билось? Низ живота сводило от желания и хотелось броситься за ним в курилку. Она была уверена, что он там. «Нет, не надо. Это просто глупо» — проговорила себе Лиля и пошла собираться домой. Отчего-то чувствуя себя по-настоящему брошенной.

Дома её ждал Игорь. По-прежнему. Как всегда. Но в этот вечер всё было иначе. Ей хотелось гнуть свою линию, брать то, что она хочет. И она взяла Его. Не дав ему ничего сказать, хотя он начал что-то мямлить с порога. Убрав в сторону бутылку с шампанским. Прямо у порога расстегнув ему брюки.

— Как я соскучилась! — пробормотала она между поцелуями.

— Я люблю… Я люблю тебя! — простонал он, откликаясь на её движения, прижимая к себе её разгорячённое не им тело.

Она остервенело брала своё, убиваясь коленями об пол. Пока он не взвыл под ней.

— Извини, мне надо покурить. — Она встала и пошла на кухню. Колени адски болели. В голове стучало: «Надо было на кровати».

— Тебе нельзя курить! — крикнул ей Игорь вдогонку.

— Сегодня можно. — Она устало затянулась, глядя как по автомобильному кольцу, прямо под их окнами кружат автомобили.

— Я сказал, что люблю тебя.

— Да, я слышала. — Лиля изобразила подобие улыбки.

— Ты не ответила…

— Я тоже.

Он облегчённо выдохнул. Вышел с кухни на минуту и вернулся с бутылкой шампанского.

— Мне надо тебе кое-что сказать.

Лиля повернулась к нему, вопросительно приподняв бровь.

— В холодильнике пирожные. Съешь одно.

— Спасибо, не хочу.

— Там кольцо.

— Ты думаешь… Стоит? — медленно спросила Лиля.

— Да.

— Ты уверен?

— Да. А ты?

— Я — нет. — Она грустно улыбнулась.

— Ты просто боишься.

— Возможно. Я и правда всего боюсь. — Она усмехнулась и обняла его, вернувшись в реальный мир из мира грёз. — Я запуталась. Фотографии сбивают меня с толку.

— Относись ко всему проще. Фото — это просто фото. Ваши съёмки — это игра ради пары удачных кадров. Разве нет?

Его слова попали точно в цель. Она стыдливо опустила глаза, чувствуя, что действительно заигралась.

— Где там твоё пирожное? Давай сюда, а то что я без кольца?! — Она щёлкнула его по носу, и Игорь полез за пирожными в холодильник. Прямо так, голышом. — От шампанского я тоже не откажусь. — Лиля рассмеялась.

Точка равновесия найдена. Можно было расслабиться и жить дальше, идя по намеченной колее.

***

Автомобиль плавно шёл по шоссе со свежим асфальтом. Мужчине нравилось ощущать скорость на пустой дороге. Управлять махиной из металла, когда вокруг никого и слегка вжимает в кресло. Он резко дёрнул руль вправо — машина сразу метнулась на соседнюю полосу. Крутанул влево — и она послушно вернулась обратно. Вот бы в жизни так же — захотел, предпринял небольшое усилие и всё произошло! А ни как в жизни… Когда обещание счастья под носом превращается в жестокую издёвку.

Внутри клокотало. Еле сдерживаемое желание и жгучий адреналин. Он сжал зубы до боли в скулах. Продолжая мотать машину по шоссе всё с большей скоростью, остервенело вдавливая педаль газа в пол.

Резкий удар в руль… Машину тряхнуло и крутануло влево на встречную полосу. Леденящий ужас мгновенно отрезвил. Фотограф убрал ногу с газа и повернул руль, пытаясь выровнять автомобиль. Повезло — на трассе ни одной машины. Выровняв авто на дороге, он съехал на обочину. Остановился и вышел на улицу, чтобы отдышаться. Оглядел автомобиль, проклиная яму и дорожников. Солнце ослабило свет, подкрасив небосклон розовыми красками. В нос ударил запах сухих трав.

Белые ночи зря называют белыми. Они скорее серо-сизые. Когда оранжево-розовый закат растворяется в остывшем к вечеру воздухе всё вокруг становится призрачным. Будто видимым сквозь дымку. Чуть более тёмным, блёклым. Будто кто-то выключил свет и зажёг вместо него ночник, добавив к нему музыку ветра и шум проносящихся по шоссе машин. Ну это обычно. Здесь же шума машин не было. Только ветер и треск кузнечиков.

Убедившись, что автомобиль, как и он сам, отделались испугом, фотограф наклонился вперёд и упёрся руками в колени. Внутри больше не клокотало. Ощущалась только пустота и ком в горле. Зажмурившись он напряг лицо, выдавливая из себя слёзы — безрезультатно. Они упорно не желали идти из глаз, принося долгожданное облегчение. Он отчётливо чувствовал, как они подкатывают к горлу и остаются там комком колючей проволоки.

Смирившись с бесполезностью своих попыток, он открыл глаза. Под ногами желтел песок обочины с крупными яркими каплями крови.

«Откуда?!»

Он рефлекторно коснулся брови — на пальцах осталась липкая кровь, — и обернулся на шум приближающегося автомобиля.

Рядом с ним остановилась белая Мазда. Из неё выскочила и подошла к нему мелкими быстрыми шагами женщина.

— Я врач. Позвольте осмотреть вас.

— Всё нормально. — Он отмахнулся от неё, как от надоедливой мухи. Хотел было отвернуться… Что-то зацепило его взгляд.

Её широкое бледное круглое лицо с чуть поехавшим овалом, голубыми глазами с острым взглядом исподлобья, властный узкий рот, настойчиво обведенный кораллово-розовой помадой… Маленькие упругие груди, нагло уставившиеся на него сквозь шифон вульгарной блузки… Принадлежавшие явно одинокой нерожавшей женщине. А, значит, бесконечно и отчаянно одинокой. Что сквозило во всём. В аляпистых цветах на её блузке, излишне ярком макияже, в цепком взгляде чёрствой карьеристки, подступающей к мысли об ошибочности её существования, в расплывшейся талии и коротких плотных ногах.

Глядя на неё, он видел, как она изо дня в день сидит с утра до вечера в своём кабинете, цинично отчеканивая приговоры. Периодически вторгаясь в чужую плоть различными приборами. Скорее всего, женскую. Ожесточённо, без любви к делу. Исключительно спортивно зацикливаясь на результате. Иногда делая перерывы в веренице людских судеб и тел ради посещения конференций. Дабы потешить своё тщеславие. Хотя, куда уж больше. Он готов был поспорить, что кандидатскую диссертацию она прожевала и выплюнула, добавив очередной строчкой в своё и без того распрекрасное резюме.

Кого же она ему напоминала?

Внезапная мысль пригвоздила его к месту. Эта размалёванная дамочка, называющая себя врачом… Выглядела карикатурой на его бывшую жену. Потолще, поразмалёванней, не ухоженная в отличии от его бывшей и явно по его меркам толстовата… Но этот циничный мерзкий пронизывающий взгляд! Мраморная кожа…

— Что же вы за врач? — вырвалось у него. — Хирург что ли? Режете и зашиваете? Или патологоанатом? — Он усмехнулся.

— Я репродуктолог, — заявила она с вызовом гордо задрав нос.

— Вселяете в людей за бабки надежду?

В ответ она упорно смотрела на него, тяжело дыша. Краснея от возмущения. Подбирая слова.

— Хотите меня убить? — не унимался фотограф. — Вы очень похожи на мою бывшую жену. Злая и одинокая.

Женщина продолжала пристально на него смотреть. Ещё мгновение… И из её глаз по круглым щекам потекли слёзы.

— Простите… — Ему стало стыдно. Не знаю, что на меня нашло… — Он попытался обнять её за плечи.

— Уйдите! — Она дала ему по рукам.

— Простите. Ну правда. У меня давно не было женщины… Я уже не помню, как с вами общаться. — Он продолжил хватать её за плечи.

— Я не злая! Я не злая! Почему все считают меня сукой! — Она зарыдала и ему удалось её обнять.

— Я не говорил, что вы сука. Просто вы выглядите… Ну… — Он призадумался.

— Как? — Она вытирала слёзы, больше не вырываясь.

— Неприступно. Сильные женщины пугают и привлекают… Раздражая мужчин. Пугают и привлекают, — повторил он, пристально глядя ей в глаза.

Всё напряжение прошедшего дня сконцентрировалось в одной женщине.

Он отстранился, окинул её профессиональным взглядом — за пару секунд подмечая всё лучшее в её внешности. Естественные завитки белокурых волос, волнующе изогнутый рот, белоснежная кожа…

— У вас необычная внешность. Говорю вам, как фотограф, — проговорил он медленно, не сводя с неё взгляда.

Она зачарованно уставилась на него, удивляясь сама себе. Её что-то цепляло в этом чокнутом мужике, застрявшем на обочине с разбитым лбом. Она верила ему. Каждому его слову. И про то, что у него давно не было женщины, и про то, что она выглядела для него неприступной, и про то, что она его привлекала. Он выглядел как человек, который не способен врать. Который долго сдерживался. Заглушая свои желания и чувства. Делая вид, что их нет. Ведь с ними больнее… А потом, в один прекрасный день терпение лопнуло и его прорвало. Он открыл рот и вспомнил, что им можно говорить. Глазами можно плакать. Сердцем — чувствовать. Первые за столько лет слова не по делу, а от сердца не могли быть ложью.

Фотограф взял её правой рукой за шею. Мягкую. Рыхловатую. Поглаживая её большим пальцем. Женщина закрыла глаза с мыслью: «А вдруг убьёт?» Вероятная близость смерти неожиданно успокаивала. Инна яснее ясного почувствовала свою усталость от жизни — сплошной работы, на которой она уже выгорела и удручающего одиночества. Нелепый конец на обочине с незнакомым долбанутым мужиком, которому она изначально хотела помочь выглядел очередной издёвкой судьбы. Она уже ждала её. Не боялась и была готова. Но вместо того, чтобы сомкнуть на её мягкой шее свои цепкие пальцы мужчина поцеловал её — робко, нежно. Её сердце замерло… Под ногами вместо жёлтого песка — потёртый светлый паркет. Вместо полей по обоим краям дороги — выкрашенные в бледно-жёлтый цвет стены актового зала. Школьная дискотека, десятый класс и первый поцелуй… Очкарик Миша, набравшийся смелости после бутылки дешёвого портвейна…

Захотелось продлить этот момент как можно дольше. Насколько это было возможно. Ей уже было всё равно, что и как говорил этот мужик. Ударился, перенервничал или ещё что… С кем не бывает. Всякое может быть. Жизнь уже научила: если встретил что-то хотя бы отдалённо похожее на чудо — надо хватать, пока его не присвоили другие. И она потянула его за ремень к себе в машину на заднее сиденье.

Она всегда знала, что не красавица. С детства. Пока другие девочки с крылышками из фольги, приклеенной на картон изображали фей она чувствовала себя несуразной уродиной с толстыми лодыжками, ногами — столбами и руками-сосисками. Самодельная прозрачная розовая юбка из плотной сетки, белые гольфы, белая майка, обтягивающие выпуклый детский животик только ухудшали дело. Ещё эта стрижка под мальчика… С короной, держащейся не понятно на чём… Инна до сих пор помнила этот дурацкий утренник в детском саду — после него ходить в сад пропало всякое желание.

Сейчас на неё из зеркала смотрела взрослая успешная женщина. Получившая крутое образование, сделавшая успешную карьеру… Но она до сих пор видела ту самую маленькую толстую девочку. Почему-то слишком рано ставшую большой. Расплывшейся, обрюзгшей.

Наверное, тот мужчина был прав. Неважно, что он сказал потом. Первое слово дороже второго. Она действительно злая. Вернее — обозлившаяся. При рождении она не получила супер-комплектацию из привлекательной внешности, обаятельности и удачливости или обеспеченных родителей, которые могли бы компенсировать недостаток первых трёх пунктов. Она не умела держаться на публике и нравиться. Пока другие девчонки красили губы и с удовольствием красовались перед мальчишками она сидела, насупившись, с книгой. Забившись в угол у батареи на перемене. Если бы не пьяный одноклассник Миша неизвестно, когда бы случился её первый поцелуй. И случился ли бы. Неприятно было осознавать — одним из лучших воспоминаний она была обязана дешёвому портвейну.

Она с детства решила — надо биться за место под солнцем. Выгрызать свою долю.

Обратил бы внимание на неё успешный фотограф, — об его успешности красноречиво говорила его блестящая чёрная машина, дорогие часы и уже ставшая его вторым слоем холёность, — если бы встретил в привычной для него обстановке? На очередной презентации новой коллекции часов компании-клиента среди моделей или на выставке друга-художника? Нет. Конечно нет.

Она горько усмехнулась, продолжая пристально смотреть на себя в зеркало. Она не была красавицей. Но умела пользоваться моментом и без лишних раздумий хватала то, что шло в руки пока другие сомневались.

Часть II. Неопределённость

Глава 1. Простыни

Ей было тяжело смотреть вверх на одиноко висящую лампочку. Трещащую электрическим светом на конце длинного старого перевязанного синей изолентой шнура. Тяжело было держать голову… Будто затылок налит свинцом, шея — из ваты, а тело прибито длинными ржавыми гвоздями к кушетке. Старыми, кривыми…

Коричневая холодная кушетка, обтянутая дерматином, казалась липкой. Руки судорожно держались за её края, будто это могло спасти её от падения в пропасть — она уже разверзлась за её спиной, готовая поглотить её до остатка своей кроваво-красной пастью. Лиля внимательно следила за движениями врача: как он водит датчиком УЗИ по её животу, покрытым прозрачным вязким холодным гелем, затем — хмурится, нервно одёргивает провод…

Лампочка всё трещит — единственный источник света в этой багровой комнате. И почему она такого цвета? Ведь на стенах белая плитка, на полу — старый замызганный блёкло-зелёный линолеум… Что её окрашивало в цвет запёкшейся крови? Наверное, бездна за Лилиной спиной. Она всё отчётливее чувствовала на плечах её острые зубы. Клыки чуть продавили бледную кожу. Лиля вскрикнула.

— Всё в порядке? — спросил врач.

— Не знаю, — ответила Лиля, цепенея от ужаса — он всё сильнее заполнял холодом её тугой живот, превращая его в лёд.

Внутри леденящий ужас, снаружи, позади неё — чудовищная кровавая бездна, впереди — дверь из переполненной густым багровым сумраком комнаты, но она заперта. Лиля не пробовала тянуть за ручку, но она точно знала, что не сможет её открыть, как и встать с этой липкой кушетки. Единственное спасение — одиноко висящая лампочка. И то, она уже еле светит. Свет еле теплится электрическим треском в пропахнувшей медицинским спиртом духоте. А врач? У него бесполезно просить помощи. Он заодно с бездной. Он проводник, который швырнёт Лилю в эту пасть, как только доделает УЗИ и, если понадобится, подтолкнет её туда ногами. Безжалостно. Цинично.

— Это жизнь! Чего вы хотите? Я не могу перешить вам плаценту!

Мучительные десять минут закончились. Врач оторвал от рулона кусок бумажного полотенца, тщательно вытер датчик аппарата и вернул его на законное место — в объятия пластикового держателя рядом с экраном. И посмотрел на Лилю. Прямо ей в глаза. Ей показалось, что она всё поняла. Оказалось, не совсем.

— Надо делать операцию. Срочно.

— Прямо здесь? — испуганно переспросила Лиля.

— Да. — Он достал из ящика инструменты — скальпель, щипцы, огромный металлический шприц со стеклянной колбой. — Мне жаль… Придётся разрезать живот.

— Что?! — воскликнула Лиля.

— Постарайтесь расслабиться. Будет не больно.

— Нет! — Лиля рефлекторно прикрыла живот руками — они оказались в крови. — Откуда это? — Она посмотрела вниз и поняла, почему кушетка была липкой. По её ногам вниз стекала кровь.

— Нет времени. — Врач воткнул ей скальпель чуть ниже пупка. — Постарайтесь расслабиться!

— Нет! — Лиля истошно закричала и проснулась.

Врача нет, лампы нет, но это ужасающее ощущение холодного скальпеля, прикоснувшегося к коже…

— Всё хорошо. — Игорь обнял её за плечи. — Это просто сон.

Лиля смотрела перед собой пытаясь осознать, что сон — это действительно просто сон, по привычке укутываясь в одеяло.

— Я поставлю чайник.

Их постель пахла сексом. Или грязным бельём? Лиля задумалась. Всё больше ей начинало казаться, что несвежим бельём. Лето подходило к концу и солнце не светило уже в окно так ярко. Не подсвечивало их комнату до состояния радости. Теперь серое выглядело серым, старое — старым, а ободранные обои — просто ободранными обоями.

Девушка выползла из кровати и прошлёпала босыми ногами на кухню.

— Всё хорошо? — спросил Игорь.

— Ага. — Лиля кивнула.

Игорь притянул её к себе, поцеловал в потную шею — ей было жарко спать с ним рядом (нужна большая кровать), несмотря на +18 за окном и привычку кутаться.

Начались утренние нежности — поцелуи, объятия, поднадоевшие движения туда-сюда на неудобном кухонном столе.

— Мне пора. — Лиля накинула халат из сиреневого тонкого велюра с кружевом по краю. Его футболка в качестве домашней одежды больше её не прельщала, как и его запах — его уже было слишком много.

— Когда должны начаться месячные? — неожиданно спросил он.

— Завтра, а что? — ответила Лиля, удивлённо приподняв бровь.

— Мы уже пару месяцев не предохраняемся…

— И что?

— Наверное, должно было что-то произойти…

— Давай не будем об этом сейчас. Мне правда надо идти. — Она раздражённо открыла шкаф, чтобы выудить из него наиболее подходящую на сегодня одежду.

— Нет, будем. — Он схватил её за руку.

— Что ты делаешь? — Лиля высвободила руку, потирая запястье.

— Тебе что, работа важнее, чем наша семья? — спросил он в одно мгновение потемнев в лице.

— Нет, но я не могу опаздывать. Сегодня утренняя съёмка. Стажировка закончилась. Я жду, что мне предложат договор со студией. И что, надо теперь всё испортить?

— Причём здесь это? Я всего лишь требую уважения! — Он непоколебимо стоял с ней рядом и не думая отходить.

— И я тебя уважаю. И люблю, — тихо проговорила Лиля, глядя в его тёмные глаза.

— И я тебя, –ответил он смягчившимся тоном и поцеловал её. — Просто я волнуюсь. Вдруг что-то не в порядке.

— Прошло немного времени. — Лиля потёрла переносицу, пытаясь успокоиться.

— Я знаю. Если завтра начнутся, запишись к врачу.

— Зачем? — взвыла Лиля. — Пускай всё идёт своим чередом. Я не собираюсь сейчас на этом зацикливаться. Мне сейчас не до этого!

— Тебе не до нас?

— Да нет же…

— Если тебе есть до меня дело, запишись к врачу.

— Хорошо, — ответила Лиля, отчаянно стараясь скрыть раздражение.

Время уходило, как песок сквозь пальцы. Минута за минутой, секунда за секундой. Ей некогда было выяснять отношения, спорить. И не было желания. Виски начинала простреливать головная боль. Отвратительное ощущение. Когда раздражительность, напряжение, острое желание делать любимое дело, необходимое до невозможности объединялись вместе, чтобы доконать её. Хотелось послать Игоря куда подальше. Выплеснуть накопившееся недовольство. Выместить на нём. Или сбросить напряжение с помощью творчества. Во время фотосъёмки злость перерождалась в упрямство. В подобные моменты на пике эмоционального взрыва получались лучшие работы. Ничто не помогало кроме съёмки полностью сбросить напряжение, даже секс. Это было похоже на зависимость, с которой невозможно справиться — чем больше она заполучала удачных кадров, тем больше требовала их от самой себя.

Лиля знала об этом. И ей хотелось как можно скорее уйти из дома. Игорь мешал. Он её тяготил. Было стыдно признать это, но она ничего не могла с собой поделать.

Минута молчания показалось бесконечной. Игорь и Лиля смотрели друг на друга. Как две противоположные стороны, принадлежащие к разным лагерям. Будто чужие. Ещё немного… И враги.

Сердце сжалось. Она не могла видеть грусть в его глазах. Чувствовать, как причиняет ему боль. Ей хотелось прикоснуться губами к его плотно сжатым губам, чтобы искры снова заплясали между ними. Становилось страшно от вида пропасти, зарождающейся между ними. Как любовь может превратиться в обычное раздражение? В то, что мы чувствуем, сидя в очереди к врачу или пятый раз пытаясь расплатиться на кассе, когда оплата не проходит… Даже хуже. Как всеобъемлющее чувство может превратиться в нечто обыденное, которое всеми силами пытаешься вытеснить из своей жизни?

Что правильно, что неправильно. Она не знала. Что нужно делать дальше, а что является ошибкой. Нужен ли ей человек, который никогда не сможет понять её чувства?

Если бы она могла выбрать, кого полюбить, она бы никогда не выбрала его. С ним невозможно было обсудить невероятные ощущения, которые давала ей фотосъёмка. Он не понимал малейшие нюансы разных кадров. Не в состоянии был понять, что такое вдохновение. Зачем ей плетёная корзина под фрукты, кувшин из тёмно-зелёного стекла и штук двадцать разных тарелок — тёмно-коричневая в крапинку, бирюзовая, розовая с золотой каёмкой и ещё много других. В то время как он предпочитал сервизы.

Они были из разных миров. Но она не могла представить себя с кем-то другим. Игорь был свой, родной, близкий. Первая любовь, первое серьёзное всепоглощающее чувство. Разве что с фотографом… Но желать быть рядом с ним было сродни увлечению знаменитым киноактёром. Мечта ради вдохновения. Он был недосягаем. Ей казалось смешным думать об этом всерьёз.

Лиля стояла с опущенной камерой в руках, пока фотограф заканчивал съёмку. День уже подходил к концу, а она всё никак не могла отделаться от нового неприятного чувства — сосало где-то под ложечкой, как при голоде, но это не было жаждой еды. Она была бы рада унять неприятное желание, но не знала, как. Что надо было сделать? Покурить, ещё покурить, выпить литр воды залпом?

Это было похоже на чувство вины. Только перед кем? Перед мужчиной, с которым она живёт и который пытается заделать ей ребёнка? Или перед собой за то, что позволяла делать это — ведь она совсем не хотела забеременеть. Во всяком случае не прямо сейчас.

Она не могла понять, почему он настаивает, почему требует от неё исполнения мнимого долга. Кому она должна? За что? Ей больше не хотелось быть девушкой, женщиной. Будто наличие матки лишало её голоса и превращало из человека в инкубатор.

— Выйдем на минуту, — сказал ей фотограф, когда съёмка подошла к концу. Это означало: «Пошли в курилку».

В комнате с приглушенным светом проще разговаривать — не зря говорят, в темноте все кошки серы. Лиля пряталась в сумраке от его взгляда, продолжая копошиться в мыслях и сомнениях.

— Я редко предлагаю сотрудничество другим фотографам. С тобой буду рад работать. Только без фокусов.

— Без фокусов? — переспросила Лиля.

— Я сделал на тебя ставку. В ответ жду ответственной работы. Не подведи меня. И не теряй себя. Ну и без женских штучек. Я взял на работу фотографа, а не девчонку.

— Спасибо. Я вас не подведу, — ответила Лиля дрожащим от радости голосом, прекрасно понимая, что он имеет ввиду под женскими штучками — декрет, больняки и прочая…

— Пошли выпьем, отметим. Паша тоже придёт. Он же тебя привёл. — Фотограф изобразил лёгкое подобие улыбки и вышел, дав Лиле спокойно докурить.

В кафе кроме них никого не было. Живая музыка (певец восточной наружности пел под фонограмму) играла будто персонально для них. На столе стоял графин с водкой и тарелки с закусками — солёными огурцами, маринованным перцем, баклажанами и лимоном.

— Заказать чего-нибудь полегче? — спросил у Лили Павел, ёрзая на стуле.

— Нет, — Лиля отказалась.

— Что, ничего не будешь? — прищурившись, спросил у неё фотограф.

— Буду, — отрезала Лиля, будто её берут на слабо.

— Тогда, Паш, первый тост за тобой. — Фотограф разлил водку по стопкам.

— За Лилю. Я сразу понял, что она талантливая девушка.

— Я тоже, — добавил фотограф. — Лиля, за тебя!

Лиля покраснела от смущения и осушила залпом стопку, чтобы побыстрее закончить со спиртным.

— Держи. — Павел взволнованно протянул ей тарелочку с лимоном.

Лиля закусила и улыбнулась. Неприятное чувство, мучившее её весь день отступило. Внутри стало тепло и хорошо.

— Извините. — Фотограф достал из кармана жужжащий телефон и вышел на улицу.

— У меня есть ещё один тост, — сказал Павел, наполняя две стопки. — За то, чтобы сбывались мечты и самые смелые желания.

— Было бы неплохо, — сказала Лиля, все больше смущаясь. Мужчина плюс алкоголь в её голове равнялись свиданию и ей сложно было себя разубедить.

Павел мгновенно опустошил стопку и принялся жевать маринованные перцы, поглядывая как Лиля, морщась, отпивает из своей стопки.

— Хм, кстати, медленный танец. Сегодня твой вечер, я приглашаю. — Он кивнул в сторону певца, надрывающегося у микрофона.

— Хорошо. — Лиля выбралась из-за стола, чувствуя, как подкашиваются ноги. Она не ела целый день, не выносила крепкие напитки, и пары стопок оказалось достаточно для того, чтобы опьянеть. Павел положил ей руки на талию, она ему на плечи. Вспомнилась школьная дискотека — настолько она себя чувствовала глупо и неловко. — Знаешь, все это как-то странно. Ты, я, медленный танец. Мне ещё очень неловко за то, что я тебе сказала в курилке после первой съёмки… Я была не в себе. Наверное, я чего-то не понимаю…

— Именно. Давно стоило сказать… Не хватало решительности. — Его ладони взмокли от пота — даже ткань Лилиной хлопковой рубашки стала влажной. — Ты мне сразу понравились. Как я тебя впервые увидел, с разбитым носом, — проговорил Павел. Она ему казалась недостающим фрагментом — именно его не хватало в его жизни, которую он собирал из частиц прекрасного, как пазл. Интересная высокооплачиваемая работа, квартира в центре культурной столицы (неважно, что маленькая — переделанная под новое жилье из бывшей коммуналки и в ипотеку), совещания, съёмки, мероприятия, свидания с моделями — отделаться от них после съёмок казалось невозможным. Не хватало только изюминки. Главного фрагмента — девушки. Творческой, талантливой, красивой, с характером — не такой как все.

— Наверное, я была особенно прекрасна в этот момент, — попыталась Лиля перевести всё на шутку.

— Да. А ещё у тебя есть характер, гордость. Уверен, ты сможешь добиться всего, чего хочешь.

Девушка отстранилась от него. Её начали раздражать его нашептывания на ухо.

— До меня начинает доходить, — начала она во весь голос, чтобы избавить себя от необходимости приближаться к нему. — Позвал меня сюда, чтобы напоить. Фотограф — для прикрытия. Придумал признания. Мол, я тебе понравилась. Какая банальщина! Я что, удобные тапочки, чтобы нравиться? Скольким ты уже говорил подобное? Я вижу тебя насквозь. Модный мальчик с модной стрижкой, весь из себя. Часы, все дела. Все девушки рады угодить, только мне это не надо. Ты немного перепутали, не по адресу.

— Извини, я н-не хотел, — он прервал её, немного заикаясь.

— Рассчитывал, что я прыгну к тебе в кровать в благодарность за оплату учёбы? Нет, спасибо.

Лиля вернулась к столу, забрала рюкзачок и выскочила на улицу, чуть не сбив с ног фотографа.

— Ты куда? — спросил он, удивлённо провожая её взглядом. Но она молча пошла дальше.

Дома было темно, пусто и тихо — Игорь ещё не вернулся со смены. Лиля достала из шкафа портфолио и забралась с ним на диван. Открыла папку и принялась разглядывать свои фотографии.

Девушка, вскрикивая отпрыгивает от края тротуара — машина, проехав мимо на полной скорости, окатила её с ног до головы из ближайшей лужи.

Котёнок с закрытыми глазами греется на ступенях лестницы. Раскалённых гранитных ступенях под палящим солнцем. Время — полдвенадцатого. Тело расслаблено, лапы безвольно свисают с края крыльца, крохотная пасть чуть приоткрыта. Почему она решила, что он спит? С чего она подумала, что котёнок наслаждается жизнью в +35 градусов на раскалённом граните, как и другие прохожие, толпящиеся рядом с телефонами в руках? Ей стало дурно. Сейчас она отчётливо видела на его мордочке отпечаток смерти. Как она не заметила раньше? Как люди иногда слепы! Как много она не замечает ещё?

Лиля захлопнула папку с фотографиями. Ещё вчера работы казались ей предвестниками подкрадывающейся гениальности. Сегодня — испорченной впустую бумагой — их стоило разве что сжечь. Вся её жизнь последние месяцы начинала казаться ошибкой — она верила в мечты не желая признавать правду жизни. Её миловидное личико, тонкие запястья и привычка ходить с гордо поднятой головой сослужили ей неплохую службу — ей удалось успешно пройти обучение у одного из лучших фотографов города и даже получить работу. Но ей хотелось дотянуться до мечты потому, что она действительно может сделать момент особенным, сделав его отпечатком вечности на фото. А не из-за желания коммерческого директора покувыркаться с ней в кровати.

Пытаясь гнать от себя дурные мысли Лиля села за ноутбук. В такие моменты очень выручала монотонная работа — выбор лучших снимков и их ретуширование. Тревоги начинали отступать, и время заглушало неприятные вопросы.

Он закрыл дверь изнутри, убрал ключи в карман пиджака. Трикотажного. Он терпеть его не мог. Вещь — компромисс. Как и вся его жизнь. Хочется настоящий, но в нём неудобно и пока не позволяет статус. Остаётся довольствоваться жалким подобием из дешёвой ткани. Попытался вздохнуть… Лёгкие будто битком набиты ватой и для воздуха нет места. Казалось, что голова вот-вот взорвётся от недостатка кислорода. Где-то на заднем фоне маячил вопрос: «Успею ли с утра решить вопрос с бракованным товаром?»

Игорь упёрся руками в стену — где-то читал, что это снимает напряжение. Наврали. Толку никакого. Присел на полку для обуви, оттягивая ворот белой рубашки-поло. Отчаянно пытаясь заново научиться дышать. Как он дышал раньше?

В комнате сидела Лиля. Она не выходила к нему. Как обычно. Потому, что была занята — ретушировала фото. Свои дурацкие фото. Иногда ему хотелось разбить об стол её ноутбук и выбросить в окно вместе с камерой. Его убивала необходимость конкурировать за её внимание с какими-то бездушными снимками. Упрашивать её согласиться на семью. Вымаливать у неё пару лишних минут на общее время.

То, что было между ними… Тонкая длинная красная нить острого чувства, идущая от сердца к сердцу… Натягивалась всё сильнее. Становилось больно. Ещё немного и… Её могло вырвать из его сердца с мясом.

Совсем недавно было по-другому. Ещё вчера было иначе. Теперь… С каждой минутой, с каждым часом он всё сильнее ощущал разрастающуюся между ними пропасть.

Найдя в себе силы сделать глубокий вдох, он скинул ботинки, зашёл в их одну единственную общую комнату.

— О, привет! — бросила ему Лиля, обернувшись вполоборота.

— Здравствуй. Я скучал, — сказал он, сев на разложенный диван-кровать.

— У меня жуткий завал. Ничего не успеваю. Ставь чайник. Доделаю немного, попьём вместе чаю.

— Знаешь сколько время? — спросил Игорь. Лиля в ответ промолчала. — Нормальные люди уже спят. — Он стянул с себя футболку и кинул на диван.

— Положи в шкаф, — сказала Лиля.

— Обязательно. — Он раздражённо хмыкнул, встал и с силой пихнул футболку в шкаф.

Посмотрел на Лилю… Она продолжала неотрывно вглядываться в экран, водя мышкой по столу. Волосы растрёпаны. Тонкая прядь прилипла к губам. Белая рубашка застёгнута через пуговицу. Через её ткань легко угадываются очертания груди. Худые длинные ноги упираются в пол, покручивая стул на колёсиках туда-сюда. Пальцы на ногах побелели. В голове Игоря промелькнуло: «Замёрзла».

Ему хотелось подойти в ней, запустить руку в копну её тёмных длинных волос, накрутить их на руку… Как можно туже. Потянуть вниз, назад, чтобы она оторвалась от своего чёртова ноутбука. Слезла со своего крутящегося туда-сюда стула. Поставить её перед собой на пол на четвереньки. Пускай упирается в него своими острыми коленями.

— Иди ставь чайник. Чего стоишь? — спросила Лиля, скрипя стулом.

— Смотрю на тебя, — ответил Игорь, еле сдерживая себя. — Как прошёл день? — Он подошёл к ней игнорируя приказ о чайнике и положил ей руки на плечи. Еле справляясь с желанием опустить их ниже.

— Не очень. — Лиля обернулась к нему и посмотрела Игорю в глаза. Раздражение прошло. Он словно заново научился дышать, расправляя невидимые крылья под её растерянным взглядом. — Мне кажется, я сделала неправильный выбор, — еле слышно проговорила Лиля.

— О чём ты? — спросил Игорь, присев рядом с ней на корточки. Цепенея от ужаса. Неужели она говорит о нём? Ощущая её терпкий зелёно-цитрусовый запах. С трудом отводя взгляд от белого треугольника белья, торчащего из-под белой длинной рубашки. Загипнотизированный как кролик перед удавом.

— Мне не стоило строить из себя фотографа. Надо было соглашаться на предложение родителей и идти к ним в фирму бухгалтером-стажёром.

— С ума сошла?! — воскликнул Игорь. — У тебя же отлично получается! — Сказал он, только, чтобы её успокоить. И сразу понял, что это правда.

— Ты же в этом ничего не понимаешь?! — Лиля печально улыбнулась.

— В технических моментах я тебе не подскажу. Но чувство прекрасного у меня есть, не зря же я тебя выбрал. Меня притягивает красота. — Игорь сгрёб её в охапку (как давно ему это хотелось сделать!) и поцеловал в макушку — он обожал запах её волос с отзвуками хны и гвоздики.

— Я не всё тебе рассказала. Меня взяли на работу только из-за коммерческого директора, я ему понравилась.

— Кто тебе сказал? Сама решила?

— Да.

— Во-первых, лучший фотограф в городе не будет учить человека без способностей. Во-вторых, ты всем нравишься, это ничего не значит.

— Прям всем-всем? — переспросила Лиля.

— Всем-всем. Ещё вопросы есть? — Он прижал её к себе ещё сильнее.

— Нет.

— Вот и хорошо. Значит, утром ты пойдёшь на работу и выкинешь из головы всякую ерунду.

— Тебя же бесит моя работа…

— Бесит. Но я вижу какая ты… Счастливая после съёмок, — проговорил он с нескрываемой горечью. — И… У тебя и правда здорово получается.

— Спасибо! — Лиля обняла его как можно крепче и ей стало стыдно за сегодняшнее утро. — Я обязательно запишусь к врачу. Подожди! — Она отстранилась от Игоря. Лиля смотрела на него. Он — на неё. И на душе у неё становилось спокойно. И в животе начинало распускаться приятное волнение — как прекрасный цветок, щекочущий под рёбрами нежными лепестками.

— Хочешь что-то ещё сказать? — спросил он, глядя на неё исподлобья с недоверием.

— Нет. Я сейчас. — Лиля достала из рюкзачка фотоаппарат.

— Что ты делаешь?

— Ничего. — Она сняла крышку с объектива и посмотрела на него через камеру. Напряжённые скулы, плечи — как камень. Из такого материала делают героев кинофильмов. Если бы он снимался в боевике или триллере, то был бы тем единственным, кто остался в живых. И в реальной жизни — тоже. Такие люди вытаскивают любимых женщин с того света во время долгой продолжительной болезни, переживают войну, голыми руками убивая до зубов вооружённых суперсолдат на одной лишь силе отчаяния. В нём была твёрдость, сила настоящей жизни. И он приземлял Лилю. Заземлял её, как электричество. Связывал с реальностью. Не давал полностью уйти в мир иллюзий. В тот параллельный мир, который существовал лишь в её голове.

Смогла бы она жить с человеком, который, как и она не хотел знать ничего кроме фото? Лиле казалось, что нет. А, может, её эта перспектива просто пугала.

Игорь подошёл к ней вплотную и отодвинул её руку с фотоаппаратом в сторону.

— Не надо меня снимать. Я не люблю фотографироваться.

Лиля послушно убрала камеру. Краем глаза видя, как на его руках играли мускулы. Нет, она не могла бы быть с кем-то слабым, неуверенным. Ей хватало собственных сомнений.

Она представила будущее. С ним. Дом, дети, собака. Что в этом плохого? Почему семья должна помешать ей остаться собой? Может, бояться брать на себя ответственность, сомневаться в серьёзных решениях — нормально? Ведь именно её жизнь с появлением детей круто изменится, а не его.

— Хорошо, больше не буду. — Лиля поцеловала его. Стараясь как можно сильнее приблизиться к нему, стать частью его внутренней уверенности. Он всегда знал, чего хочет. А она хотела быть с ним. Его пламя переходило к ней через поцелуй, спускалось по шее к груди, проникало в сердце, растекалось вместе с кровью по венам. С ним она чувствовала себя живой, настоящей. Не способной на самопожертвование, слишком эгоистичной… Но живой. Горящей, как и он изнутри необъяснимым удивительным светом.

Глава 2. Чайлдфри

Ноги съезжали вниз по сырой глине, вылезая из сандалий. Запутывались в белом длинном платье. По колено оранжевом от глины. Лиля опять упала на колени и схватилась за куст травы — осока оцарапала руки. Девушка ойкнула и остановилась. Посмотрела на длинные худые пальцы в мелких порезах…

Надо было ползти вверх — в гору, по сырой глине. Хватаясь за поросшие травой глиняные выступы, пытаясь добраться до растущих наверху, на краю обрыва, словно смеющихся над ней деревьев с неестественно изогнутыми тонкими стволами, покрытыми влажным мхом. Она не могла припомнить их названия, но остро ощущала знакомый с детства лесной запах.

Наверху у одного из деревьев стояла девочка. Светлое бледное лицо, волосы цвета пшеницы, растрёпанные по плечам. Худая, одетая в белую сорочку. Полупрозрачная, как мотылёк. Ускользающая от неё, постепенно превращающаяся в призрак.

Времени совсем не оставалось. Ей нужно было выбраться из ямы на поверхность. Её дно — кишело змеями. Холодными, скользкими, с блестящей чёрной шкурой. Наверху — пока ещё её ребёнок. Который скоро исчезнет, растворится в этой сырости, как туман.

Подол платья плотно обхватил ноги. Лиля больше не могла пошевелиться. Сползая всё ниже, она отчаянно прижималась к земле, впивалась в неё пальцами. Чувствуя хруст песка на зубах и маслянистость глины с привкусом крови на языке. Краем глаза видя, как её дочь разочарованно поджала губы. И… покачала головой.

— Подожди! — выкрикнула Лиля, что есть мочи, выдавливая из лёгких весь воздух. Девочка сделала шаг назад и исчезла за смеющимися над ней деревьями. — Стой! — Лиля завыла, сползая всё ниже, пока ноги не упёрлись во что-то мягкое. Она в ужасе обернулась. Вместо змей дно ямы было заполнено дохлыми голубями. Приоткрытые клювы. Пушистые вспоротые животы. Окровавленные внутренности. Лиля в ужасе закричала: — Нет! Нет! — Настолько сильно, что, казалось, лопнут барабанные перепонки.

— Тихо! Тихо! Ты чего? — Игорь прижал её к себе, сидя на кровати.

— Нет! Я не хочу! — Лиля в ужасе мотала головой, отталкивая его от себя.

— Это сон! Открой глаза!

Лиля проснулась. Комната заполнена ночной серостью. Шторы еле заметно колышутся от ветра. Трудно дышать от пропитавшей всё густой сырости. Она схватилась за горло.

— Тебе плохо? — спросил Игорь.

— Я не могу дышать!

— Можешь! Тебе кажется. — Он прижал её к себе покрепче. — Ты просто испугалась. Плохой сон. Бывает, — добавил он, гладя её по голове, и она успокоилась. Всё ещё ощущая вкус крови.

***

Лиля терпеть не могла ходить к врачу. Как, наверное, и большинство людей. Белый потолок с потрескивающими лампами, стены, выкрашенные светлой краской, потёртый линолеум… Её напрягала обстановка казённых коридоров. Тем более — коридоров поликлиники. А от специфического запаха стоматологии у неё начинала кружиться голова.

Сегодня было немного проще. Утром они с Игорем позавтракали вместе — как раньше, попивая чай и обмениваясь поцелуями. Обсуждая планы:

— Пойдёшь сегодня к врачу? — спросил он с улыбкой.

— Конечно пойду, уже записалась!

Они изображали серьёзную взрослую жизнь — с заботами, проблемами, совместными планами. Ей нравилось строить из себя кого-то другого — более зрелого, ещё лучше — совсем чужого, не похожего на неё саму. Ответственность улетучивалась. Ведь она только изображала. Всё происходило не по-настоящему. Понарошку, как в игре. Весь день на работе она подыгрывала самой себе: «Да, я взрослая. Да, сегодня вечером я пойду к врачу».

— Вы же помните — вечерняя съёмка ваша? — напомнила она перед уходом фотографу.

— Да? — Он удивлённо вскинул бровь. Конечно же, он забыл. Он уже привык к ней — с ней было спокойно, удобно. Лиля видела то, что упускал он. Его глаз замылился, да и все эти тёти-дети-девушки «типа модели» и прочая лабуда… Они давно перестали его интересовать. Талантливая практикантка оказалась очень кстати — на неё удалось спихнуть львиную часть работы, не боясь получить о студии дурные отзывы. — Моя — значит моя. — Он разочарованно выдохнул под её вопросительным взглядом.

— До завтра! — Она выпорхнула из зала для съёмки и в нём сразу стало слишком пусто.

Трамвай, пара остановок пешком и девушка оказалась в очереди у кабинета гинеколога. Двадцать минут, сорок… Наконец-то из кабинета вышла очередная пациентка — женщина неопределённого возраста с огромным животом — раздутая, как бочка. Волосы кое-как собраны в хвост. Корни уже отросли — давно не красилась. На висках подленько проступала седина. Одутловатое лицо изображало удручающую усталость — от тянущего её вперёд живота, старых растянутых спортивок, закатавшейся флисовой кофты — на новую было денег жалко, ведь носить её оставалось меньше месяца. На руках облупившийся лак. Лиля невольно поморщилась: «Совсем уже. А потом жалуются, что от них мужики уходят».

— Следующая! — выкрикнула медсестра, и Лиля зашла в кабинет.

— Здравствуйте. Что у вас? — спросила врач — рослая пожилая женщина с широкими плечами и беспристрастным лицом, больше походившая на палача или маньяка из фильма ужасов.

— У меня вопрос по поводу беременности, — замялась Лиля.

— Присаживайтесь. У вас задержка?

— Нет. — Лиля опустила глаза, прижимая к себе сумочку, будто её кто-то может отобрать. — Мы не предохранялись, а забеременеть не получается.

— Давно?

— Несколько месяцев.

— Вы замужем?

— Нет. — Лиля покачала головой.

— Не рано ли собрались беременеть? — спросила врач. — Обычно сначала женятся. Сидящая рядом с ней медсестра не сдержала смешок.

— Мы и собираемся пожениться. Роспись через месяц.

— А-а, — протянула врач, — я-то думала, вы… Чайлдфри, — сказала она, немного подумав. Видимо вспоминала модное слово.

— Чайлдфри — не хотят детей. Я пришла к вам по другому поводу.

— Ну извините, за всеми веяниями не угонишься. Раздевайтесь, проходите на кресло.

— Можно обойтись без осмотра? — спросила Лиля. Раздеваться сейчас перед врачом было для неё сродни физическому насилию. Тем более — залезать на кресло и раздвигать перед ней ноги. — Мне кажется, что у меня молочница! — Лиля выпалила первое, что ей пришло в голову, чтобы избежать осмотра.

— Тем более. Я вас посмотрю. Ещё неизвестно, молочница у вас или что-то другое. Проходите, ложитесь, — произнесла врач безапелляционным тоном.

— И месячные, — добавила Лиля после недолгого молчания, продолжая врать и посчитав критические дни самым весомым аргументом.

— Послушайте, девушка, зачем вы тогда пришли?! Мне, по-вашему, что, заняться больше нечем? — Лицо врача — крупное, с тёмной сморщенной кожей раскраснелось от возмущения.

— Извините… — Лиля опять опустила глаза. Ей было стыдно за свою нерешительность, но она не хотела переступать через себя. — Мне нужно узнать, почему у меня не получается забеременеть. Наверное, нужно пройти какие-то обследования, сдать анализы…

— Несколько месяцев — не показатель. Полгода, год… Тогда стоит призадуматься. — Врач смягчилась, услышав слово «обследование». — Когда закончатся месячные надо будет посмотреться на кресле, сделать УЗИ. Убедиться, что результаты соответствуют дням цикла.

— А если не соответствуют?

— Сдать гормоны. Трубы ещё можно проверить. На худой конец — сделать лапароскопию. Вы девушка молодая, не зачем настраиваться на плохое. Вот, если будут вопросы, сомнения, тогда и будем думать, что дальше делать. Записать вас на УЗИ?

— Спасибо, не надо. Я попозже подойду, запишусь. — Лиля уже пожалела, что побоялась раздеваться и лезть на кресло. Первое впечатление о гинекологе изменилось. Да, она была не самой тактичной особой, но производила впечатление врача, который болеет за пациентов и готов разбираться в проблеме вместе с ними. Теперь было поздно — при записи на УЗИ ей пришлось бы высчитывать дни цикла, и Лилин обман бы вскрылся.

— Как знаете. — Гинеколог отложила в сторону Лилину карту и гаркнула: «Следующий!»

Вечер был необычайно тёплым для начала осени. Воздух стал словно гуще, тягучее, когда делаешь вдох, слаще… Дыхание превращалось в дегустацию тёплой осенней карамельно-янтарной дымки, мягко опустившейся на город как нежнейшая пуховая шаль на плечи прозябшей незнакомки. Лиля ещё не помнила настолько тёплой осени. И грустной одновременно. Печаль ощущалась во всём. В чуть пожелтевших, пока что крепко державшихся на ветвях деревьях листьях, во взглядах прохожих… Именно осенью они казались особенно тревожными. В редких, почти высохших после утреннего дождя лужах — в них ещё отражался не обглоданный ветром и не присыпанный снегом город. Пока ещё яркий. Пока ещё…

Лиля свернула в переулок. Насупившись, сгорбившись, съёжившись — предчувствуя скорое похолодание, глядя себе под ноги. И… Неожиданно для себя самой остановилась. Поймав боковым зрением нечто необычайное. В витрине свадебного салона переливалось белоснежное платье принцессы. Пышная юбка, корсет… Усыпанные блёстками, как сахарной пудрой. На голове у манекена — капроновая фата. Из материала, как у тех юбок, что шьют маленьким девочкам на хореографию. Или, когда-то шили. По крайней мере, Лиле подобную юбочку в детстве смастерила бабушка. От платья веяло прекрасным: детскими воспоминаниями, сказками, феями, мечтами о прекрасном принце… У Лили было замечательное детство. Её очень любили. Она отлично помнила субботние и воскресные завтраки на кухне — сырниками, блинчиками с мясом или творогом. Смех, улыбки, разговоры. Долгие прогулки по парку. С мамой и папой или бабушкой… Но в один миг всё кончилось. Родители стали пропадать на работе, бабушки не стало… Мерзкое одиночество проникло в семью. Подло, пока никого не было дома. Ей хотелось снова найти то прекрасное, что можно было видеть вокруг. В покрытой утренней росой траве, лучах солнца, пронизывающих туман над прудом в парке. Помог дешёвенький фотоаппарат — «мыльница». Лиля пропадала дни напролёт на улице в поисках стоящего кадра. Не получалось. Чего-то не хватало. Заработала на продаже косметики по каталогам на первую зеркалку. Ну и добавили родители… Кто знал, что какие-то фотографии их рассорят.

Лиле безумно захотелось померить это платье. Войти в нём в своё будущее — лучшее, чем было её прошлое.

В салоне пахло ванилью и цитрусами — аромат, непременно вызывающий аппетит. А, возможно, и желание покупать дорогие платья. Стоило входной двери за ней захлопнуться, к Лиле плавно выплыла миловидная женщина — консультант. Видимо услышав глубокий динь-дон, который звучал всякий раз, стоило двери закрыться.

— Добрый вечер! Чем я могу вам помочь? — Женщина походила на обновлённую современную версию феи, если они только существовали. Тонкие светлые косички волос завиты. Они словно пружинки торчали в разные стороны, образуя блондинистую массу пружинок-завитков, уходящую по спине за её плечи. На макушке — пучок из этих причудливых светлых пружинок. Круглое открытое лицо, широко распахнутые глаза с длинными наращёнными ресницами, дуги бровей — серо-розовые (выцветший татуаж), на полных щеках — персиковые румяна, губы — тонкие, покрытые малиновым глянцем блеска.

— Я бы хотела примерить платье с витрины, — проговорила Лиля, показывая тонким мальчиком на белоснежное платье, покрытое пудрой переливающихся под мягким вечерним светом блёсток.

— Вы знаете, это выставочный образец… С витрины…

— Да, я вижу, — твёрдо ответила Лиля, явственно ощущая, что сказка кончилась.

— Оно давно уже там. Вы же понимаете… Пыль, — уточнила консультант, покачав головой.

— И? — Лиля не понимала, как пыль мешает ей мерить платье.

— Примерки у нас платные. За каждое платье. Для тех, кто не покупает. Вы же всё равно не возьмёте пыльное платье.

— Я хочу его померить и, если нужно, я заплачу.

— Ладно, проходите в примерочную.

Тяжелые занавески из бежевого бархата, пуфик под кожу цвета топлёного молока, мягкий коврик из нежнейшей синели… А на нём — белые туфельки с золотистыми каблучками-рюмочками и объёмными бантиками на острых носиках с перламутровыми бусинками в сердцевине. Лиля почувствовала себя Золушкой. Только бы волшебство не превратило желанное платье в мешок, а салон — в полую тыкву.

«Ну где же платье?!» — воскликнула про себя Лиля, плюхнувшись на пуфик.

Находиться в примерочной для будущих принцесс в джинсах, грубых ботинках, рубашке мужского кроя и пальто в стиле милитари казалось непростительным.

Наконец-то продавщица принесла Его… И ловким движением руки повесила на крючок.

— Скажите, когда будете готовы! Я помогу вам его одеть.

— Не надо, я сама, — замялась Лиля.

— У вас не получится самой его застегнуть. Да вы не переживайте! Я ни одну невесту одевала. Ничего нового я там не увижу.

— Хорошо, — раздражённо выдохнула Лиля. Её уже начинало выводить то, что сегодня все пытались подобраться к ней слишком близко, нагло влезая к ней под скорлупу.

Платье оказалось тяжёлым и колючим. Не так она себе представляла наряд принцессы. И его действительно было невозможно застегнуть без посторонней помощи. Девушка пыталась затянуть корсет, отчаянно дёргая за верёвки, но это было бесполезно.

— Помогите, пожалуйста! — сдавшись, она обратилась к продавщице, которая терпеливо ждала по ту сторону тяжёлой шторы.

— Минутку. — Консультант вошла в примерочную и легким движением руки потянула за шнурки так, что у Лили перехватило дыхание.

— Выдохните! Поправьте грудь!

Лиля посмотрела на своё декольте и поняла, что там нечего было поправлять. Платье было рассчитано на гораздо более пышногрудую особу.

— Да, можно не поправлять, — подытожила продавщица. — Ну не переживайте! У меня есть то, что вам нужно! — Женщина ловко расшнуровала корсет и помогла Лиле выбраться из этих колючих тяжелых доспехов.

Минут через пять в примерочной ждали своей очереди несколько платьев. Пышное цвета шампанского, платье-русалка из плотного кружева с люрексом и… Атласное платье без лишних деталей.

— Ну нет, — проговорила Лиля, разглядывая обтягивающее платье.

— А это? — Консультант показала на платье цвета «шампань».

— Нет. Это не моё.

Лиля с интересом надела атласное платье. Ткань прикрывала грудь, как два лепестка. По спине — бретели крест на крест. Юбка — колокол давала ощущение воздуха. Девушка молча смотрела на себя в зеркало, отчётливо понимая, что это оно. Еле сдерживая слёзы восторга.

— Я беру.

Через полчаса девушка ехала в автобусе с белым пакетом из матового бежевого пластика с золотым тиснением. Внутри — атласное чудо и фата. Они с Игорем ещё не обсуждали их свадьбу, хотя времени оставалось в обрез. Будто боясь спугнуть друг друга. Будут ли гости? Нужно ли платье? Будет ли свадьба вообще или только роспись? Они не договаривались ни о чём, и Лиля не знала ничего, кроме одного — теперь у неё точно будет платье. Если только Игорь не передумает на ней жениться. Неожиданная покупка подсластила горечь неудачного приёма у врача. Но привкус неприятного вечера всё равно остался.

— Привет, — проговорила Лиля, осторожно войдя на кухню. Игорь уже давно был дома и ждал её.

— Ну как? — встревоженно спросил он.

— Я… — Лиля замялась. — Я купила платье. — Она поставила перед ним бежевый пакет. — Не надо было, да? — спросила она, уже жалея о своём поступке.

— Почему? Самое время. А что сказал врач?

— Ничего.

— Как это? Совсем ничего? — спросил он с сомнением, скосив голову на бок.

— Мне она не понравилась. Я пойду к другому врачу.

— Как хочешь. — Он поцеловал её в плечо.

— А у нас будет свадьба? — смущённо спросила Лиля.

— Конечно. А ты думала, мы с тобой распишемся по секрету?

— Да я особо не думала об этом… Увидела платье и поняла, что хочу в нём пойти к тебе. Честно говоря, родственники и гости совсем не обязательны.

— Обязательны. Я хочу, чтобы все увидели мою принцессу.

— Ну не знаю… Давай ещё подумаем об этом?

Лиля невольно поёжилась, заранее желая спрятаться ото всех.

Глава 3. Дохлая птица

Ей нравилось разглядывать проносящиеся мимо деревья, поля, ярко-синее небо с голубыми облаками. Чем дальше они отъезжали от города на старенькой иномарке Игоря, тем всё больше отдалялись от своих проблем. Врачи? Беременность? Работа? Это всё казалось уже не важным. Что ещё нужно, когда впереди дорога и синее небо, а волосы раздувает ветер из приоткрытых окон? Дорожную идиллию нарушил Игорь:

— Я скажу родителям, что мы сыграем свадьбу у них, это удобно.

— Зачем? — удивилась Лиля. — Лучше снять кафешку у ЗАГСА или забронировать столик в ресторанчике у дома.

— Нет. Я хочу, чтобы родители нам помогли всё организовать. Мы всё время работаем, копим на ипотеку. Пускай займутся. Им в радость и нам легче.

— Нет, — отрезала Лиля.

— Почему? Твоих пригласим. Ехать недалеко. Всего-то область.

— Я не хочу. Это наш день, а не их.

— По-моему свадьба — это просто формальность.