печатная A5
528
18+
Призрак молодости

Бесплатный фрагмент - Призрак молодости

Книга вне времени и пространства, вне конкретной сегодняшней заботы, вне повседневной жизни

Объем:
258 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
18+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4483-3602-7

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ЦИКЛ РОМАНОВ: «ПРЕСТУПЛЕНИЕ И ВОСКРЕСЕНИЕ»

«Игра словами — признак молодости;

из-под пыли обломков разваливающейся культуры

мы призываем и заклинаем звуками слов.

Мы знаем, что это единственное наследство,

которое пригодится детям».

Андрей Белый. «СИМВОЛИЗМ»


«Тот, кому нужна красота, черпает ее из давно минувшего, где все кажется ему прекрасным».

Е. В. Аничков. «ЭСТЕТИКА»


«Пусть таких людей не было в действительности, но они могут быть, они будут».

Д. С. Мережковский. «ЧЕХОВ И

ГОРЬКИЙ»


«Каким образом возможно самое появление

Карамзина? Если мы послушаем наших

историков, то должны будем сказать,

что это был какой-то урод или сумасшедший, а

отнюдь не произведение исторических

обстоятельств того времени».

Н. Н. Страхов. «ВЗДОХ НА ГРОБЕ

КАРАМЗИНА»

Часть первая

Глава первая. Блещущий пламенник (Пролог)

Каждое из семейств живет по-своему, как больше нравится которому.

Странный порыв чувства потряс Екатерину Владимировну и не позволил ей поначалу не произнести ни единого слова.

Огромное что-то, громоздкое с гулом и грохотом тяжко ударилось обо что-то металлическое, и все кругом дрогнуло и зазвенело.

В доме поднялась страшная суматоха: двери хлопали, слышались тяжелые и спешные шаги — с большого ясеневого комода упала и вдребезги разлетелась занятная дамская безделица.

Пафосные, пророческие лица появились, предстояло которым жизнь соединить с мистерией: Шренк-Нотциг, Крафт-Эбинг, Альберт Молль и Хэвлок Эллис!

Шренк-Нотциг — пловец страшных человеческих глубин.

Крафт-Эбинг — провидец тьмы.

Альберт Молль и Хэвлок Эллис — рудокопы души.

Мистагоги новой жизни!

Их сюртуки были короче, чем следует, и не застегнуты вовсе.

— Когда дует Вечность, люди боятся схватить мировой насморк! — они раскрутили скакалку.

Екатерина Владимировна подскочила, пряча душу.

— Нам суждено предузнать плодородие земли в употреблении ее металлов, вызвать из каменоломни здания и грады, истребовать от стад одежду, от лесов корабли, от магнита ключ морей; самим нам предоставлено похитить песок у ветров, его развевающих, и, сотворив из него стекло, обратить взоры наши на строение неприметного насекомого, или употребить его на открытие новых небес, стекло! — мужчины вели хоровод.

Отвлеченное мышление, предопределяющее бытие, разрешилось, вместе с ним, похоже, в Круглое Ничто.

Помню, мне было стыдно, повернув голову, взглянуть на них.

Средний человек получил свою долю манны небесной и в силу этого поставил себя выше того, кто почувствовал лишь привкус ее (по секрету: ничего выдающегося!).

Четверка, появившаяся в доме, была из тех, о ком история, наверняка, оставит «жизнеописание», если не «житие», причем всё в нем будет казаться единственным, логичным, само собой разумеющимся, таким, как кажется нам естественным, что Толстой, скажем, шел путем именно Толстого или Федор Михайлович вел жизнь Федора Михайловича именно, а не дюжинного какого-нибудь человечишки.

Екатерины Владимировны платье высоко взлетало.

Вокруг нее по периметру группировались вырезы в неизвестность.

Бился в вырезах блещущий пламенник.

Вырезы в необъятность называются окнами.

Блещущий пламенник — солнцем.

Глава вторая. Конечная цель

Сдувая перевранные, как всегда, слова, они держали что-то невидимое.

Перевранное невидимое слово было «время».

Оно начиналось, простираясь, сейчас и именно тут, все о котором хотели узнать и без конца говорили.

«Умножается? — спрашивали. — Время умножается?»

«Делится, — я отвечал, — весьма приятно: между библиотекой, беседой с друзьями и прогулкой».

«Что было — будет, что есть — того нет?!» — догадывался кто-нибудь, забегая и тут же теряясь в бессвязных и мелких подробностях.

Каждый мог хорошо и вовремя забыть, но мало кто — вовремя и хорошо вспомнить.

«Что ли, в верховом платье, в мужской шляпе и с хлыстиком?!» — морщили лбы, прикладывали к ним палец.

Иные ходили взад и вперед — другие сидели или стонали.

Души находились в некотором смятении.

Уже разнуздались страсти, пошли взаимные обвинения и уличения.

«Пошел с квартиры!» — сорвался Пилар фон Пильхау.

«Как это, нуте-ка, скажите еще?!» — тайный прелюбодей ехидствовал.

Все продолжали еще по привычке платить дань своему времени, живя жизнью интересов личного эгоизма.

Екатерина Владимировна хохотала, и в смехе ее слышалась злость: по звонку и шагам через залу она подумала о муже.

Муж, в ее представлении, должен был появиться непременно в золотистых тонах, охмеленный вином зари — она слышала его иногда среди пропастей, видела в разрывах туч — в резких чертах его лица простота сочеталась с последней исключительностью; он должен был возложить на нее пречистые утренние руки и открыть, наконец, желанную тайну.

Во фраке с цепью мирового посредника, в комнату без доклада вошел апостроф Павел.

— Два человека, — он приложился губами и носом, — ехали вместе из Москвы по Николаевской линии. Один из них высадился в Твери — другой продолжил путь до Петербурга. Дорога одна и та же, но у одного конечная цель лежала гораздо ближе, чем у другого. Вот только и всего.

— Кто же, — Екатерина Владимировна настроилась, — приехал к нам?

— Приехал я, — апостроф открепил от лба золотую пластинку и протирал ее кусочком замши.

— В таком случае, кто сошел в Твери? — она вдруг заволновалась.

Лицо апострофа Павла приобрело выражение, какое принимают французские актеры перед вызовом на дуэль.

Лопнула одна из петель ее шнуровки.

Ахнув, Екатерина Владимировна сделала шаг назад.

Апостроф подошел к окну, заглянул в необъятность.

— Ваш муж…

Глава третья. Опора рухнула

— Опора… прибежище всего отжившего, старого… оплот деспотизма и мрака рухнул! — за завтраком сообщил бывший деверь.

Дети смутились и тихо пошли прочь из комнаты.

Умное — не из красивых — лицо с чуть заседевшими усами едва заметно улыбнулось.

— Рухнул оплот… опора, — бывший деверь подвязал салфетку.

— Я чуть с кровати не упала, — в утреннем капоте Екатерина Владимировна проложила калач маслом. — На рассвете как жахнет: гул, грохот!

Ярко вычищенный самовар отражал металлическим животом их изуродованные лица.

Пить кофе из самовара была общая их придумка; они пили кофе и по традиции говорили, что «деверь», безусловно, перевранное слово, и изначально имелась в виду именно «дверь», но раз уж так вышло, пусть так и остается.

— В конце концов, все под Толстым ходим, — сказал бывший деверь, хотя по факту ходил под Федором Михайловичем.

Не на шутку враждовавшие между собою Толстой и Федор Михайлович в печати с завидным постоянством перевирали слова друг друга — расплачиваться же за это приходилось обыкновенно третьим лицам.

Умное — не из красивых — лицо было именно третьим, сидевшим за одним столом с Екатериной Владимировной и бывшим деверем.

Они, взглядывая на него, усиливались победить в себе отвращение.

— С кармазиновым трипом, пишут, продается мебель, — нашел бывший деверь в газете, — а мне так думается: трип был у Карамзина!

— Сказывают, — Екатерина Владимировна понизила голос, — Карамзин ваш после смерти появляется именно в мебели: стучит изнутри, выкидывает вон одежду, бьет стекло.

Третье лицо за столом уткнулось в ветчину с горошком.

— Я Николая Михайловича встречал по жизни, — продолжил бывший деверь о Карамзине: любил старик говорить с папиросой: зажжет, бывало, поставит перед собой в пепельницу и говорит с ней. А то и не зажигает. Он продавал апельсины солдатам.

— Николай Михайлович? Карамзин?

— Мальчишкой еще и Лиза тоже, маркитантами.

— Милости просим, копеек за восемь? — что-то такое Екатерина Владимировна уже слышала.

На кухне что-то толкли, должно быть, сухарь в соус для гостей.

Бывший деверь мерился ростом с дверью.

Нетронутая ветчина с горошком улыбалась с тарелки третьего лица.

«Карамзин, — торопливо Екатерина Владимировна набросала на салфетке, — вытер усы и попутно оправил нос. Лиза подошла к нему, красивая, с безучастными глазами. Весело на березе кричали грачи».

Глава четвертая. Осторожнее со словами!

В доме было множество мальчиков.

Они были везде: на этажах, в подвале, на чердаке и во многих комнатах.

Она планировала однажды скопом вывести их из города в Третье Парголово и там поселить в топкой балке в поймах, но не доходили руки. Покамест мальчики носились по дому; их взгляды на нее порой были дерзки до наглости.

Она, не скупясь, раздавала затрещины — наиболее провинившихся с собою забирал апостроф Павел.

Он был мертвая, неудавшаяся фигура, но он полюбил представлять ее идеальной — недостаток жизни он надеялся восполнить избытком добродетели.

Обычно они говорили о том, как прекрасно играет военный оркестр в Летнем саду (при электрическом освещении) и какие большие деньги берет господин Балашов, буфетчик сада, за бифштексы.

Апостроф, как и все прочие, перевирал слова, и выходило так, будто проездом через Москву и Тверь, днями он возвратился из Астралии.

— Кенгуру, гуру, кенкеты, — рассказывал он на этот раз. — Все, наслаждающееся свободой, бегут вприпрыжку утолять жажду в ближайшем ручье, который сам не притек бы к ним — тогда как моря и реки поднимаются там влажными парами и, преображенные в дождевые облака, орошают жаждущие, но прикованные к земле баобабы.

— Там нет длины, нет ширины и только глубина?! — Екатерина Владимировна удивлялась. — Вы знали Карамзина?

— Я знал всех, — апостроф подобрал с пола разбившуюся дамскую безделицу, срастил краями и поставил на место. — Пошто вам Николай Михайлович?

Екатерина Владимировна не знала и сама.

— Куплю у него апельсинов! — она отшутилась.

— Он воздвигал опору, ту самую, — Павел напомнил.

Она понимала: рухнувшую с грохотом накануне.

— Не он один… еще Федор Михайлович… Карамазовы…

— Верно ли, заказали вы мебель, обитую кармазиновым трипом?

— Да, это так. Меня заинтересовала опечатка в газете. А почему у Николая Михайловича нет могилы?

— Могила есть, но его там нет — имеете вы в виду? — апостроф Павел схватил пробегавшего мимо мальчика и сунул в мешок. — А потому, что жизнелюбивому, ему там тесно!

— Откуда и куда дует Вечность?! — она спросила и испугалась сама.

Выигрывая время, апостроф Павел чихнул.

— Вечность задувает из Круглого Ничего.

— У каждого своя Вечность?

— Да, но не каждый до нее докопался.

— Кому же удалось?

— Толстому, — апостроф Павел показал рукою.

Глава пятая. Грушевидная вечность

— Какая же она?

— Вечность Толстого? — переспросил Павел через плечо. — Она грушевидной формы, с хрустальными звонами, достаточно туго натянутая.

— Он никого в нее не пускает?

— Напротив! Лично проводит паломников — могу похлопотать за вас.

— В Ясной Поляне?

— Нет. Вечность Толстого — в Твери.

— Боязно как-то, — Екатерина Владимировна не чувствовала себя подготовленной. — Может быть, позже. Небось, не все оттуда и возвращаются?!

— Бывает, и канут, — апостроф улыбнулся вдруг физиологической улыбкой, — но те виноваты сами: слишком глубоко забрались.

— Она у него мужская или женская? — продолжила Екатерина Владимировна.

— Женская. Почти у всех Вечность женская: у Карамзина, Толстого, Федора Михайловича.

— У Карамзина, думаю, она на пружинах, обделанная в сафьян и непременно ярко-красная? — хозяйка дома представила.

— Удобная для лежания, — Павел подтвердил, — У Федора же Михайловича, имейте в виду, Вечность со слезинкой, крапчатая и пахнет портянками.

Напрашивался вопрос об опорах Вечности: будет что, ежели какая ненароком рухнет — тогда повествование пришлось бы начинать сызнова — с гула, грохота, отвлеченного мышления и смутного бытия господ Шренк-Нотцига, Краффт-Эбинга, Альберта Молля и Хэвлока Эллиса; Екатерина Владимировна промолчала.

— Как Вечности уживаются друг с дружкой? — она спросила взамен.

— Худо-бедно сосуществуют, и только Вечность Толстого воюет с Вечностью Федора Михайловича: одна другой подрывает опоры, которые временами рухаются, и тогда устанавливается ненадолго Круглое Ничто.

— Вам нравится, как в Летнем саду играет военный оркестр? — спросила Екатерина Владимировна после паузы.

— При электрическом освещении? — апостроф Павел нашел на подоконнике восемь копеек и взвешивал их на руке. — Очень даже. Очень нравится.

— А господин Балашов?

— Буфетчик? Нисколько! Мне представляется, он берет слишком большие деньги за свои бифштексы.

— Но ведь мы платим за электрическое освещение, — вступилась она за буфетчика, — и за военный оркестр.

— И за перевранные слова в меню! — апостроф расхохотался. — «Копеечный» вместо «конечный», «тверской» вместо «тульский», «дуэль» вместо «дуаль»!

— Добавьте «грушу» вместо «мужа» и «хлыстик» вместо «компота»! — Екатерина Владимировна припомнила. — Мне представляется, это не меню вовсе! — вырвалось у нее против воли.

— Не меню?! — апостроф напрягся. — Что же тогда?!

Глава шестая. Усы и брови

Очень хотелось бы прямо сейчас назвать Екатерину Владимировну госпожой Стучковой-Саблиной, а апострофа Павла — лишь случайным ее знакомым, но нет: она была Лоневская-Волк, а он — ее духовником.

Понятное дело, они познакомились в Хамовниках; не то чтобы шибко она увлекалась ткачеством, однако же, приехав в Москву, Екатерина Владимировна остановилась именно в том районе ее, где издавна селились ткачи, а на деревьях и крышах домов хозяйничали соответствующие им птицы.

В меблированных комнатах она записалась под фамилией госпожи Стучковой-Саблиной, но приехала настоящая Стучкова-Саблина, тоже Екатерина Владимировна, и вышел конфуз.

Случайный знакомый Екатерины Владимировны Лоневской-Волк, во многом ученик и последователь Конфуция, представившийся ей апострофом по причине искривления спины, взялся уладить дело.

Весело, перевирая мелодии, повсюду распевали грачи.

Разговор апострофа с новоприбывшей проходил без свидетелей — птичье пение заглушало человеческие голоса, караси плескались на озере, старик обновился морем, раскрытый ломберный стол лежал на боку со вчерашним шитьем, узкой полевой дорогой верхом на рыжем иноходце ехал Ленин: новоприбывшая настоящая госпожа Стучкова-Саблина записалась в книге для постояльцев господином Стучковым-Саблиным: это был невысокого роста пухлый блондин, безбородый и безусый — муж, как несложно было догадаться, ранее приехавшей госпожи из Петербурга.

В Хамовниках жили мастера, переселенные государем из Твери; здесь на излучине Москва-реки в Долгом Хамовническом переулке купил дом Толстой.

Дом был с садом.

Толстой вышел желт, как лимон — даже белки его глаз стали желтками; во рту он ощущал сухость, а голова положительно превратилась в наковальню.

Екатерина Владимировна уговаривала его обновиться.

Они прохаживались под деревьями и между грядок. Повсюду стрекотали станки: шел большой лен. На грядках пробивались усы, с деревьев свисали брови.

Она говорила ему: Федор Михайлович обновился!

— Морем? — Толстой не верил.

— Морем! — она божилась и ела землянику с грядок.

Она привезла ему мальчиков для школы.

Когда Толстой задумывался, очевидно было, он соприкасается с Вечностью: она слышала хрустальные звоны.

Ее чулки были натянуты туже некуда — он похвалил.

— У Вечности не женское лицо! — Толстой попытался запутать ее, и тогда ему это удалось.

Глава седьмая. Ускоренным шагом

Толстой взял паузу.

С красиво выведенными бровями Екатерина Владимировна возвратилась в Петербург.

В доме частично переменили мебель; на туалете красного дерева лежало бусовое ожерелье.

— Федор Михайлович отбыл в Баден-Баден лечиться от ожирения! — она узнала.

Кто-то постучал: Екатерина Владимировна подумала о муже; за деверем никого не оказалось.

Апостроф Павел предупреждал: бывших деверей не бывает — деверь это достояние души.

Ноги в ковровых башмаках стояли на каминной решетке — третье лицо потихонечку скушало персик и с расстроенным желудком доделывало венок с цветами и красною лентой: «Незабвенному Николаю Михайловичу…»

— Тихвинское кладбище Александро-Невской Лавры, — ей объяснили. — Прямо и налево!

Она подрядила извозчика.

Все шло ускоренным шагом.

Вся в черном, она была очень интересна: на могиле Карамзина она выполнит поручение.

Войдя, она взяла прямо и приняла направо.

Идучи между плит и крестов, она увидала человека с рыжей бородой, и с рыжей бородой человек увидал ее.

Рыжая борода была у Карамзина.

Он был в ярко-красном пальто и с металлическими зубами.

— Николай Михайлович? — Екатерина Владимировна не подала виду.

— Николай Николаевич, — в тон ей он переврал.

— Карамзин?

— Каразин.

Привет из Баден-Бадена?!

Когда Екатерина Владимировна только еще делала первые шаги под руководством Федора Михайловича, он, чтобы досадить Толстому, приучил ее ходить в спущенных чулках, надевать рыжий парик и во рту держать металлические деньги.

— Я принесла вам венок, — она выставила из-за спины.

Он побледнел.

— Мне?!

Расправил ленту и понял: все движется ускоренным шагом!

— Вы все же поторопились! В отношении меня! Вам нужен кенотаф!

Про кенотафы Екатерина Владимировна знала от апострофа Павла: особенно много их было в Австралии.

Кенотаф, кенотаф!

На живых наложен штраф.

Не мертвец лежит в гробу —

Кенгуру трубит в трубу!

Глава восьмая. Бедная Катя

Николай Николаевич раскрыл зонтик, и они приблизились к месту.

На первый взгляд это была обычная могила: памятник с дежурными барельефами: амуры, психеи, виньетки, цветы, детские головки, эротические сценки — бросалась всё же в глаза и некоторая странность.

— Ангелы почему без крыльев? — Екатерина Владимировна пригляделась.

— Потому, — Николай Николаевич ответил, — что никакого захоронения здесь нет!

— Мое дело маленькое, — не стала Екатерина Владимировна заморачиваться. — Велено положить венок!

Локон у левого виска выбился у нее наружу, и это придало лицу молодой задор.

— Ангелы коротают Вечность, наслаждаясь концертом, который, собственно, случай, — объяснил Николай Николаевич точку зрения Николая Михайловича. — Вы что-нибудь пишете? — он спросил.

— С недавних пор, — она удивилась попаданию. — На салфетках.

— А я — на манжетах, — он рассмеялся. — Пишу и рисую.

— Рискуете!

— Чем же?

— Кому-нибудь ваши манжеты могут показаться несвежими! — она смеялась.

Она уже знала: он пригласит ее в Летний сад.

В Летнем саду поначалу они держались в отдалении от ресторанного павильона.

Говорили почему-то о Ленине.

— Карамзин и Ленин — две крайности, — говорил Каразин. — У Николая Михайловича — ангелы без крыльев, у Ленина — люди с крыльями.

Исподволь он подводил ее к заведению.

Она знала: кабинетов здесь нет, только общая зала; целую вечность здесь властвует господин Балашов.

Никаких поцелуев — в полутемном зале всего лишь держались они за руки.

Вот-вот должен был заиграть военный оркестр.

— Дирижер Карамышев! — объявили.

Екатерина Владимировна потянулась за салфеткой; что-то Каразин записал на манжете.

Объявили вальс по заявке: «Бедная Катя».

Екатерина Владимировна выпила стакан вина, положила в рот картофелину: «Посмотрим еще, кто бедный!»

Буфетчик, господин Балашов, победительно ухмылялся.

Принесли скворчавшие, идеально круглые бифштексы.

— Как вам?! — Каразин смотрел в рот.

— Ничего, — она пожала плечом.

Тут же увидала: та, другая, из Москвы, тоже Екатерина Владимировна! Стучкова-Саблина!

Валится со стула!

Увлекая за собою бутылки, тарелки, фужеры…

Глава девятая. Таинственное исчезновение

Первым Николай Николаевич оказался рядом.

Стремительно голова и туловище несчастной уходили под стол — ее ноги прощально взмахнули, он изловчился ухватить их и, казалось, удержит, но чулки, закрепленные кое-как, соскочили и остались в его руках, в то время, как незадачливая их носительница уже целиком, увлекаемая неизвестною силой, скрылась под ниспадавшей до пола скатертью. Каразин ринулся следом, стол заходил под обозначившейся под ним борьбой — тут же и прекратилось: герой выбрался из-под обломков, он был один, в ужасном виде: манжеты оборваны, волоса перепутаны.

Вечер, разумеется, был испорчен, и хотя порядок быстро восстановился: пострадавший стол заменили и сервировали лучше прежнего, оркестр продолжал играть, и даже новая дама появилась взамен исчезнувшей — Екатерина Владимировна остаться не захотела, и Николай Николаевич, как-то оправившись, отправился проводить ее до дома.

— Опр, отпр, пр-р, — по-конски пропускал он воздух губами.

Мерно извозчик цокал копытами.

— Бедная госпожа Овсищер! — вздохнула лошадь.

— Овсищер?! — Екатерина Владимировна очнулась.

— Овсищер, — Каразин поднял голову. — Я хорошо знал ее.

— Боже! — Екатерина Владимировна вскрикнула. — Ваша борода! Где она?!

Он тронул собственный голый подбородок.

— Действительно… я сбрил ее в туалетной, не смог расчесать… а после — шарф, вы не заметили.

Цоканье прекратилось.

Экипаж стоял.

Лошадь молчала.

Приехали.

Швейцар открыл дверцу, помог барыне сойти.

Тотчас Николай Николаевич умчался, швейцар превратился в тыкву, а сама Екатерина Владимировна обернулась волком, три мальчика-поросенка шарахнулись от нее на лестнице; ее губы были ярче, чем всегда; под тенью развесистых ветел стояло на стойле стадо тонкорунных мериносов — у каждого усы росли над глазами, и брови — над губами.

Буфет красного дерева украшен был резным узором: амуры, психеи, виньетки, цветы, детские головки, эротические сценки: одна из них представляла Красную Шапочку с каким-то мускулистым животным: Екатерина Владимировна надавила мускул.

Дверцы расставились, она запрыгнула внутрь.

Дверцы сошлись: волна и камень.

Глава десятая. Пойти купаться

«Когда Карамзин вытер усы, к нему подошла Лиза.

С мужчинами она обращалась попросту, как с подругами. Один на один внезапно первая начинала говорить «ты», позволяла целовать свои руки и только что купаться с ними не ходила.

Они были одни.

«Слышь, Карамзин, — выговорила она протяжно, — а почему у тебя нет крыльев?»

Карамзин взял ее руки и принялся их целовать (ему хотелось пойти с ней купаться).

«А потому, — он ответил, — что, если бы ты увидала меня с крыльями, то тотчас же догадалась бы, кто я такой».

Часть вторая

Глава первая. Новое имя

Судебный следователь Александр Платонович Энгельгардт пролистывал альбом с видами Кара-Кумов: песок, верблюды, ядовитые змеи.

Один вид представлял Ленина, примерявшего орлиные крылья, еще на одном был Овсищер, купающийся в арыке.

«Сошед вниз и идучи вдоль потока!» — Александр Платонович хмыкнул.

На третьем виде Овсищер делал вид, что исполняет какое-то поручение Ленина, и тут уж следователь рассмеялся на всю комнату.

В Москве, он знал, горела фабрика, которой Овсищер был управляющий, и кто-то, улучив момент, принес из Мавзолея мумию и зашвырнул в огонь, но Ленин, подобно птице Феникс, якобы возродился из пепла.

Александр Платонович позвонил человека одеваться: желая прислужиться хозяину, тот слишком высоко вздернул ему воротник сорочки.

Сорочки были из Москвы от Море по десяти рублей за штуку.

Мебель в комнате была обита черною волосяною материей, шторы снабжены швейцарскими пейзажами, в которых преобладали желтый и зеленый тона, стенные часы украшены были розаном на белом бликовавшем циферблате.

Птицей затрепыхалась портьера — Барсов, товарищ следователя, повалился в кресло.

— Подземный ход? — упредил следователь. — Из-под стола ресторана? Куда же?!

— На кладбище! — товарищ стряхивал землю с усов и бровей. — Тихвинское! Александро-Невской Лавры! Напрямую к Карамзину!

«Кенотаф», — Александр Платонович помнил.

На Тихвинском всегда было спокойно, пока по чьему-то распоряжению там не расчистили место, вскоре на котором появилась чугунная надолба с к ней приваренными фигурками нимф и сатиров; кенотаф по ночам потрескивал, светился неверным светом, слышался какой-то вой, люди видели призраков. Две-три устроенные засады разогнали бродяг, но дурная слава осталась…

— Лаз довольно широкий, — продолжал Барсов. — Я проехал на велосипеде. Ее нигде нет!

— Она исчезла? Госпожа Стучкова-Саблина?

— В ресторане была не она!

— Кто же? — Энгельгардт глупо улыбнулся. — Госпожа Овсищер?

— Нет, какая-то из новеньких, — Барсов поискал в записной книжке, — француженка. Инесса Арманд!

Госпожа Стучкова-Саблина и госпожа Овсищер были довольно скандальные особы, постоянно, под тем или иным соусом, фигурировавшие в полицейских хрониках и порядком всем надоевшие; Арманд — было новое имя.

Впрочем, Энгельгардт уже его слышал и даже видел.

В Париже, на Всемирной выставке.

Так назывался французский, только что спущенный на воду, красавец-крейсер.

Глава вторая. Тайный прелюбодей

Для проформы приглашенные на Литейный, обе они показали, что во время происшествия в Летнем саду, каждая находилась на почтительном от него отдалении: госпожа Овсищер купалась с друзьями в Третьем Парголове — госпожа же Стучкова-Саблина пребывала почти там же, а именно, в Парголове Втором.

В служебном кабинете следователя, оставшись с ним один на один, они говорили ему «ты», протягивали целовать руки и, расшалившись, даже съезжали со стула под его служебный стол.

Обе вошли в туго натянутых чулках и вышли в спущенных.

— За что избили вашего мужа? — попутно он спросил у госпожи Овсищер.

— Он крикнул мужикам, возившим навоз: «Пора обедать!» — усердно та смеялась.

— Надумали, я слышал, сочетаться? — он на прощание осведомился у госпожи Стучковой-Саблиной.

— Да, сочетаться в Кокчетаве, — та не ударила лицом.

— С Толстым когда встречались в последний раз?

— Не видели его целую вечность! — обе сделали большие глаза.

— Случись вам увидеть человека с крыльями, как бы вы определили его?

— Карамзин! — не затруднилась ни одна.

— Как величали святого, взятого живым на небо? — зашел Энгельгардт с другой стороны.

— Николай Михайлович! — нисколько дамы не затруднились.

— Кто такой Низмарак? — неожиданно Александр Платонович выпалил.

— Несомненный зверь, — они прикинули. — Пятится с заду наперед. Помесь лебедя и щуки. Возможно, оборотень.

— Питается чем? — Александр Платонович разыгрался. — Зверюга?!

И получил два разнящихся ответа.

— Святым духом, — дала вариант госпожа Овсищер.

— Бифштексами с кровью, — не согласилась Стучкова-Саблина.

«Два маленьких бифштекса, — вдруг Энгельгардт увидал, — сидели на позолоченных козлах спиной к кучеру и через стекло смотрели на царицу. Сытые лошади, погромыхивая бубенцами, весело неслись с холма на холм, меж жнивья и свежих озимей, по которым паслись говяжие. Местность похожа была на Ивана Ивановича. Иван Иванович Иванов был работник второго часа и почти самозванец. Тайный прелюбодей, он надменно ехидствовал.

«Местность?! — ехидствовал он надменно, — приглядитесь получше!»

Всмотрелся Энгельгардт и ахнул: «МЯСТНОСТЬ!»

Опомнившись, следователь разогнал руками.

Заглянувший в даль, кто поверит тебе?!

Даль способна заменить истину и создать фантасмагорию.

— Иван Иванович что такое, — следователь все же спросил. — Иванов?!

— Иван Иванович Иванов, — женщины показали, — козел!

Глава третья. Чужие мысли

Только шесть человек из тысячи делают всё, как следует.

Буфетчик Балашов был седьмым.

В ресторан приходила француженка.

Он приставал к ней со всяким вздором.

«Путь бифштекса по прямой и по кругу одинаково бесконечен, — обыкновенно он говорил, — особенно, если радиус сковороды и равен бесконечности!»

С повизгом она смеялась.

Он выбирал для нее самые прожаренные бифштексы.

Она ела бесшумно, словно во сне, в то время, как воздух вокруг разрывался от пушечных залпов, как будто ресторан был в осаде, и от странных стонущих выкриков русских людей.

Каждый дышал чужим воздухом и занимал чужие мысли. Бифштексы плакали кровавыми слезами. Буфетчик предлагал француженке разносолы, прибегал наливать вино и чуть не ел и не пил за нее.

«Ваши бифштексы — живые, — она грозила ему пальчиком. — Вчера одного я видела в Третьем Парголове!»

«Действительно, — он подтверждал, — давеча пары не досчитались!»

Оркестр нажаривал увертюру к «бедной Лизе». Минутные знакомые проносились в звуковом вихре. Резко подступала глубина к трепетавшим сердцам — и вот уже кто-то оказывался танцующим вверх ногами при взгляде туда.

Детские головки мелькали, цветы, амуры, психеи; в затемненных углах разыгрывались эротические сценки.

Яма грушевидной формы с входным отверстием примерно аршин в диаметре нарисовалась в воздухе — запахи стали резче. Шестеро нетанцевавших, ухватившись за края груши, с усилием опускали ее на паркетный пол.

«Здравствуйте! Куда вы спешите?.. Поклонитесь Вечности!» — громово неслось оттуда.

Карамышев Борис Клодович, дирижер, сжимал обеими руками разломанную просфору: он сам, Балашов, буфетчик, упрятывал лохмотья фарша в дыры пальто.

До невозможности сперся воздух — просунулась морда рыжего иноходца, крылатые люди телами бились о временный потолок, а время, как показалось ему, остановилось вовсе…

— Потом вы пришли в себя: все снова было спокойно, люди ели бифштексы, следов разрушения не наблюдалось, и только госпожа Арманд, француженка, бесследно исчезла? Так?! — Энгельгардт провел черту.

— Да. Именно, — Балашов подписал показания.

— А, собственно, почему так дорого берете вы за бифштексы? — спросил следователь уже не для протокола.

— А потому-с, — буфетчик ощерился, — что они с гарниром.

Глава четвертая. Тысяча золотом

«Ему не следовало этого говорить, — ойкал теперь Карамышев. — Подвел буфетчик себя и меня!»

Потомственный музыкант и даже внебрачный сын Дебюсси, Борис Клодович, управляя военным оркестром, подрабатывал в Летнем саду, в том числе, по вечерам, и в ресторанном павильоне.

Однажды, когда дома он сидел за роялем, доложили о посетителе.

Незнакомец был в длинном черном плаще, широкополой шляпе и в полумаске.

«Помните «Бедную Лизу?»

Борис Клодович отделался мимикой.

«Она умерла, — таинственный склонил голову, — и я пришел заказать вам реквием».

Он высыпал на рояль тысячу рублей золотом и истаял в сумерках.

Карамышев перечитал повесть.

Лиза была глупа и сентиментальна.

Он написал реквием, тоже сентиментальный и глупый.

Служил в оркестре солдат Кузьма Солдатенков, умевший петь женским голосом, и Карамышев дал ему выучить слова.

«Копоть по комнате ползает змеями —

Лампа темней фонаря;

Что же не дружишь ты, милая, с феями —

Требуешь мяса с меня?!»

Лиза стала приходить по ночам, забиралась в постель, кусала, прижималась ледяным телом.

Балашов дал совет — перед сном выкладывать на столе сырой бифштекс; наутро тот исчезал, но более Лиза не безобразничала.

Бифштексы были с простонародными, невежественными лицами; к ним полагался гарнир — вот и всё!

Именно так он ответил следователю.

Что касаемо до минутных знакомых, их имена ему неизвестны.

Нет, он не ангел.

Заходила ли в ресторан царица? — Да, пару раз он видел.

Велосипед? — Скорее, мотоцикл.

Швейцар? — Тыква!

Музыкант — от Канта.

Буфетчик — от Фета.

Лук?! — От Лукавого!

Яйца? — Карамышев не сказал, что видел таковые грушевидной формы.

Однажды, еще не сказал он следователю, когда бифштекс показался ему особо вызывающим, Борис Клодович принес его в церковь, священник брызнул святою водой — тут же бифштекс обернулся рогатым, с хвостом, мальчиком — взмахнул крыльями и улетел.

Глава пятая. Снова Пушкин!

Решительно Энгельгардт отметал литературщину и чертовщину.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.