электронная
108
печатная A5
425
18+
Привычка к войне

Бесплатный фрагмент - Привычка к войне

Объем:
268 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-3502-8
электронная
от 108
печатная A5
от 425

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Часть первая

Все события, описываемые ниже — наверняка являются вымышленными. Совпадения в именах, датах и прочем — не более чем нелепая случайность. Автор надеется, что благоразумный читатель отнесется к данному тексту не серьезнее, чем к армейским байкам, долго и нудно рассказываемым пьяным дембелем.

Глава 0. Полевая форма

В Новокузнецке, в штабе части, на одной из стен висели фотографии. Длинные ряды застывших лиц. Это не было похоже на доски почета на предприятиях периода упадка коммунистического строительства: там передовики производства вид имели лихой, даже надменный. Здесь же в уверенных взглядах чудилась тоска по чему-то такому, что нельзя вернуть. Казалось, что ордена на парадной форме тяготят кавалеров, что тесно им в отутюженном сукне, что жаждут они действия, пусть не решающего уже ничего.

Много было фотографии, где лица были веселы, форма — полевой и заношенной, а орденов на ней не наблюдалось, но такие фотографии перечеркнуты были черной лентой.

Под черными лентами — краткие похожие слова: выполняя задачу по…, отражая нападение…, принял решение…, ценою собственной жизни…, посмертно…

Люди, перечеркнутые черной лентой — улыбались, а те, что в парадной форме — нет.

Шагая по темному коридору с каким-то очередным поручением, я сбавлял шаг и старался осторожнее ставить сапоги на рассохшийся паркет. Слишком уж это место было значительным и мистическим. Тогда я уже понимал, что каждый офицер части будет на этой стене. Раньше или позже. В парадной?..

Офицеры, вернувшиеся из командировок, чудили: тревожили караул по ночам, били за надуманные косяки, напившись, ходили драться с дальнобойщиками в придорожную забегаловку у ворот части. Не все, конечно. Майоры и полковники, сдав документы, пропадали из части на весь заслуженный отпуск. Провожая взглядом их удаляющиеся фигуры, наряд по КПП болтал разные глупости о том, что делает с человеком война. И все мы знали, что большинству из нас предстояло прокатиться тем же маршрутом с кем-то из этих командиров.

Даже лейтенанты, имевшие за плечами по одной командировке, совершенно отличались от того образа офицера, который устаканился в моем юношеском восприятии мира, и представлял собой нечто среднее между Юрием Гагариным, Василием Чапаевым и совсем уж сказочным дядей Степой. Они не смотрели на нас свысока — напротив, порой с удовольствием окунались в детскую дурашливость. Но стоило зайти разговору о войне — как будто срабатывал в них переключатель и становились они вдумчивы, резки в суждениях и беспощадны в постановке учебных задач. И в момент, когда падали мы, расплескав по полосе препятствий молодые свои силовые резервы, они яростно плевались матерками:

— Обсоски мамкины, доходяги! Вас же в первом кипеше перестреляют всех, как курей! Задницу прижми к грунту!

Наоравшись, отдав команду: «На жопу садись!» — ходили беспокойно вокруг и бубнили под нос неподходящие слова:

— Пацаны! Думайте — что делаете. Пуля — она дура! Не подставляйтесь, ради Христа! Вас любой пионер — нохча задырявит, если башкой думать не будете!..

И мы тоже матерились, и злились на лейтенантов. И тоже бубнили про себя, что мы еще поглядим — кто чего стоит…

А вот контрактников я начал сторониться с самого начала, и не мог понять — отчего. Люди эти — простые и приземленные в своих потребностях, вызывали во мне страх, природу которого я сначала не мог понять. Осознал позже, ближе к дембелю.

Я боялся подхватить от них эту страшную заразу — привычку к войне. Ведь каждый из них, прошедших Первую или Вторую войну, точно так же как я, однажды приехал в Чечню, но пройдя ее и вернувшись на гражданку, уже не смог найти там чего-то, что могло бы иметь жизненный смысл.

Глава 1. Стук колес

Я не часто ездил в поезде. Разве что во времена безоблачной юности, на электричке до соседнего города, где постигал азы перспективной как тогда казалось профессии. Но электричка — это не то. Нет в ее качающихся и дергающихся вагонах того неуловимо — волшебного ощущения большого путешествия. Был один раз в детстве, когда мы с матерью и братом ездил к бабушке. Та поездка осталась в памяти ярким, шумным и теплым пятном. Мы с Серегой не отлипали от окна и наперегонки выкрикивали названия того, что мелькало перед глазами. И так много было незнакомого и непонятного, что наверняка матери было неудобно за нас перед соседями по плацкартному загончику.

Вагон скрипел и громыхал на ходу, но полз еле-еле. Некоторые окна были заварены тяжелыми листами железа, остальные зашторены. Смотреть было не на что, кроме блуждающих туда и обратно военных, а разговоры переговорены на двадцать раз. Я молча поднялся и пошел курить.

Половина вагонного тамбура была занята хлебом. Огромные военные булки лежали на полу высокими поленницами. Курить рядом с хлебом было не в удовольствие, совестно. Выбросил окурок в разбитое окно, и он улетел в кусты неизвестной системы.

В проходе запутался сапогом в извивающихся проводах полевой связи. Тихонько поматериваясь, попытался высвободиться, когда кто-то заворчал из купе проводника. Я почему-то решил, что обращаются ко мне, и, занятый своими думами отреагировал совсем не по-военному:

— А-а?

— Пилотку на, товарищ младший сержант!

Мужик в купе улыбнулся собственной шутке, и продолжил:

— Коньяк, говорю, будешь?

— Нет, спасибо. По сроку службы не положено еще.

— Ну, это ты зря. Откуда сам-то?

Вопрос этот, как я уже понял, является в армии совершенно обязательным при знакомстве. Каждый мечтает найти земляка, и, в особо тяжелых случаях, таковым считается даже житель соседнего с твоим региона.

— С Урала.

— Угу… А конфетку будешь?

Мужик сидел в модной в этом сезоне сетчатой майке, так что звания его я так и не узнал, как и должности. Но пораскинув мозгами, можно было предположить, что человеком он был не простым, если уж занимал единственное купе в плацкартном вагоне.

— Куда едешь то? Да садись ты, набегаешься еще поди.

— В Червленую…

— Угу… На вокзал, или к Винни — Пухам?

— Не знаю. В/ч 6776.

— Ну это они и есть — Винни — Пухи пьяные!

— Почему Винни — Пухи?

— Так они же с Сибири приперлись со всем скарбом. И технику притащили… А шевроны перешить-перекрасить видимо руки не доходят у них. Так и ходят с сибирскими медведями. Вот и Винни-Пухи.

— Ну а пьяные почему?

Собеседник посмотрел на меня как на совершенного дебила, покачал головой, отпил из стакана, поморщился и изрек:

— Так они ж, черти, бухают всю дорогу, как приехали. Поговаривают, что они под винзаводом разбомбленным бочку нашли целую, — мужик многозначительно подмигнул левым глазом — а в бочке тонны три. Так что если не брешут — и тебе того уксуса хватит.

— И что, прямо вся часть из Сибири переехала?

— Ну-у, не совсем так! Там же как дело то было. Генералы в Ханкале сидят — думу думают, решения принимают. И вот смотрят они на карту и говорят — а чегой–то у нас в Червленой народу так мало? Ну-у, давай организуем батальончик какой — нибудь. А где же мы народу в тот батальон возьмем? А мы в сибирский округ напишем в каждую часть по письму — мол, дайте одного-двух нормальных ребят на хорошее дело, на пользу Отечеству. Ну а ты сам-то подумай: вот если ты командир части, и приходит тебе такая бумага — ты кого отправишь? Отличников боевой и политической подготовки? Не-е-ет! Ты позвонишь начальнику караула и спросишь — а не сидит ли кто на киче у нас сегодня? Начкар тебе скажет — конечно. На киче сидит ефрейтор Писькин, злостный залетчик и дебошир. Ну и тут ты принимаешь единственно верное решение, что высокая честь отозваться на призыв Родины доверяется ефрейтору Писькину.

Вот таким нехитрым образом и собрался в Червленой целый батальон отборнейших дуболомов со всей матушки Сибири. Где-то возле Красноярска они постояли пару месяцев в поле, прошли боевое слаживание, пощупали деревенских девок за сиски, да и переехали в Червленую.

Там же хороший пригорок то, возле кладбища, — вот они там и зарываются уже второй месяц. Сейчас даже на военных немного походить стали, а то ведь сначала как выгрузились со всем своим шмурдяком — табор табором.

Рассказчик мой запыхался, раскраснелся. Вновь наполнив стакан, он спросил:

— Ну а ты как поехал? Тоже залетчик чтоль?

— Есть такое дело, — соврал я, уставившись в пол, — Ну а чего не съездить то? Чем в Сибири сапоги топтать до дембеля… А здесь хоть день за два, да и денег сколько-то заработать. Сейчас же поспокойнее стало вроде бы, говорят?..

Я взглянул на мужика, желая получить подтверждение своих слов, и заметил, что он совершенно изменился лицом. Сидел он, выпрямившись в спине, с пустым стаканом в руке и явно полным ртом коньяка, не зная, что с этим коньяком делать. Когда же коньяк провалился в нужное место, он принялся дико хохотать. Хохотал долго, заливисто, хлопая себя ладонями по коленям. Хохотал заразительно, только понимал я, что мне вряд ли понравится то, отчего ему так весело.

— Попал ты, товарищ младший сержант, яйцами в двери. Нынче в солнечной Чеченской республике стало настолько спокойно, что теперь севернее речки Терек войны нету совсем. Соответственно дни тебе считать не будут, и денег боевых тебе не положено. Вот так!

Если это было правдой, то это была самая хреновая новость за все 10 месяцев моей службы. Он еще что то говорил, подсовывал мне конфеты и хлопал по плечу, но я не слышал его. Я сидел совершенно оглушенный тем, что все, на что я рассчитывал — рухнуло в одночасье. Новость металась в моей голове, рикошетила и ломала планы, обесценивала плюсы на весах выбора, который был уже сделан.

Очень хотелось ругаться — многосложно и звонко. Схватил свое лицо ладонями, сильно оттягивая кожу вниз, стер пот и пробормотал:

— Ну а что хорошего то в том месте, рядом с кладбищем?

Хозяин купе вдруг посмотрел на меня задумчиво, серьезно. И думал он, наверняка, что вот: сидит тут перед ним, бывалым воякой, какой то щегол неразумный — не битый, не тертый, не знамо куда сунувшийся. И что станет жизнь этого щегла воспитывать, и ладно если жизнь…

Но если и думал он так, то говорить о том не стал. Сказал другое:

— Песок там у них. Они чистенькие ходят, несмотря на то, что с утра до вечера окопы роют. А погляди на ту-же Ханкалу: пока штаб найдешь — как черт в глине перемажешься, по самое не балуйся.

Глава 2. У кладбища

С тем мужиком из поезда, понятия о чистоте у нас сильно различались — народ в батальоне был грязен невероятно.

Прапор оставил нас стоять возле здания штаба. Так стояли мы вдесятером и озирались по сторонам, пытаясь понять — куда занесла нас нелегкая, и что нам это место готовит.

Солдатня шла на ужин. Без песни. Без строя — просто группы молчаливых и, очевидно, затруженых не по-детски людей, человек по 5 — 15. Брели молча, громыхая закопчеными котелками в грязных руках, понурив головы и очень медленно моргая. Народ шел на ужин самыми невероятными траекториями, пробираясь между ровными рядами палаток и кучами строительного мусора, избегая встречи с офицерами, перешагивая через лужи и тоненькие ручейки. С нового плаката на новой стене штаба за происходящим наблюдал новый президент. Усугубляя ощущение нереальности происходящего, откуда-то грянул джаз на духовых.

— «Серенада солнечной долины» Глена Миллера! — опознал я произведение. — Отличный выбор.

— Чего? — Сухраб с Женькой посмотрели на меня с раздражением. Я уже успел кратко пересказать им основные для нас новости.

— Музыка из фильма. Одноименного. Символично очень звучит.

— Зомби — Апокалипсис какой-то, вот как это кино называется.

Потом мы увидели военных. Именно таких, как и должны были выглядеть военные в моих фантазиях, как и мне хотелось бы выглядеть. Военные в количестве примерно взвода шли к штабу, и смотрелись они настолько внушительно, что сомнений у нас не возникло — дорогу надо уступить.

Взвод остановился напротив невысокого крыльца, встав в некое подобие двухшереножного строя. Вперед вышел командир и начал неторопливо перебирать в руках АКС-ГП, к которому почему-то пристегнут прицел от противотанкового гранатомета. Оружие как — будто липло к его мозолистым рукам, но на лице витало выражение рассеянного недоумения. Наконец автомат занял свое место за спиной на ремне, и стало понятно, что командир нечасто носит его так, как это рекомендовано строевым уставом.

Из штаба вышел высокий майор кавказских кровей. Командир отряда затянул было: «Взво-од…», но майор перебил его:

— Вольно.

Он с минуту водил усталым взглядом по строю, и по лицу его иногда пробегала не то улыбка, не то нервный тик. Строй между тем команду «вольно» воспринял буквально: кто-то подтягивал ремни разгрузочных жилетов, которые были здесь всех мастей и систем, кто-то перевязывал платок-бандану. Но все же видно было, что взвод уважает майора так же, как майор уважает этот взвод.

— Цифра на сегодня — семь, — наконец негромко проговори майор. — Вопросы ко мне есть?

— Разреши-ите обра-а-атиться, тава-арищ ма-айор? — тягуче заикаясь в каждом слове, выговорил непропорционально широкоплечий воин.

— Что, Миша?

— Когда-а бро-о-оники но-овые придут? Заколеба-а-ала эта чихуя.

— Вы же знаете, что первыми получать будете. Так чего спрашивать лишний раз? Работайте…

Майор глянул на взводного.

— НнаправОшагамарш! — одним выдохом пробурчал взводный, развернулся и тяжело зашагал прочь, увлекая за собой взвод. На первых же шагах ремень автомата скатился с его плеча и, совершив пируэт, оружие легло на левый локоть. Ни у одного актера голливудских боевиков так не получилось бы ни за какой гонорар.

Сопровождавший нас прапор показался из дверей штаба.

— Разрешите обратиться, товарищ майор?

— Обращайтесь.

— Мне вот в Моздоке десяток срочников подсунули до вас сопроводить, а кому докладывать не пойму. Мне еще до Шелковской добираться. Дежурный по части ходит где-то, в штабе никто ска…

Договорить прапор не успел, ибо из глотки майора прогремел могучий рык:

— Гаврилова!

На мгновение в батальоне стало тихо, потом в недрах штаба что-то упало и послышался женский голос:

— Я здесь, товарищ майор!

На крыльце показалась женщина средних лет и вытянулась перед майором. Камуфляж, однако, не скрывал недостатков ее фигуры.

Майор не спеша достал сигарету, закурил и вкрадчиво — нежным голосом поинтересовался:

— Вы меня тренируете что-ли, прапорщик Гаврилова? Тренируете, да?

Гаврилова судорожно вздохнула:

— В РМТО?

— Так точно, там им пожрать хотя — бы дадут. Дневального сюда вызвони. Бегом!

Пока майор докуривал, было слышно, как прапорщик Гаврилова кричит в трубку:

— Дневальный РМТО в штаб к сто второму!

Сто второй метнул окурок в цинк, олицетворявший собой урну, и обратил взор на нас — стоявших в ряд трех новоиспеченных сержантов и семерых рядовых весеннего призыва. Все как один в ментовской форме.

— Откуда прибыли нарядные такие?

— 5502 Новокузнецк — отозвался я, потому что был на два сантиметра выше Сухраба, и на четыре — Женьки.

Майор оглядел нас по очереди, потом обратился к Сухрабу:

— Как фамилия?

— Младший сержант Турсунов!

— Откуда родом?

— Свердловская область!

— Бывает, — майор тяжело вздохнул и еле уловимо шевельнул плечами:

— Майор Имамгуссейнов.

— Товарищ майор, дневальный РМТО ефрейтор Герасименко по вашему приказу прибыл, — выпалило запыхавшееся молодое тело.

— Военный, а где ружье твое, а?

— Виноват, товарищ майор!

— Интере-есно, чем это товарищ майор виноват?

— Никак нет! Я виноват! Оружие под охраной дневального на КХО.

— Ну а если бы я тебя вызывал, чтобы ты меня защитил с оружием в руках, а? Ладно, слушай сюда. Десять человек ночуют в РМТО. Они ужинают и завтракают, понятно? Они спят. Пока они спят, у них ничего не пропадает с вещьмешков, понятно? Завтра после завтрака кто-то ведет их к сто четвертому.

На этом сто второй потерял к нам интерес и, с видом человека, который не сомневается ни секунды в том, что как он сказал — именно так и будет, зашагал прочь.

— Ма-ать твою попрове-едовать, — нараспев, с явным облегчением протянул дневальный РМТО ефрейтор Герасименко.

Глава 3. Котелок

Ни в учебке, ни в своей «ментовской» части, взводных палаток мы не видели.

В Моздоке видели только снаружи. Тогда эти достижения военно — инженерной мысли особо заинтересовали Женьку, как человека наиболее из нас практического.

— Как думаете, сколько народу надо, чтобы такую поставить?

— Надо будет — в одну каску поставишь.

— Интересно — зимой холодно в ней? Метров десять в длину, ага?

Довести до ума дверь в столовую никому в голову не приходило. Еще чего — она же общая. Полог тамбура низко провисал, и на входе приходилось нагибаться чуть не вдвое, однако это отнюдь не гарантировало, что потревоженная капля конденсата не угодит тебе за шиворот. Протиснувшись через тамбур, мы остановились, пытаясь сориентироваться в незнакомом полумраке.

Посередине и справа относительно входа стояли грубо сколоченные высокие столы на всю длину палатки. Очередь на раздачу, устроенную в противоположном тамбуре, начиналась слева. Под столами навалены кучи яичной скорлупы, много ее было втоптано в грязь на земляном полу. Жутко воняло хлоркой. Из соседней палатки доносился дуэт гитары и тромбона.

Всего в столовой, не считая нас, оставалось человек пятнадцать — на улице уже смеркалось.

— Кого привел? — устало и недовольно поинтересовался у нашего нового провожатого повар в изрядно закопченной белухе.

— Пополнение прибыло. Имамгуссейнов к нам ночевать отправил, кормить велел.

— Охмуревший сильно ваш… — на этом месте поварешка как — будто невзначай обернулся и окинул взором кухню, — Имамгуссейнов. Яйцев нету, кончились!

— Ну, мне-то вообще полведра наплевать. Хлеба дашь мне с чаем?

Получив пищу, на пути к столу я неуместно вспомнил, как же мне не хватает в нынешней армейской жизни такой простой штуки как унитаз. Вспомнил я об этом видимо потому, что отчетливо осознал: с сегодняшнего дня точно так же остро я буду скучать по тарелке.

Кушать из армейского котелка, мягко говоря, неудобно. Начинается все с того, что нужно не задерживая особо очередь подставить под наполнение котел, кружку, взять хлеб (а если это завтрак — то и печенюхи с сыром), а в обед — второе. Оперируя двумя руками, надо добраться до свободного места за столом, убедиться, что место пустует по причине опрокинутой на стол каши, найти другое место, лишенное недостатков, и расставить все, не опрокинув пищу самому.

Справившись с задачей в первый раз, я спросил у дневального:

— А нельзя на улице где–нибудь пожрать? Воняет чего-то тут — караул.

По его взгляду я понял: что я ему не нравлюсь, и что я не первый кому приходит в голову эта идея, и — что НЕТ, нельзя!

Каша была гнусная, чай — так себе, хлеб — великолепен.

Дневальный РМТО удалялся в сгущающейся тьме. Догнали мы его возле большого сарая, обитого листовым шифером, из всех щелей и открытых дверей которого валил пар. Возле сарая стоял стол, на столе — огромная алюминиевая кастрюля с надписью «ХЛОР». Рядом, развалившись в изрядно потрепанном кресле, сидела женщина с петлицами медицинской службы на кителе.

— Здравия желаю, Надежда Васильевна, — сказал ей дневальный.

Нам он сказал:

— Шкандыбайте мыть котелки.

По сравнению со влажностью и ароматами, царившими в умывальнике, в столовой было свежо. Сухраб, явно уже на взводе, первым ринулся внутрь. Войдя следом, я старательно выбирал место, куда поставить ногу, вглядываясь в клубы пара. В свете тусклой лампы я увидел, как Сухраб сует котелок под струю одного из множества открытых кранов, роняет котелок в грязную раковину и отдергивает руку.

— Да что ж такое-то? Заколдованное здесь все что — ли?

Все краны торчали из одного и того же бака. Из всех кранов бежал кипяток.

Минут через семь мучений, кое-как отмыв котел от каши, я выскочил на улицу и двигался по инерции еще несколько метров, когда меня остановил голос медички.

— Стоя-а-ать, боец! Котелок к осмотру.

Опешив от необычной команды, протянул ей котелок. Надежда Васильевна, не вставая с кресла, поглядела внутрь, затем на ощупь нашла в кастрюле половник, зачерпнула и плеснула в котелок порцию раствора.

— С-спалас-с-скивайте, товарищ младший сержант, дабы не обдристаться.

Глава 4. Последняя ночь

РМТО логично располагалась невдалеке от столовой и занимала двенадцать палаток, в то время, как первые четыре строевые роты — по шесть. Исходя из этого можно было предположить, что материально-техническое обеспечение такого аттракциона, как 358-й отдельный батальон оперативного назначения (он же — в/ч 6776), дело, мягко говоря — хлопотное.

Пост дневального в РМТО являл собой воплощение рекомендации устава гарнизонной и караульной службы — торчащий из песка столб с зонтиком из плащ-палатки, и полочкой для телефона полевой связи.

— Герасим, где ты проведываешься? Я обоссусь сейчас!

— Первый раз что-ли? Где старшина?

— А ты догадайся с одного раза!

Каптерка была в палатке поменьше взводной, и полога ее в землю закопаны гораздо глубже, и на двери — петли для амбарного замка. Форт Нокс — не иначе. КХО — в такой же точно палатке рядом — защищена от несанкционированного проникновения попроще. Правда второй дневальный с автоматом стоит аккуратно посередине.

На старшину мы произвели впечатление лишь тем, что были одеты в милицейскую форму. Когда он узнал, что судьба наша (то есть, кто из нас в какую роту попадет) еще не решена, — пьяно заулыбался.

— То я уж было думаю: где на вас камуфляж возьму? На кой ляд вы нужны, такие клоуны — милиционеры, гы — гы — гы!

Чтобы надежно обеспечить себе спокойный сон, старшина поинтересовался:

— Повара, связисты — есть?

Не получив никакого ответа, развернулся с явным намерением вернуться к прерванным занятиям.

— Старшина, а куда класть-то их?

— Герасим! Не тупи. Кто у нас в ночь на посту?

— Связь.

— Еще вопросы?

— Так связистов в ночь пятеро ушло, а этих — десять!

Ротные старшины в любых войсках — это как отдельная каста. Не суть даже — в каком звании человек попал на эту должность, хороший старшина или плохой, щедрый или, что гораздо чаще, прижимистый. Старшина очень многое знает и может. Старшина всегда мыслит иными категориями. На должности старшины любой военный пропитывается какой-то житейской мудростью с неотъемлемым армейским колоритом.

Вот и в этот раз старшина РМТО ответил ефрейтору Герасименко кратко, но емко.

— И чё-о-о?

***

Ночью стреляли. Мы, вновь прибывшие, но уже достаточно офанаревшие от происходящего вокруг, не знали, как на это реагировать.

Как только на батальон опустилась тьма, — то тут, то там затрещали выстрелы. То реже, то чаще, одиночными и короткими очередями. Иногда к автоматам подключались пулеметы, — их звук был чуть реже, но гораздо основательнее, сочнее. Звуки выстрелов носились над крышей палатки, а я лежал на втором ярусе шконки, уперевшись в эту провисающую тряпку потолочного полога носом, и думал, что должно пройти какое то время и случиться определенные события, чтобы я так же лежал и, видимо — спал, в то время, как вокруг стреляют.

Я решился выйти из палатки.

В Чечне начиналась осень. Ветер нес запахи незнакомого разнотравья и пороховую гарь. Где-то далеко на юге пылало зарево колоссальных размеров. С холма, на котором стоял батальон, открывался вид на широкую долину Терека. Самой реки видно не было — далеко еще до реки. Да и кто станет смотреть на воду, если над головой такое небо: низкое, облака по которому несутся, тесно сбившись, и облака те озарены огнем. Огнем далеким, могучим.

Забившись в тень, закурил, тщательно пряча огонек в ладони, вслушиваясь в ночь. К автоматам и пулеметам присоединился АГС-17. Мне показалось странным, что сами выстрелы кажутся не такими громкими, как скрежет ленты в улитке. Разрывы АГСных гранат следовали через две-три секунды после выстрелов — стреляли куда-то недалеко.

Сигарета заканчивалась, я начинал думать что ЭТО — нормально.

Где то невдалеке командным голосом зазвучал цифры, смысла которых я не знал, а следом:

— Огонь!

Через секунду раздался ГРОХОТ.

Когда звон в ушах чуть отошел, стало слышно, как батальон ворочается на шконках. Повсеместно лениво, но искренне ругались матом. Дверь в палатку распахнулась от удара ноги. Кто –то вышел и закурил.

— Перекантованые трубадуры! Как же вы дороги мне…

***

Таким был день пятнадцатого сентября двухтысячного года.

Первый из трехсот девяносто пяти, по моим подсчетам.

Глава 5. Причастие

На столе в канцелярии второй роты стоял графин и офицеры сидели на дистанции вытянутой руки от него.

— Откуда красивый такой? — капитан вертел в руках и с выражением крайнего пренебрежения на лице разглядывал сувенирный ножик, в рукоять которого была вмонтирована зажигалка. Закончив осмотр, он положил нож на стол перед майором и озвучил вердикт:

— Погремушка какая-то китайская. Только вшей меж полужопий гонять.

— 5502 Новокузнецк.

— А родом? — майор бросил ножик в ящик стола и шумно захлопнул его.

— Свердловская область.

— Маскайкин!

— Я, товарищ капитан! — раздалось из-за занавески.

— Есть у нас кто со Свердловской области?

— Никак нет!

— Не повезло тебе, товарищ младший сержант.

— Это я уже понял.

Майор и капитан переглянулись.

— Ну и куда тебя девать прикажешь? — риторически вопросил майор.

— Ну, если совсем не нужен — можете на дембель отправить.

Москайкин за занавеской сдавленно захихикал.

— Чего-то ты сильно остроумный, как я посмотрю! — беседа начала утомлять майора, — может к АГСникам? — посоветовался он с капитаном.

— Куда там! Его соплёй перешибить можно, а под АГСом он и в помине обгадится!

— Москайкин! А «рембо» это ушибленное, которое контракт разрывать собрался, он в каком взводе у нас числился?

— Во втором, товарищ майор!

— А старшина когда вернется?

— А пес его знает, товарищ майор!

Капитан взял со стола графин, отпил из горла и крикнул:

— Дежурный!

— Дежурный по роте в канцелярию! — проверещал на улице дневальный.

Через минуту в палатку зевая вошел рослый нестриженый младший сержант, на котором мешком на подтяжках висели зимние штаны-ватники без теплой подстеги.

— Вызывали, товарищ майор?

— Дед, ты чего это на себя напялил? Ты дежурный или где? — капитан был гораздо словоохотливее майора.

— То, что чистое было, товарищ капитан!

— Ты в этих портках уже две недели гоняешь! Не мог постираться время найти!

— А как я мазут-то отстираю?

— Ладно, черт с тобой. Вот это, — капитан наклонил голову, прищурил глаз и прицелился мне в живот пальцем, — твой новый друг и соратник. А по совместительству — комод два второго взвода. Вводи в ситуацию, старшина приедет — пусть принимает.

— Разрешите идти?

— Топайте, товарищи сержанты.

***

— У тебя сигареты есть? — после стандартного знакомства перешел к делу младший сержант Диденко.

— Порожняковые есть, «Дукат».

— О-о-о! Дукат — это шикарно, по сравнению с тем, что старшина выдает. «Приму» плесневелую.

Диденко был неуловимо похож на молодого Никулина. Он курил и блаженствовал, сидя на узловатой чурке со следами долгих попыток расколоть ее.

— Чего у тебя еще есть порожнякового?

— Водки нет, денег рублей 100 осталось.

— Ну, и то вперед. Бумага туалетная есть?

— Есть.

Дед даже подпрыгнул, но все же сел обратно, докуривать.

— Надо заныкать, я знаю куда. А то у тебя один хрен утащат.

Вот кто бы знал. Особых планов на оставшиеся 100 рублей у меня не было, а туалетной бумаги на них можно было приобрести — взводу на месяц подтираться. Мог бы и додуматься, вспомнив уничтоженную библиотеку Омской учебки.

— Что-то тут совсем все плохо у вас.

— Сейчас уже ГОРАЗДО лучше. Когда свет провели и узнали где коньяк брать.

— Почем коньяк?

— Три банки тушняка или сотка денег. Ну, бензик еще берут, но тебе это не светит: ты не механ. Тушняк только говяжий берут. Килькой брезгуют.

— На кой черт им тушняк?

Дед посмотрел на меня, как смотрит отец на затупившего сына.

— Сам как думаешь? Хоббитам в горах тоже что-то кушать надо!

***

К ужину мои сто рублей стараниями Деда превратились в бутылку без этикетки, наполненную под горлышко мутноватой коричневой жидкостью. Сели после отбоя. В распитии участвовало пятеро — больше на второй ярус пары сдвинутых армейской кроватей не влезло.

— А что за хрень в ночи бабахала? — старательно изображая невозмутимость, начал я беседу.

— Минометная батарея. Там она, за парком.

Тут я вспомнил, что на завтраке видел группу военных с петлицами артиллеристов. Разговаривали они вяло, но излишне громко. И пошатывались, топчась в очереди.

— А куда стреляют?

— Да кто ж их, дебилов, знает. Типа — летает в ночи хитрый вертолет с тепловизором. Где чего обнаружит — туда и лупят. Только я думаю — в белый свет как в копеечку они шмаляют. Сколько мимо не проходил — минометы всегда в одну сторону, в степь смотрят.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 425