электронная
200
печатная A5
637
16+
Привидения живут на литорали

Бесплатный фрагмент - Привидения живут на литорали

Книга вторая

Объем:
424 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-0053-9673-0
электронная
от 200
печатная A5
от 637

Глава 5

ПРИВИДЕНИЯ ЖИВУТ НА ЛИТОРАЛИ

У острова Барака. Без клещей, но с домкратом. Компас не нужен. Первая встреча с прыгунами. Кабо сотейр. Аборигены мангров. Дорогу перебегают… рыбы! Удебный лов прыгунов. На рыб с рогаткой. Самый большой «прыгун». «Белые кони» с Аравийских пляжей. Аравийский Сфинкс. Ночь среди «привидений». В лагуне. Трохус, как коммунальная квартира. Мурены. Учите их язык. Поймать мурену. Мурены и их комменсалы. Совместная охота. Легенда о муренах. Самые страшные. Как они устроены. Среди ежей. Чистота, сплочённость, медлительность. «Пылинка» дальних стран.

У ОСТРОВА БАРАКА

Регулярное охлаждение акватории у южной части Аравийского полуострова не позволяет развиться настоящим коралловым рифам со всеми сопутствующими этим организмам сообществами животных, растений и водорослей. На той же широте в Красном море этот мир гораздо богаче и красочней, но всё же кое-что интересное есть и здесь…

Тем, кто попал в шлюпку, не терпится скорей высадиться на берег, но течение между берегом и островом Барака, увенчанном белой шапкой птичьего помёта, настолько сильное, что шлюпка с мотором в одну Чуковскую силу едва продвигается, причём боком и, несмотря на молодецкое р-раз! р-раз! — явно не туда, куда нам хотелось бы.

Гребцы сменяют друг друга, рулевой правит на пляж, однако течение не сдаётся, приближает нас к скалам, кажущимся со шлюпки неприступными. Облегчая её, Чуков и я вываливаемся за борт, добираемся до берега вплавь, но выбраться на него не так просто. И хотя прибойная волна несёт нас в объятия скал, откатная с силой ещё большей стремительно волочёт обратно в море. Водная толчея, пена, брызги, водовороты… Наконец находим крошечную микробухточку, заплываем в неё, оглядываемся. Кажется, вылезть на берег — пара пустяков, но ковёр чрезвычайно скользких коричневато-розовых мягких кораллов альционарий, которыми обросло абсолютно всё, не позволяет приподняться даже на корточки, волны тотчас валят на бок и играют нами, как хотят. Приходится выбираться из этой мыльницы и искать другой путь. И он находится рядом.

Благодаря объединённым усилиям животных сверлильщиков, ветра, волн и солнца прибрежные скалы, сложенные из осадочных пород и потоков древних лав, не сгладились, а обострились и обточились, превратившись в прихотливые каменные кружева, и только выходы базальтов смогли в какой-то степени противостоять стихиям. В прибойной зоне из них сотворены извилистые ходы, огромные подводные колодцы, широкие галереи, котлоподобные овальные выемки размером от просяного зёрнышка до ванны, в которой вполне уместится взрослый человек.

Наверное, так выглядит изрытая метеоритами спёкшаяся поверхность Луны или Меркурия, нет только тамошней пыли. Почти в каждой выбоине, в зависимости от её объёма, лежит разноразмерная галька, либо булыжины с футбольный мяч и крупнее. Процесс производства ванн представлен во всех стадиях. Работу по вытачиванию полостей начинают песчинки, передавая ее, как эстафетную палочку, камешкам всё больших и больших размеров, гальке, валунам. Их неустанно вращают волны, они трутся, расширяют, углубляют, шлифуют и полируют стенки выемок, выискивают в них слабину, чтобы внедриться и продолжить свою разрушающую деятельность в других направлениях.

Неторопливо течёт здешнее время. Кто знает, сколько его канет в вечность, пока щербинка на теле скалы превратится в глубокую нишу, расширяющуюся книзу, иногда с острыми рваными краями, иногда с покатыми. Углубляя чашу, жернова истираются сами, прибой забрасывает новые — и так бесконечно, с регулярным перерывом на время отлива. Продукты истирания вымываются из чаш, сортируются волнами по форме, тяжести, а иногда и по цвету, и заботливо откладываются течением, волнами и ветром на ближайшем пляже.

С наружной стороны выемок: там, где тень — там над водой, а под водой по всей поверхности укрепляются усоногие раки-балянусы величиной от горошины до рюмки. Они образуют из своих мёртвых и живых створок, словно из осколков битых бутылок, вцементированных в каменную ограду, неприступное препятствие. В таком месте войти в воду или выйти из неё невредимым, особенно при сильном волнении, почти невозможно.

БЕЗ КЛЕЩЕЙ, НО С ДОМКРАТОМ

На тех же скалах, на балянусах и друг на друге селятся скальные устрицы с пиловидно зазубренными створками — острыми как бритва, и прочными как бетон. Между ними, где повлажней и потенистей, присасываются хитоны, пателлы и некоторые другие моллюски и губки-сверлильщики — перед их сверлильным аппаратом не могут устоять ни панцири моллюсков, ни скалы. В процессе эволюции они изобрели оригинальный способ разрушения любого субстрата — вырабатываемой ими углекислотой.

Глядя на обитателей побережья, в большинстве своём морских животных, освоивших его от сублиторали — дна моря, открывающегося всего лишь на два-три часа в период наибольших отливов, до супралиторали — зоны заплеска, куда в самый сильный приливный прибой ветер доносит лишь брызги и водяную пыль, не перестаёшь удивляться, как они могут выжить в столь резко меняющихся условиях?!

Многочисленное неприхотливое, скупо раскрашенное население литорали, участка побережья попеременно то затопленного водой в прилив, то открытого, хотя и равно удобно чувствует себя и там, и здесь, но предпочитает не удаляться ни от воды, ни от суши.

В лужах, оставшихся после отлива, охладившаяся за ночь вода к полудню нагревается едва ли не до кипения. Вдобавок из-за интенсивного испарения солёность её повышается настолько, что по краям, где она прикасается к разогретым камням, откладывается белая кайма горькой морской соли.

Если случается дождь, хоть редко, но выпадающий и в этих местах, отрезанные от моря водоёмы внезапно опресняются. Такие изменения очень сильно зависят от глубины, объёма и удалённости от моря. И, несмотря на столь резкие, иногда полярные колебания среды обитания, в этих лужах живут не только сравнительно низкоорганизованные и неприхотливые животные, способные в случае крайней нужды замкнуться, закупориться в своём доме, вытерпеть условия и похуже, но даже и рыбы, случайно заброшенные туда волной или не успевшие отступить с отливом.

На грани двух стихий жизненное пространство стеснено, каждый стремится завоевать свободную площадь, выбраться из-под кого-то, сбросить его, не попавшись при этом на зуб другому, и, улучив момент, оседлать нерасторопного соседа. Такое сожительство не всегда приносит вред, иногда оно полезно, иногда нейтрально.

Методы борьбы за жизнь разные. Привередничать особо не приходится. Все стараются обрасти колючками, шипами, рогами, покрыться панцирем, окаменеть, прижаться к скалам, слиться с ними, даже врасти, всверлиться, стать несъедобным, ядовитым, незаметным, неподвижным, либо столь подвижным, что никакому врагу не угнаться. А вот и совершенно иной выход: животное настолько многочисленно и плодовито, что его просто невозможно выесть.

В ответ на бесконечные ухищрения одних спастись, другие в ходе эволюции приобретают способность преодолевать защитные механизмы соседей. Таким образом, строение тела отдельной особи и поведение вида составляют неразделимое целое.

К прикреплённым моллюскам, живущим только в воде — различным устрицам, мидиям, жемчужницам, морским желудям и другим, неприкреплённым — двустворчатым гребешкам и петушкам и одностворчатым, галиотисам, друппам, ципреям, муррексам, а также к периодически оказывающимся то в воде, то на воздухе усоногим ракам балянусам и морским уточкам, трудно подобраться хищникам. Раздробить панцирь устрицы петуший гребень невозможно — не у всякого под рукой зубило с молотком! И не нужны эти инструменты, например, целому семейству морских звёзд. Свою жертву они одолевают, присасываясь органом передвижения — амбулакральными ножками к нижней и верхней створкам моллюсков, затем, разжав их словно домкратом, в образовавшуюся щель проталкивают желудок, выделяют пищеварительные соки и переваривают жертву как в котелке в её же собственном доме!

Стоит упомянуть, что звёзды обладают поразительной способностью к регенерации, из одного луча и даже его остатка, при условии, что сохранился небольшой кусочек центрального сегмента звезды, полностью восстанавливается весь организм! Так они увеличивают свою численность, но не только так… В случае необходимости они запросто меняют пол и успешно размножаются.

Из-за своей корявости и ветвистости кораллы в желудок не помещаются, поэтому звезда «терновый венец», питающаяся ими, просто ползёт по рифу и переваривает за раз только небольшой его участочек, а позади неё, как после саранчи на поле, остаётся лишь белый коралловый скелет, бывший до того цветущим рифом.

Но нашлись и такие богатыри, которые, чтобы добраться до лакомого хозяина, применяют противоположный домкрату принцип тисков. Его используют разнообразные моллюски-хищники, как например дальневосточный вселенец в Чёрное и Азовское моря, многим хорошо знакомая рапана. Найдя друзу мидий, она зажимает её мощной мускулистой ногой и жмёт до тех пор, пока не раздавит.

КОМПАС НЕ НУЖЕН

Кто бы мог подумать, что галиотисы, или морские ушки, обладатели красивой перламутровой внутри раковины, и на свою беду вкусного мяса, отличные спринтеры, чего никак не скажешь, глядя на их приземистую плоскую «фигуру». Однажды во время работы в Йемене, когда у меня ещё не было подводного ружья, я решил набрать на обед галиотисов и других моллюсков — консервы уже осточертели.

Кто любит плов, перепелов,

Ещё бы! Ужин тонный,

А мне бы денежки считать,

Смакуя абелоны…

Очень кстати вспомнил я Джека Лондона и его «Лунную долину», и ещё одно их английское название…

Каково же было моё удивление, когда я увидел, с какой скоростью компания абелонов, обычно плотно сидящих присосавшись к субстрату, дружно метнулась на другую сторону переворачиваемого мной камня! Но такое — воистину спринтерское, бросковое перемещение — я видел лишь однажды. Вот и думаю, а может быть я застал их в момент, когда они готовились к смене места?

Малоподвижные днём панцирные моллюски — хитоны и в особенности улитки-блюдечки — пателлы, большую часть жизни проводящие в сосредоточенном прислушивании к процессам пищеварения в собственном желудке, оказывается, отчаянные любительницы ночных прогулок в одиночку! Во время выхода на охотничью тропу, заворачивая всё время влево, пателла наползает на микроводоросли, сдирая их языком-рашпилем, и движется так до тех пор, пока к концу променада не попадет точно туда, откуда эта прогулка началась. Какова ориентация! А ведь при каждом выходе пателла меняет радиус и направление своего маршрута, чтобы не пастись на одном и том же месте и дать возможность водорослям подрасти! Края её раковины настолько идеально подогнаны к постоянному месту жительства, находящемуся обычно в расщелине и в тени, что на другом участке ей просто не выжить. По мере роста эта улитка, каким-то образом умудряется и место жительства приспосабливать под себя.

Если во время отсутствия пателлы площадку, на которой она живёт начиная с личинки, разрушить, поскоблив ножом скалу, то по возвращении она будет долго кружиться, останавливаться и снова топтаться на одном участке, выискивая своё место. Так и сяк примеряет она зубцы краёв раковины к скале, словно недоумевая: в чём дело, что случилось, ведь не могла же я ошибиться! И лишь окончательно убедившись в том, что этого места, в сущности дома, и в самом деле нет, в расстроенных чувствах — ещё бы, лишиться жилья! — отправляется на поиски нового.

Ночные прогулки объясняются, видимо, тем, что, приподнятую над субстратом во время движения, оторвать её довольно легко, особенно в прилив, чем и пользуются враги, а присосавшуюся к скале можно разорвать на две части, поддевая клином, но от скалы так и не отделить.

Упоминавшиеся выше галиотисы-абелоны присасываются ещё крепче. В юном возрасте, пока они слабоваты и живут на малой глубине, их единственное спасение — в скорости. Взрослея, галиотисы переселяются глубже, обрастая известковыми водорослями и крыложаберными моллюсками, разрушающими верхний слой их раковины. Но, компенсируя порчу внешних покровов, выполняющих функцию маскхалата, они постоянно наращивают внутренний перламутровый слой, а бывает (хотя и очень редко), что из этого слоя формируются причудливой формы жемчужины. У пожилых экземпляров толщина его достигает нескольких миллиметров и переливается сполохами зелёного, малинового и алого цветов, расходящимися от завитка-точки роста в верхушечной части. При этом верхняя, изнаночная часть «маскхалата», подкладка, играет ту же роль, что амальгама и чёрный лак у зеркала. Стоит разрушить их, и зеркало становится обычным стеклом, а у раковины прелесть красок тут же исчезнет.

У галиотиса фулгенса по периметру внутренней части раковины тянется орнамент «написанный» чёрно-жёлтой вязью, которую при некоторой доле воображения можно принять за буквы экзотической письменности. Может быть, это следы живущих на них и не очень приятных соседей — губок, внедряющихся в верхний известковый слой и остающихся там навсегда.

На глубине в несколько метров добыть взрослого галиотиса в десять-пятнадцать сантиметров длиной, да еще и прикреплённого — проблематично. Не обойтись без ножа, аккуратно просунутого между тонким краем раковины и субстратом. Правда, сначала надо потратить много времени, чтобы найти самого моллюска, совершенно неотличимого от скалы, на которой он живёт.

Хитоны, пателлы, друппы, китайские шапочки, некоторые муррексы и даже ципреи могут в период отлива несколько часов обходиться без воды. Они ещё плотней прижимаются к скалам, спасаясь от безводья не только сами, но и укрывая под своей раковиной другие, более мелкие организмы. Устрицы запасают воду внутри себя, устраивая в раковине своеобразный аквариум, для чего наглухо смыкают створки. Так же поступают и чашеобразные балянусы. Ссохшись, пожелтев, терпеливо пережидают отлив жёсткие, как наждачная бумага, водоросли.

Все, кто не может жить без воды даже малое время, отступают вместе с ней или хотя бы прячутся в тень у самой кромки, под камнями, там, где сохраняется влажность. Рыбы забиваются в расщелины, расклинившись жаберными крышками или даже уцепившись зубами за подходящий камень всё с той же целью — чтобы не унесло в море. На первый взгляд весьма странное поведение для рыб, но на самом деле глубоко целесообразное: в открытой воде им не выжить — негде укрыться, там другие хозяева. Зачастую они лишены чешуи или она очень мелкая, обладателям же крупной чешуи, видимо, сложно изгибаться в каменно-коралловых лабиринтах, да и слишком легко поцарапать её о различные выступы, а может им просто нет нужды прятаться, как, например, попугаям.

Но есть рыбы в период отлива не отступающие вместе с ним, к существованию на воздухе приспособившиеся ничуть не хуже, чем их сородичи к воде. Это морские собачки — Blennidae. Большинство из них раскрашено весьма прихотливо, но некоторые серо и невзрачно — под цвет скал, переливчатую игру света на увлажнённой поверхности водорослей и теней от многочисленных изломов микрорельефа. Увидеть их можно только в движении, настолько удачен камуфляж. В длину собачки достигают более полуметра, но встречаются со столовый нож или карандаш, а то и вовсе с английскую булавку. Они точно кузнечики в траве — скачут во все стороны, ловко прижимаясь к камням грудными плавниками-присосками и нижней частью головы. Если же вы будете слишком надоедливы, они не уплывут, а начнут прыгать по скалам и воде, чтобы выскочить в другом месте и распластаться на камне, всем видом показывая: ну что, поймал? Рыбки хоть и мелкие, но нрава воистину собачьего! Размер противника их не смущает, могут вцепиться в любой момент и во что угодно, так что опасайтесь.

Но ещё более интересными, нам мой взгляд, являются ближайшие соседи бленнид по биотопу — переофтальмусы, они столь замечательны, что мы на время покинем берега Аравии и отправимся туда, где с ними можно побыть наедине и рассмотреть получше.

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ПРЫГУНАМИ

Впервые с переофтальмусами я встретился в порту Виктория на Сейшельских островах в 1964-м году. Мы пошли в увольнение, и едва сделали несколько десятков шагов по молу, сложенному из кусков кораллового известняка, как с обеих сторон его по обнажившемуся в отлив дну шустро запрыгали непонятные существа. Сначала по незнанию я принял их за нечто среднее между ящерицами и лягушками — до того проворны они были, — но уж никак не за рыб.

Удивительные существа обитали среди всякого хлама, какой люди во всех краях и весях считают своим долгом выбрасывать в ближайший водоём.

Илистые прыгуны с одинаковым проворством скакали по маслянисто блестевшему илу, лавируя между битыми и целыми бутылками, пивными банками, пластиковыми пакетами, расползшимися коробами, изношенными автомобильными скатами, ржавыми железяками, и, не задерживаясь, с подскоком проносились по оставшимся отливным лужам. По какой-то своей надобности внезапно ныряли в них или непостижимым образом взбегали на отвесную стену мола, чтобы спрятаться в многочисленных выемках, трещинах и пустотах, выбитых прибоем в коралловых камнях из которых был сооружён мол.

Столь интересные создания тут же приковали моё внимание, и я готов был остаться на этом филиале городской свалки, чтобы познакомиться с ними тесней. Но, к сожалению, я был с группой, а она единодушно тащила меня в город, в зазывно распахнутые двери местных лавок.

Желая на прощанье ещё раз полюбоваться странным аллюром забавных рыбок, я подобрал обломок коралла и швырнул в ближайшую лужу. Из небольшой грязевой сопочки в центре её в разных направлениях веером разбежались линии кружков, какие остаются на воде от брошенного по касательной плоского камня. Все они направились к другим островкам, лужам и к стене мола.

— Переофтальмусы, — просветил меня Костя, — Смотри, — и указал взглядом на лужу прямо у основания мола. — Помнишь, в какой-то серии «Тарзана», где путешественники идут в дебрях Африки по болоту, вокруг них собираются странные существа? Это те же переофтальмусы, только соответственно драпированные, приукрашенные разными рогами и выростами и снятые крупным планом. Чем не первобытные ящеры?

Мы немного отстали от товарищей и стояли неподвижно, прижавшись спинами к стене какого-то портового строения. Вот один переофтальмус высунул из норки, расположенной посреди лужи, свою бегемотообразную голову с перископическими глазами на самой макушке, словно две сросшихся ягодки на общем стебельке. Моргнул каждым глазом по очереди, прыгнул на воду, и в несколько прыжков подскочил ближе к нам, очутившись в другой луже, усеянной россыпью своеобразных вулканчиков с водой в кратерах. Уселся на краю самого крупного из них, опустив кончик слегка изогнутого хвоста в воду и замер, изредка помаргивая. Один глаз его при этом зорко следил за нами, в то время как зрачок другого словно опускался в стебелёк, веко смыкалось на нём вращательным движением — и глаз снова сверкал на солнце, а процедура протирания повторялась с другим.

Переофтальмус стоял на грунте как на постаменте, приподняв голову и переднюю часть тела, опираясь на грудной плавник-присоску, подобную тем, которыми крепят к стене ванной мыльницу. Он стоял так до тех пор, пока кто-то из нас не шевельнулся, — и пугливая рыбка, кстати, родственница наших бычков, мгновенно развернувшись, скрылась в подводной норке.

КАБО СОТЕЙР

На следующий день, дождавшись отлива, мы отправляемся на ловлю илистых прыгунов. С собой берём сачок на длиннющей бамбучине и кусок мелкоячеистой дели с привязанными по углам верёвками. Расстелив дель на грунте, мы собираемся загонять на неё переофтальмусов, что при их пугливости, как мы думаем, не составит труда, а затем вздёргивать её в воздух за верёвки и, пожалуйста, — собирай улов, если ловля сачком окажется непродуктивной.

Пока мы расстилали дель и разносили верёвки, Чуков безуспешно махал сачком, он оказался слишком длинным и неуклюжим, а прыгуны, перепуганные вторжением в их местообитание, чересчур проворными. Они носились перед нами то прячась в норках в иле, то в стене мола.

Но вот ловушка приготовлена, и мы замерли, ожидая, когда же прыгуны станут бегать по сети. Однако затаились и переофтальмусы, обдумывая сложившееся положение. Попытки вспугнуть их и заставить в суматохе забежать на дель не увенчались успехом, они явно оббегали её, как и другие препятствия в изобилии устилавшие обсохшую литораль…

Наши манипуляции с сетью и сачком не остаются незамеченными местными жителями и в первую очередь детворой. Человек десять разновозрастных и разной степени смуглоты, кучерявости и вполне добротной колхозной веснущатости мальчишек и девчонок собирается позади меня и, перешушукиваясь, с интересом наблюдают за нашими действиями.

Даже неизбалованного происшествиями полицейского, изрядной толщины и угольной черноты дядьку, нёсшего свою службу где-то за территорией порта на площади возле почты, привлекает необычная суета. Делая вид, что его интересует непорядок на литорали с другой стороны мола, он бочком-бочком продвигается ближе, и нет-нет да и косит выпуклый чёрный глаз на нас и наши снасти.

Чтобы скоротать ожидание, выбираю мальчишку поближе, показываю рукой на прыгуна, изображая ей прыгающие движения, спрашиваю: — Вот из ит?

Польщённый вниманием, улыбаясь во весь рот, пацан отвечает: — Кабо сотейр!

— А, так это обыкновенный кабо сотейр! — говорю я по-русски и уже гораздо громче, указывая рукой на пробегающую мимо рыбку, чтобы надёжней запомнить произношение и в расчёте на всех слушателей, по слогам повторяю, — ка-бо со-тейр!

И тут происходит что-то совершенно невероятное. Наверное, ни один комик мира не мог ожидать подобного эффекта от самой гвоздевой своей шутки. Не ожидал его и я. Подошедшая вплотную ребятня искренне и дружно, как только и можно смеяться в их возрасте, заливается таким звонким смехом, что даже полицейский не выдерживает — ухо больше не в состоянии вытягиваться в нашу сторону без риска оторваться, а тут вроде бы некий непорядок и нелишне вмешаться. Совсем не грозный страж оказывается возле взвизгивающей от смеха девчонки, выгнувшейся так, что косички её чуть ли не метут бетон сзади себя, и что-то спрашивает. Я не слышу ни вопроса, ни ответа, но полицейский вдруг раздувает щёки, пучит глаза, не сдержавшись, хлопает себя по бёдрам, затем машет рукой в сторону литорали и нашей сетки, бормочет: — Кабо сотейр, кабо сотейр! — сотрясаясь всем телом от распирающего смеха.

По-прежнему не понимая, что же вызвало смех, но отчего бы не потешить ребятню, повторяю вопросительно: — Кабо сотейр?

Хохот достигает апогея. Полицейский, утирая слёзы, пошатываясь, неверными шагами отходит от нас, всхлипывая и захлёбываясь. Визжащая на разные голоса детвора, дрыгая ногами, катается по бетону. Самый маленький карапуз, хохочущий, по-моему, за компанию, никем не замеченный отступает к противоположной стороне мола и, не заметив края, падает в ил. Не переставая хихикать, вскарабкивается по известняку, высовывает из-за бордюра вымазанную рожицу и зовёт на помощь. Тут уж смеюсь и я, подмигиваю моим собеседникам, указываю на измазанного карапуза и, не удержавшись, добавляю последнюю каплю:

— Кабо сотейр?

Восторженный визг перекрывает мои слова.

— Кабо сотейр, кабо сотейр, — повторяя на разные лады и тыча в него пальцем, все бросаются к малышу, вытаскивают его на мол. Какая уж тут ловля переофтальмусов!

— Чем ты их насмешил? — подходит ко мне Костя.

— Хочешь, научу? Скажи им «кабо сотейр».

— А что это?

— Думаю, илистый прыгун по-ихнему, — не очень уверенно отвечаю я.

— Чего ж тут смешного? — Костя пожимает плечами, недоверчиво смотрит на меня, но повторить вслух не решается.

В самом деле, чего же здесь смешного, кто знает? А я так и остаюсь для местной ребятни на всё время стоянки — Мистер Кабо Сотейр!

АБОРИГЕНЫ МАНГРОВ

Болотистые мангровые заросли побережья Пакистана, вероятно, как и любые другие, очень отличаются от сухопутных болот по растительности, происхождению, составу илов. Нет здесь никаких трав, не говоря уж о кочках с клюквой, черникой или голубикой, разве что на границе их и окружающей щебенчатой пустыни ютятся травы — солеросы и суккуленты.

Чавкающие и булькающие звуки сопровождают нас при любом движении. Лужи и озерки воды, пряди зелёных водорослей, опутывающие выступившие в отлив из воды ходульные корни полукустарниковых деревцев-мангров — вот обычный и, наверное, не очень живописный пейзаж. Но это кому как…

В самом деле, небиологу делать здесь, конечно же, нечего, если не знать, к примеру, что мангры размножаются удивительнейшим образом. Созревший плод — чёрное, толщиной в мизинец, утолщающееся в нижней заострённой трети веретено. Оно висит, дожидаясь момента полного отлива, чтобы точно в период наибольшего спада воды оторваться от ветки, встрять острым концом, к которому предусмотрительно смещён центр тяжести, в обнажившийся размякший ил, заглубиться и начать срочно отращивать корни — якоря, иначе с приливом может вымыть, а со следующим и в океан унести. На весь процесс — считанные часы. Об этом читано в книгах, а тут предоставляется возможность увидеть воочию!

Мангровые леса оберегают от размыва берега островов и материков, давая приют нашим перелётным птицам и местному зверью. В Республике Бангладеш, обладающей малодоступными, крупнейшими в мире мангровыми лесами, водятся тигры. Интересны мангры и просто сами по себе своей способностью жить и процветать в условиях, казалось бы, непригодных даже для чахлого существования.

Когда время от времени в прессе затевается разговор о том, какие формы живого можно встретить на других планетах, все почему-то считают, что там смогут обитать только вирусы, бактерии, какие-нибудь микроорганизмы. Забывая, что на Земле в глубинах океанов в совершенно бескислородной среде — в перенасыщенном серой кипятке живут креветки, крабы, рыбы и другие довольно высокоорганизованные животные.

Кто знает, с чего начинает, что зарождает для начала природа, чтобы заселить даже безатмосферные планеты, прежде чем на них, пройдя всю цепь эволюционного развития, появится человек? Или применительно к другим планетам — РАЗУМ. В какой фантастический для нас облик облечёт его Создатель?

Наша личная цель — сфотографировать всё, что представляет интерес, и общественная — наловить переофтальмусов для институтского аквариума, а также для Киевского института зоологии. Переофтальмусы отлично переносят неволю и хорошо живут в аквариуме, много воды им не надо, лишь бы были островки для отдыха. Корм — мясной фарш, насекомые, вместо солнца электролампы.

…Передвижение в манграх тягомотно-муторное и, мягко говоря, «тёплое» — пот заливает глаза, течёт по телу. Разбредясь, насколько позволяют прогалы в зарослях, постепенно втягиваемся в них и теряем друг друга из вида.

Каждый шаг даётся с трудом. Выискав взглядом предполагаемое место куда поставить ногу, медленно вытаскиваю её из хляби, одновременно утапливая другую. Слышится смачный чмок и, в зависимости от скорости вытягивания ноги, ком ила опускается на голову или пониже. На глубине около полуметра стопа упирается в пружинящую опору — переплетение корней — после чего можно делать следующий шаг…

Наша тройка совершила несколько вояжей в мангры, и ни один из нас ни разу не встретил пустоты между корней. Но вот однажды с нами напросилась наша коллега, гидрохимик Антонина Полякова, выступающая в весе очень лёгкого пера. Надо ли говорить, что именно её-то и угораздило ступить в такое место и провалиться чуть ли не по грудь.

Процедура вытаскивания сопровождалась причитаниями и проклятиями в адрес придурков биологов. Отправляя Антонину на купание к океану, утешаем, — зато у тебя удлинились не только руки, но и ноги…

Через полсотни тяжко дающихся шагов начинаешь ощущать те мышцы ног, о существовании которых и не подозревал, а потоотделение достигает максимума, что неожиданно приходится по нраву местным перепончатокрылым. В их восторженном писке так и слышится, — сюда ребята, питьё пришло! — спасибо, хоть не кусаются. Обрадовавшись дармовому источнику влаги, «ребята» усаживаются на спину, находят местечко поудобней и, вожделенно потирая лапки в предвкушении сладостного должно быть для них водопоя, топчутся там, вызывая, как всегда в самый неподходящий момент, неукротимое желание почесаться.

Всего лишь в паре сотен метров — океан, шум прибоя, крики отдыхающих, в упоении гоняющих мяч, визг детей. На горизонте в дымном мареве зыбкие силуэты Карачи, а в зарослях мангров тишина, прислушайся — лёгкий шелест целлофановых крылышек стрекоз, журчание струек убывающей воды, океан отступает.

По отклонившимся в одну строну водорослям, травам, плывущим листьям, угадывается направление течения. Сначала на самых приподнятых местах выступают из воды низкие коряжистые стволики, а потом и высокие дугообразные ходульные корни мангров, контрфорсами удерживающие ствол и крону в зыбкой хляби. На сучках, веточках, проростках обвисают пряди водорослей, привычно пережидающих жару и безводье до нового прилива. Всё явственней и сразу везде, с каждой минутой увеличиваясь в размерах, возникают островки серого илистого грунта, исчерченного таинственными чёрными следами-иероглифами крабов и моллюсков. Почва серая только сверху, чуть ковырни и проявляется угольная её чернота.

Увлёкшись стрекозами, вслед за ними забредаю в глубину зарослей. Остановившись передохнуть, перевести дыхание, оглядываюсь. Плотные зелёные листья мангров очень похожие на лавровые, запылились, перепутались паутиной, на ветках поближе к стволу примостились краснобрюхие крабы и внимательно следят за мной коричневыми бусинками глаз. Едва шевельнусь, они тут же отползают, прячутся за ствол и, если я продолжаю двигаться, сразу десятками падают в разжиженный не успевший осохнуть ил и прячутся в пока ещё заполненные водой норки.

В тени листьев терпеливо выжидают добычу белесые пауки. Щекочу одного из них былинкой, однако паучок не прячется, а простирает левые и правые ноги в стороны, вытягивается вдоль веточки и замирает, притворившись кусочком отставшей заплесневелой коры. Но я не отстаю. Тогда он, смекнув, что от меня так просто не отвяжешься, а камуфляж его разоблачён, переползает на нижнюю сторону той же веточки, на парашютике-паутинке в затяжном прыжке десантируется в лужу и, нимало не смутившись водной преграды, драпает по ней как посуху до ближайшего дерева, только круги по воде разбегаются.

По мере отступления воды заросли оживают. На только что обсохший ил слетаются наши зимующие здесь многочисленные кулички разных видов. Точно такие, какие недавно усаживались отдыхать у нас на палубе. Обмениваясь информацией, деловито попискивая, они рассыпаются цепью, непрестанно зондируя клювом почву, что-то поклёвывают. Дружно прочесав отмель во всех направлениях, одновременно все снимаются и перелетают на другой участок.

Где-то истошно орут, видимо, обнаружив добычу, вороны; безмолвно, только слегка поворачивая голову, бдительно следят за всем происходящим белые и серые цапли, неподвижно сидящие на наблюдательных пунктах — сухих вершинах деревьев, побеленных их помётом.

Пользуясь отливом, едва спала вода, из норок выползают краснолапые крабы-манильщики. И сразу же дружно принимаются за своё извечное дело — ритмично, словно по команде, отмахивать громадной правой клешнёй с кроваво-красной внутренней стороной. Так они подзывают подруг, — девочки, мы здесь!

Считается, что манящее движение имеет не только характер сексуального призыва, своеобразной крабьей серенады, но и подаёт сигнал другому крабу-самцу не пересекать границу частного владения. В противном случае начинается рыцарский поединок из-за дамы, застенчиво наблюдающей за ристалищем со стороны. Границы приватизированных территорий очень близки, подсчитано, что на площади в квадратный метр могут расположиться свыше полусотни крабов. Представляете, какая точность в разграничении персональных участков!

Те крабы, что живут ниже, выползают позже, так как их норки дольше остаются под водой, но с каким бы опозданием ни вылез краб, он тут же включается в однообразно-размеренный темп взмахивания; так отставший от строя солдат подбирает ногу.

Машет, очевидно подражая взрослым, кнопочного размера детвора, солидно отмахивают великаны почти со спичечный коробок. Отмашка от себя — и отмель мгновенно расцветает тюльпанно-маковым кумачом, клешня поджимается к себе — и только легионы серых бугорков выделяются над илом.

На Сейшельских островах живёт другой вид крабов-манильщиков с небесно-голубой расцветкой лап, и там в отлив литораль напоминает привольное колыхание под ветром льняных полей псковщины или смоленщины.

Застигнутый в стороне от норки манильщик мигом опрокидывается на спину и выставляет перед собой гигантскую, чуть не больше самого тела, растопыренную клешню — попробуй тронь!

Впрочем, застать врасплох колонию манильщиков очень трудно, стуком клешней о грунт они способны предупреждать друг друга об опасности.

Крабы живут в норках, отверстия которых видны только в отлив, потому что во время прилива каждый краб вход в свой дом закрывает крышкой, скатанной из ила. Если присмотреться внимательней, можно обнаружить множество небольших кучек, состоящих из рыхлых комочков ила величиной меньше спичечной головки. Это экскременты крабов, питающихся органикой, извлечённой из ила. Через несколько минут после затопления вода размывает следы крабьей жизнедеятельности, выравнивает участок, маскируя норки, и ни за что не догадаться, что весь грунт буквально нашпигован крабами.

А вот ещё один обитатель мангров, избравший для жилья остающиеся после отлива мелководные лужи в низинках, на опушках зарослей, по краям полянок. Дно их устлано комковатой взвесью серо-глинистого цвета. От малейшего касания невесомая взвесь поднимается дымным облачком и долго курится, выдавая возмутителя спокойствия, такого же невзрачного окраса, но одновременно и маскируя его оседающей мутью.

Надо затаиться и, не отрывая глаз, смотреть в очень быстро исчезающую взвесь. Здесь в тёплой, а в отлив так и почти горячей воде, в этой мути скрываются крабы, обладатели совершенно выдающегося размера телескопических глаз. Они пользуются ими так же, как и подводники перископом.

Прежде чем выдвинуть из воды корпус, ещё на глубине краб устанавливает в вертикальном положении систему внешнего наблюдения — стебельки глаз длиной и толщиной со спичку. До того они пребывают в специальных пеналах-пазухах в передней части карапакса, и для ближнего подводного наблюдения используются только зрачки, имеющие шарнирное крепление и способные обозревать вкруговую на триста шестьдесят градусов.

Крабов любят все, но односторонне, чисто гастрономически: люди, осьминоги, рыбы, птицы. И все находят их по поднимаемой мути, по движению, поэтому, чтобы не выдать себя, краб осторожненько привстаёт на лапах до тех пор, пока зрачки, расположенные на самой верхушке стебельков, не достигнут поверхности. При этом плёнка натяжения образует небольшой конус над каждым зрачком, затем, сам оставаясь неподвижным, краб начинает поворачивать стебельки-окуляры, изучая со всех сторон обстановку в воздухе и на воде под разными углами зрения.

Если опасности нет, краб продолжает приподниматься на лапах, пока глаза не окажутся полностью на воздухе. Так же он поступает в случае увеличения толщи воды: сам идёт по дну на перископной глубине, а дистанционные зрачки глаз — наверху. Если глубина внезапно возрастает, краб плывёт, выдерживая перископы над поверхностью. Ну, чем не микроподлодка?

Выйдя на берег, где перископическое зрение не нужно, стебельки протираются — оптику надо беречь — и аккуратно укладываются на штатное место. Несмотря на все эти ухищрения, на замечательные приспособления, дарованные ему природой для выживания, крабы часто достаются на обед длинношеим охотникам-засадчикам — выпям и цаплям. Распознать неподвижного врага краб не в состоянии. Всё дело в выдержке, бесконечном терпении, а его птицам не занимать. Им некуда торопиться, а крабу в период отлива надо во что бы то ни стало заняться охотой.

Обманутый тишиной и покоем, неподвижностью птицы, он пытается выглянуть из-под воды и попадает на обед пернатым, чаще целиком, если удар клюва-копья пришёлся в панцирь, иногда, если прицел был неточен или краб успел увернуться, ему объедают лапы, а то и глаза.

Ну и что, не беда. Приходится всего лишь поголодать, дождаться следующей линьки, и краб снова с лапами и глазами, молодыми, чистыми и более зоркими. Этой способностью регенерировать утраченные органы в той или иной степени обладают и другие ракообразные.

Для этих крабов наибольшую опасность представляют птицы, поэтому они и избрали для жительства лужи на опушках мангров. В нас же они не видят угрозы, поэтому откровенно пренебрегают приемами маскировки, но стоило мне резко взмахнуть рукой, как они, поджав ноги и убрав глаза, плавно припадают к илу, на время становясь ничем не примечательным уплощённым бугорком. Одновременно вокруг вспугнутого в луже краба поднимается «дымовая» завеса, размывая его силуэт и скрывая лучше всякого убежища.

ДОРОГУ ПЕРЕБЕГАЮТ РЫБЫ

При каждом шаге впереди, сбоку и сзади что-то булькает, чавкает, шлёпает, пробегает поперёк моего маршрута и исчезает, не дав рассмотреть себя. Это переофтальмусы — их тьма вокруг, но они предпочитают перебегать именно тогда, когда я нахожусь либо в самом неустойчивом положении — на одной ноге, либо пытаюсь изловчиться и почесать наиболее недоступное место на спине между лопаток, избранное насекомыми для своего водопоя.

Как часто бывает, стоит увидеть хоть одного прыгуна в изумлении вытаращившего глаза то ли на меня, то ли на особенно аппетитную стрекозу, зависшую между нами, запомнить место, где он затаился, как сразу же различаю другого, а вон ещё, ещё… Они везде. И нигде! Молниями — только блямки остаются на воде — проносятся в разных направлениях, лихо перепрыгивая через попадающиеся препятствия, возносятся на ветки, гоняясь за мошкарой или спихивая друг друга с наиболее удобных для наблюдения сучков. В жизни не видел более пугливых созданий.

Выбираю местечко поукромней, приваливаюсь к шершавому стволику мангра, с наслаждением почёсываясь исщекоченой спиной, уф-ф, благодать! Через объектив внимательно окидываю взглядом ветки, стволы, корни, илистые сопочки, лужицы. Переофтальмусы настолько удачно замаскированы как под ил, так и под почти такого же цвета кору деревьев, что отличить их от местности весьма затруднительно, но я не теряю надежды. Тщательно осматриваю всё мало-мальски похожее на них, плавно веду объективом, и… не дай Бог резко шевельнуться! — от дерева, которое только что досконально оглядел, отделяются… куски коры! прыгают вниз и тут же исчезают.

Вот ещё одна докука. Привязалась стайка крошечных — не больше мизинца — но острозубых рыбёшек. Они остервенело отщипывают кусочки размякшей кожи с колен — именно до них я погружён в ил, едва прикрытый плёнкой воды, однако этим микропираньям вполне хватает для разбоя и такой глубины. Мне щекотно, но прогнать их нечем, руки боюсь испачкать, а ноги как столбы — не пошевелить.

Выбрав особо приметную и фотогеничную норку, расположенную в нужном ракурсе, сосредоточиваю внимание на ней, но всплеск сбоку отвлекает. Скашиваю глаза — вода в луже помутнела. Это, не дождавшись моего внимания, переофтальмус скрылся в незамеченной мной другой норке. Ну да не век же ему там сидеть! Беру её на прицел, но теперь всплески слышатся со всех сторон. Словно сообразив, что я им ничем не угрожаю, переофтальмусы расшалились вокруг меня, но они настолько шустры, что ничего не успеваю разглядеть, куда уж там сделать снимок!

Однако терпение моё вознаграждается. Словно на фотобумаге в ванночке с проявителем, сначала сквозь успевшую посветлеть воду, а затем и из неё вырисовывается славная лупоглазая мордашка. Уморительно моргнув поочерёдно каждым глазом и всполоснув рот, прыгун несколько секунд таращится на меня. Потом неуловимое движение хвостом, серия прыжков, каждый в десять-пятнадцать сантиметров и вот он уже на сучке, куда взлетел прямо из лужи, совершенно слившись с корой и выстлавшись по изгибу ветки — изучает меня с более удобной точки, только глазки поблёскивают. Теперь бы не вспугнуть, навожу на резкость, плавно уменьшаю расстояние, эх жалко, что в тени, диафрагмирую… Щелчок затвора оглушителен, как выстрел, но прыгун ждёт, вероятно глуховатый попался. Пытаюсь переместиться. Пока стоял, основательно засосало в приятную прохладу.

— Алексеич, Алексеич, сюда, — зовёт меня Юрий Васильевич. Ну и выбрал же время, молча злюсь я, продолжая выискивать другой объект…

— Где он? — обращается Юра к Славке, месящему ил, где-то в стороне. — Тут столько прыгунов!

Тот равнодушно откликается: — Может утоп?

— Я вам утопну, — делая очередной снимок, думаю я… ещё кадр, ещё.

— Чего вы разорались? — откликаюсь на призывы. — Их и здесь не меньше; ещё с полчасика поснимаем, а потом начнём промысел…

Слепит и жжёт беспощадное солнце. Утратив плацдарм на спине, насекомые перекочёвывают на плечи и — верх наглости — какая-то отделившаяся компания укрепляется даже за ушами, а я не могу их даже стряхнуть — боюсь спугнуть рыбку.

Не отводя взгляда от прыгуна, с ужасным чмоканьем вытаскиваю ногу, пересовываю её вперёд, наклоняюсь и, маневрируя корпусом, снимаю на максимальном приближении. Как жаль, что я не могу шевелить ушами… Пытаюсь, но только кожа на лбу собирается в складки. Обнадёженная моим спокойствием как раз в этот момент группа шестиногих бандитов проникает в самую заушную складку. Им, вероятно, не очень удобно, они упираются лапками — или чем там? — и с наслаждением посасывают пот. Ну, погодите! Ещё пару раз щёлкаю затвором, стараясь вытерпеть обнаглевших насекомых, солнце, некстати свалившийся на спину клок паутины… Кажется, получилось. Медленно распрямляюсь и сначала одним ухом, а потом другим вдавливаюсь в подвернувшуюся веточку мангра. Вот и у меня радость…

Замечаю, что некоторые переофтальмусы удерживаются плавником-присоской даже на вертикальных стеблях раза в два тоньше их туловища, словно обнимая их. Слишком высоко они не взбираются — незачем. Но где бы ни сидели прыгуны, комфортней всего им когда слегка изогнутый хвостик смачивается водой. Впрочем, смачивать тело не обязательно, а вот хвостик изгибается всегда таким образом, что образуется как бы постоянно напряжённая пружинка, готовая в любой момент сняться с предохранителя.

Удаётся разглядеть, как переофтальмус, спрыгивая с ветки на воду или грунт, расширяет присоску, словно парашютик, приземляется на неё и тут же мгновенно сокращает, сжимая таким действием воздух под ней — получается своеобразная воздушная подушка — отталкивается и несётся лёгкими прыжками. Он способен в любой фазе прыжков моментально изменить движение в другом направлении; пронестись по луже, нырнуть в неё и проплыть сколько необходимо. А если глубина позволяет, снова выскочить и спрятаться: хоть в подводной, хоть в обсохшей норке.

Между тем отлив почти закончился, в последних ручейках с незримым током воды, преодолевая перекаты, всплёскивают какие-то почти прозрачные рыбки, спеша подкормиться мошкарой перед тем, как уйти с водой на глубину. Мимо меня, небрежно скользнув по ноге, протягивается небольшой угорь, торопясь закупориться в норе; он переждёт отлив, замуровавшись в ил.

Цапли, таившиеся в гуще зарослей, внезапно, как обвал, тяжело хлопая крыльями перелетают с одного дерева на другое. Кто их там вспугнул? Остаётся сидеть лишь невозмутимая выпь, подозрительно косясь на меня жёлтым пронзительным глазом, я ей, видимо, создаю помехи.

Бестолково галдя, то надо мной, то над Юрой или Славкой носятся вороны; чем не пойму, но мы явно и им мешаем. Может быть, это их охотничий участок? И они всеми силами стараются прогнать нас, особенно досаждая, когда я, согнувшись, пытаюсь что-нибудь сфотографировать. Но стоит направить на них объектив, как они сразу валятся на крыло, пикируют в заросли, и низом испуганно разлетаются кто куда, но, посовещавшись в стороне, снова собираются в стаю и, сделав пару кругов, с гвалтом атакуют кого-нибудь из нас.

Метрах в пятидесяти от меня, на протоке торчит высокий шест, чуть подальше ещё несколько. Шесты наискосок пересекают протоку — вероятно, какое-то рыбацкое приспособление. Сквозь склонившиеся над водой ветви мангров вдалеке я различаю лодчонку с рыбаками, растягивающими сеть между гундерами, так называют подобные шесты на Азове. Как у нас бакланы, здесь эти шесты для рыбалки и отдыха используют какие-то горбоносые нахохлившиеся рыбоеды. Возле шестов даже в самый большой отлив вода не убывает и очевидно там собирается вся рыба перед тем, как скатиться в море и возвращаясь из него.

То одна, то другая птица, высмотрев добычу, срывается с шеста, плюхается в воду, вздымая сноп брызг, выныривает, и, тяжело поднявшись с воды, снова усаживается на прежнее место. Отряхнувшись, растопыривает крылья для просушки и, грозно оглядевшись, соря чешуёй, рвёт трофей, разбрызгивая капли воды.

УДЕБНЫЙ ЛОВ ПРЫГУНОВ

Как только мы ни ухищрялись, но поймать переофтальмуса так и не смогли. Расстилали сетку даже под мангровым деревцем, предполагая, что если со всей силы его тряхнуть при помощи заранее привязанной верёвки, рыбёшки, как переспелые абрикосы, посыпятся вниз. Но не тут-то было. Переофтальмусы, играя с нами в кошки-мышки, заскакивали на какие угодно деревья, только не на те, под которыми мы расстилали сеть.

Тогда, плюнув на предрассудки и стоически перенося насмешки, перед следующим выходом в мангры Слава наловил всевозможной живности, начиная от ленивых судовых тараканов и молей до сухопутных богомолов, бабочек, кузнечиков и крупных, в чёрно-жёлтую полоску, пауков. И вот, нахлобучив панамку, наш рыболов расположился на коряге в жидкой тени мангра.

— Прыгун — это рыба, — констатировал он, — а всякой приличной рыбе положено ловиться на крючок!

Жаль, что это знал только он. Такого зрелища здесь никто и никогда не видел. В том числе и прыгуны, как обычно изумлённо таращащиеся и на ловца, и на нас, увешанных фотоаппаратами и разными мешочками. Некоторые из них даже лихо заскакивали на деревья для лучшего обозрения, но ни один не соблазнился предложенным меню, они просто не замечали предлагаемых Славой деликатесов.

Но не зря же считается, что уединённость рыболовов благоприятствует и способствует творческому осмыслению окружающего мира. В это время, у них в голове происходят некие таинственные процессы, в результате чего и рождается верное решение.

Кончив потешать нас удебным ловом, так и не дождавшись поклёвки, Слава вдруг высыпает приманку из коробки прямо на головы прыгунов — да подавитесь вы! — потом задумчиво трёт себя по лбу, почёсывает потылицу и говорит мне: — Ты охотник, вот и будешь стрелять. А я, пока он барахтается, соображая, что к чему, р-раз его — и в сумку!

— Из чего-стрелять-то? — удивляюсь.

— Из рогатки.

Вот какая идея пришла ему в голову…

НА РЫБ С РОГАТКОЙ

Вечером вырабатываем новую тактику лова прыгунов. Из старого респиратора вырезаем две равных по длине полосы резины и изготавливаем рогатку.

Снова тёплое послеполуденное время, мангры. Обвешанные охотничье-фотографическим скарбом углубляемся в уже хорошо знакомые заросли.

Выбредаем на открытое пространство, высматриваем переофтальмусов покрупней, я стреляю из рогатки, целясь в ил под рыбье брюхо. Это не особенно сложно, они обычно сидят на небольших бугорках, комочках ила или валиках, окружающих норки, и подпускают метров на пять. Слава оказывается прав: пока отброшенный вместе с илом прыгун соображает, что с ним случилось, где верх, где низ и куда бежать, автор идеи, растопырив руки, во вратарском прыжке бросается на потерявшую ориентировку рыбку…

Ловца прыгунов мы освободили от всей поклажи, а для лучшего толчка, заботливо подстилаем под ноги мангровый сушняк. Конечно, через пару бросков Слава весь в иле до самой макушки, и, хотя не каждый мой выстрел, как и его бросок удачны, однако несколько рыбёшек попадают в полотняную темницу, которую носит Юрий Васильевич.

Мы обращаем внимание на любопытную особенность обитателей мангров, почти все они, за исключением некоторых моллюсков-конусов, несмотря на то, что всё время живут в илах, и, казалось бы, как и Слава или наши ноги должны быть вымазаны в него, тем не менее, остаются чистыми, не прикладывая к тому никаких видимых усилий.

Присмотревшись к моллюску конусу, примечаю, что и он в иле только снаружи. Выдвигаемая из раковины «нога» абсолютно чистая. Как им удаётся сохранить чистоту, непонятно.

— Да что вы одну мелкоту ловите, — возмущается Васильевич, — покрупней бы, они ведь зрелищней!

— Придумал! — забыв, что руки у него по локоть в иле, хлопает себя по лбу Славка. — Норы-то у них не бесконечные! Вы смотрите, где погуще муть всколыхнётся, там, наверное, самый крупный прыгун и спрятался, а я его р-раз! — Славка обеими руками показывает, как он ловко схватит здоровенного прыгуна в его норе и задорно смеётся.

Действительно, как мы сразу не додумались до такой простой вещи? Все в восторге от Славкиной идеи. Я засовываю за резинку плавок ненужную теперь рогатку и готовлюсь запечатлеть исторический момент — добытчика прыгунов Славку, приникшего грудью к илу и выуживающего из норы прыгуна, и Юрия Васильевича, подставившего мешочек. Вдруг замечаю, что возле меня в одном из кратеров, судя по мути, спрятался, вероятно, самый громадный на всём болоте переофтальмус.

— Сюда, сюда, — свистящим шепотом зову я охотника, указывая на оседающую муть, и отодвигаюсь в сторону, повторять два раза ему не надо. Воодушевлённый будущим успехом своего метода, Слава немедля, пока прыгун не закопался в иле на дне своего убежища, запускает руку по локоть, глубже, глубже… У него уже появился навык: действовать надо медленно, чтобы прыгун не попытался прорваться вверх, а просто отступал бы в глубь своего убежища, где загнанный в тупик и будет схвачен. Вот уже ловец приклонился к самому илу, вытягивая шею набок, елозит в иле бородой, ещё глубже погружает руку… по самое плечо… Ну, конечно, большой прыгун он и норку роет соответствующую.

Затаив дыхание, смотрим на лицо Славы, стараясь по мимике угадать, что он там нащупывает? Вижу, как у Юры непроизвольно шевелятся пальцы, словно это его рука сейчас там в норе. Чувствуется, как трудно ухватить скользкую рыбёшку. Держать её надо крепко, но не задавить. А Славка, упираясь ногами, уже полбока затолкал в ил в азарте, но никак не даётся прыгун! В иле борода… ухо… щека… он набирает полную грудь воздуха, закрывает рот, словно приготовился нырять в ил с головой, изворачивается так, что на поверхности виден только нос и один глаз — другой он зажмурил и погрузил в ил вместе с закрытым ртом. Да, от Славки никакому прыгуну не уйти, отчаянный парень, Одесский университет может гордиться… В открытом глазу мелькает что-то похожее на недоумение, внезапно сменяемое выражением ужаса, и он, огласив дремотные окрестности отчаянным воплем «а-а-а!» стремительно выдёргивает руку: — Крокоди-и-л!

В самом деле, в руку вцепилось что-то чёрное, бесформенное, величиной чуть ли не с футбольный мяч. Оно отрывается от пальцев и, описав дугу, смачно шлёпается где-то в глубине зарослей, всполошив притихших было ворон.

Этот крик и вскинутая рука оставляют незабываемое впечатление, мы с Юрой застываем в недоумении: крокодилов здесь давно нет, но тогда что это?

— Ах ты, тля! Помогите, у-у-а…

Не переставая подвывать, Славка остервенело машет рукой; он, наверное, и приплясывал бы, да топкий ил не позволяет. Подносит палец ко рту в намерении обсосать, но как, вся рука в грязи, а вода выпита. Эх, была не была, хорошо, что ещё внутренние запасы сохранились. Из собственных «кранов» старым пионерским способом, каким когда-то тушили костры, поочерёдно обмываем руку и большой палец. Помогаем и Славке принять посильное участие в процессе омывания, выковыривая из-под плавок его аппарат, сам он сделать это не может….

Открывается рваная рана с намертво вцепившейся в неё большой клешнёй громадного ильного краба, как и прыгуны, живущего в норах.

— Ну и крабище!

— От… зараза… у-у-у, чуть палец не откусил, клешню отцепите.

Юра двумя руками с усилием разжимает клешню, продолжающую автономно отражать нападение врага, мёртвой хваткой удерживаясь на пальце.

— Ого, не пассатижи, а клещи… кузнечные… Держи, амулет сделаешь на память, будешь невестам рассказывать, как тебя крокодил схватил.

Кровь пошла с новой силой…

— Вот теперь можно и обсосать, — убирая иссякший аппарат в плавки, советует Юра.

— Иди ты, шутник… разрешаю… обсасывай.

— А что? Дезинфекция естественная, лучше не придумать, — обсасывать Юре не хочется…

Но не до смеха. Из прорезанного клешнёй пальца обильно выступает кровь. Под аккомпанемент проклятий и подвываний, посылаемых Славкой в адрес «самого большого прыгуна», торопливо выгребаем из мангров.

Нас провожает попискивание куличков, бульканье, хлюпанье, радостный галдёж ворон, хоть и с помощью краба, но выгнавших нас из мангров. Прощально машут крабы-манильщики, дорогу перебегают рыбы…

«БЕЛЫЕ КОНИ» АРАВИЙСКИХ ПЛЯЖЕЙ

Ближайший песчаный мыс сходит почти на нет, подползая к морю, а в литоральной зоне внезапно дыбится остриями чёрных базальтовых скал, изъеденных ветрами и волнами, избуравленных животными-сверлильщиками — губками и моллюсками.

Скалы многофункциональны. Это — жильё, укрытие, место для засады и наблюдения. Это — преграда ветрам и течениям, идущим вдоль берега. Между ними под водой образуются микрозавихрения, водовороты — центры скопления пищевых объектов, стремительные сквозняки и зоны затишья, теневые и солнечные стороны, и всё это меняется местами в зависимости от времени суток, сезона года, а в наибольшей степени — от направления течения и силы прибоя.

Берег тоже интересен, здесь своя не менее любопытная жизнь, и я решаюсь побродить с фотоаппаратом, переключившись на фотоохоту за оциподами — крабами-привидениями, шустрыми и неуловимыми, словно солнечные зайчики.

На ровной без укрытий поверхности пляжа необходимо быть готовым в любой момент спасаться со всей возможной скоростью в любом направлении. Чего проще — удирать в случае угрозы головой, то есть головогрудью вперёд, но нет! Как известно, раки предпочитают в этом случае пятиться назад. Крабы же, в том числе и оциподы, давно усвоили, что лучше всего убегать боком, и в совершенстве овладели этой способностью, как и другой — на бегу мгновенно замирать, прижиматься к песку, тем самым избавляясь от демаскирующей тени, и исчезать из поля зрения даже остроглазых морских птиц. За эту способность их и окрестили крабами-привидениями.

Впрочем, у каждого народа свои сравнения и ассоциации, прибрежные жители Поднебесной за те же самые качества назвали их «белые кони».

С непостижимым проворством, словно биллиардные шары после сильного удара, разбегались они передо мной, и я не мог понять, как ни следил, куда они бросятся — вправо или влево, вперёд или назад. К себе они упорно не подпускали: я делал шаг, и они с невероятной быстротой, семеня выпрямленными ножками и привстав на цыпочки, будто не на песке, а на паркете, не отбегали, а откатывались на безопасное расстояние. На всякое моё движение они реагировали мгновенно; поневоле поверится, что виды покрупней способны даже застать врасплох и поймать мелкую птицу, — ведь их скорость свыше метра в секунду!

Крабы явно не хотели позировать, в каждом шевелении видели потенциальную опасность для себя и удалялись раньше, чем мне удавалось подойти ближе и навести на резкость, так что я всё время оказывался в центре круга диаметром в несколько метров. Держались они стайками штук по пятнадцать-двадцать и были совершенно одинаковы, выбрать одного и преследовать до измора оказывалось затруднительно, да и неизвестно, кто кого скорей уморит. Но попытка не пытка, и после нескольких неудачных покушений на их свободу, мне удалось отсечь от стаи самого нерасторопного краба и прижать к воде. Ему ничего не оставалось, как скрыться в подвернувшейся норке, где, по-видимому, он почувствовал себя в полной безопасности. Однако он крепко ошибся, раскопать её и извлечь отчаянно сопротивлявшегося пленника было не так уж и трудно.

Конечно, естественным врагам оципод — птицам, ночным хищникам — шакалам и лисам — сложновато ловить крабов, так как те загодя узнают об опасности, вероятно, по легчайшим сотрясениям почвы, но люди их перехитрили.

В этих краях промыслом крабов занимаются либо старики, либо дети, да и то ради забавы. Поступают они так: отсекают краба от норы или загоняют в нору, а входное отверстие закрывают обрывком сети, в которой тот и запутывается.

Крабы прекрасно знают расположение всех нор, и даже на совершенно ровной поверхности, где укрытие не видно с высоты нескольких сантиметров — максимального роста оципод — краб, почуявший опасность, бежит по прямой к ближайшему убежищу и оказывается в расставленной сети.

Ну, а я привязал свою добычу — будущую модель — ниткой к щепке, щепку воткнул в песок и отпустил. Краб, однако, не остановился на длине вытянутой нити, а, наматывая нитку на щепку и суматошно описывая концентрические сужающиеся круги, то и дело отрывался от этого занятия и хитровато поглядывал на меня перископическими глазами. Не теряя из вида щепку, я ползал вокруг краба на четвереньках, выбирая лучший ракурс, потому что краб на фоне песка сверху почти не виден. Но что это? Навожу на резкость, диафрагмирую — вот щепка, нитка, круги, след краба… а где же сам объект съёмки?

Увы, сообразив, что выпутаться невозможно, краб оставил мне на память привязанную ногу и драпанул. Оставшихся ног ему хватало, чтобы ничем не отличаться от полноценных собратьев и нисколько не уступать им в скорости. Краб, похоже, ничуть не жалел о потере, свобода дороже, тем более что при ближайшей линьке вырастет новая нога, не хуже прежней.

Я поднял трофей и рассмотрел это чудо приспособления для передвижения по песку. Никакого кровотечения ни из культи, ни из отторгнутой ноги не было, специальные соединительнотканные листки, действующие, как заслонки, сжали сосуды и остановили кровь.

По всем законам физики на сыпучей поверхности острые коготки должны погружаться в песок, затрудняя бег, но этого не происходит. Внешняя сторона ноги выше конечного сустава-коготка, изборождённого продольными ложбинками, покрыта поперечно выступающими валиками, состоящими из ряда округлых шипиков, наклонённых под некоторым углом к её поверхности. Благодаря этим особенностям строения ног со своего рода протекторами лёгкое тело краба погружается в песок только подогнутыми коготками и нижней частью второго сустава. А поскольку таких ног восемь, то площадь опоры вполне достаточна для передвижения краба по песку любой сыпучести.

…Погоня за крабами на солнцепёке вымотала меня окончательно. Подхожу к одиноко торчащей у самой воды грибовидной скале, переступаю через полузасыпанный песком, битыми ракушками и кораллами, выбеленный солнцем череп черепахи и валюсь в тень, умеряя сердцебиение.

Зрелище свирепо бьющих о камни волн при почти полном безветрии поражает своим величием. На море небольшая рябь, и лишь метрах в тридцати от меня поверхность воды как бы проваливается, чтобы ближе к берегу вспучиться, вырасти, стремительно пасть на скалы и с пушечной силы гулом разбиться о них.

И вот что любопытно. Именно в самых прибойных местах, где, казалось бы, не удержаться никакому живому существу, не выдержать могучего океанского наката, поселяются — и не просто поселяются, а цветут и благоденствуют — мягкие кораллы — альционарии. Они тоже разноцветные: зеленоватые, серые, коричневато-охристые. Эти кораллы интересны тем, что стоит дотронуться до одного полипа, как сжимаются все сразу и втягивают внутрь свои ловчие сети. Цвет всего сообщества мгновенно изменяется на однообразно розоватый, а сами полипы сморщиваются, как пересушенная груша. Сигнал тревоги очень быстро передаётся соседям. Но очень скоро вся колония каким-то образом получает сообщение, что он был ложным, успокаивается и, вернувшись в исходное состояние, снова принимается за добычу пропитания.

Альционарии можно было бы сравнить с каким-нибудь невиданными тропическими растениями, если бы они не были такими непостижимо гибкими и скользкими. Волны постоянно полощут стебли то в направлении берега, то обратно, но они не только не ломаются (попробуйте сломать верёвку!), но и не перестают выполнять свою работу — процеживать воду, извлекая из неё все, что может сгодиться для питания. Поэтому в их зарослях всегда очень чистая вода.

Как-то очень сильный прибой занес меня ненароком в этот подводный буш, и я очень долго кувыркался в противной склизости у самого берега, не имея никакой возможности выбраться из ласково-скользких объятий альционарий. Ухватиться и оттолкнуться было совершенно невозможно. Стебли кораллов проскальзывали между пальцев, камни обросли той же мелкощетинистой мыльностью. Идти я не мог, тут же падал сбиваемый волнами и кувыркался до тех пор, пока, натешившись моей беспомощностью, волны сами не вынесли меня к границе альционариевого сообщества.

…Сижу неподвижно, прислонив голову к выступу скалы, — какая-никакая, а тень. Вспугнутые моим появлением чайки постепенно мостятся на свои места и погружаются в бдительную дремоту. Моя неподвижность успокаивает обитателей пляжа. Боковым зрением замечаю, что из глазницы черепа, немо уставившегося в небо и казавшегося пустым, медленно, как и подобает настоящему привидению, возникает яично-жёлтый краб, удивлённо протирает глаза и зачарованно, но каждое мгновение готовый скрыться в убежище или удрать, рассматривает меня. И это его появление столь же таинственно, как и возникновение настоящего сухопутного привидения из тёмной комнаты, подвала или прямо из стены…

Я удивлён появлением краба не меньше, чем он — моим. Краб, будто сжатая пружина или боксёр перед боем, чуть колеблется на четырёх парах полусогнутых ходильных ног, клешни пятой пары — передней, не используемой при беге, с кажущейся беспечностью, словно провоцируя меня, вроде бы с задумчивостью, перебирают песчинки. Поверхность ослепительно жёлтого карапакса вся в мельчайших выпушках. Красавец, надо бы сфотографировать, но как? Фотоаппарат с телеобъективом под рукой, да ведь убежит, стервец, если шевельнусь!

Миллиметровыми движениями передвигаю аппарат, разворачиваюсь, взвожу затвор, навожу на резкость… Похоже, это заинтересовывает краба, но он продолжает переминаться с ног на ноги в нерешительности — бежать или нет? Кадр, ещё, ещё — и вдруг, бросив искушать судьбу, он тенью мелькает по песку и растворяется среди собратьев.

С замиранием сердца откладываю фотоаппарат, молю Бога, чтоб не попала внутрь песчинка, не вырвалась из держателя плёнка, чтоб удачно прошло проявление, да мало ли ещё какие напасти поджидают фотографа! И приходит момент, когда из ванночки с проявителем, сначала зыбко и нерезко, потом все более отчетливей и контрастней, проступают запечатленные теперь уж навсегда какие-то неземные черты краба-привидения, названного мною для себя луноходом. Этот миг воспринимается как награда…

Долго сидеть неподвижно тяжело. Солнце, подвигаясь к зениту, припекает всё жарче, тени под приютившей меня скалой почти не осталось. Отсюда хорошо видно каменисто-коралловое мелководье, спокойные воды обширной лагуны, лежащей восточнее. Одновременно хочется быть и в ней, и на берегу. Дальний край её ограничен и защищён от разрушающего действия волн скалистой грядой — рифом, выделяющимся белопенной дугой, начинающимся у мыска, где я сижу. Там бродят мои товарищи, отбирая образцы кораллов и моллюсков.

Я намерен, не удаляясь от мыса далеко в море, плыть к ним параллельно берегу. Судя по бурунам, гряда продолжается под водой, а в таких местах на стыке стихий, на первый взгляд мало приспособленных для подводных обитателей, жизнь, тем не менее, почти всегда богата и разнообразна. Какая она? Но прежде, коль выпала такая возможность, необходимо разобраться с крабами.

Вездесущие оциподы в самом деле, словно привидения, возникают из песка, перебегают с места на место, постепенно образуя круг, останавливаются, привстают на самые кончики лапок и, вытаращив стебельки глаз, невозмутимо разглядывают меня.

Семейство оципод относится к так называемым амфибийным крабам, то есть способным жить как в воде, так и на суше. В связи с освоением воздушной среды и долговременным пребыванием в ней, в их жаберной полости всегда сохраняется некоторое количество воды, благодаря чему жабры не просыхают. Для пополнения свежего запаса крабы должны время от времени забегать в воду, и резерва этого хватает, видимо, надолго, так как они не изъявляют особого желания прятаться в воде, да и загнать их туда довольно трудно.

На суше специальная дыхательная пластинка, выполняющая роль компрессора — скафогнатит, постоянно прогоняет воздух сквозь воду, находящуюся в жабрах, обогащая её кислородом, используемым для дыхания.

Не выпуская меня из вида, крабы продолжают жить обычной жизнью: бросаются вслед за каждой отступающей волной, что-то изучают, щупают во влажном песке и мгновенно отскакивают, едва следующая волна грозит опрокинуть их и затопить. Но они боятся не затопления, а того, что волной может оторвать от грунта и увлечь в море; они, конечно, не утонут, но выбирайся потом!

Если же крабу случается замешкаться, он старается всеми лапами заякориться в песке, прижаться к нему, уменьшить площадь тела — парусность, пропускает волну над собой, и затем, как ни в чём не бывало, продолжает бег. Ему и отряхиваться не надо, вода скатывается с панциря, словно он смазан жиром…

В краткие мгновения между очередными волнами оциподы успевают найти кой-какую добычу и отправить её в рот, чтобы потом снова ринуться на поиски. Но большую часть времени они проводят на совершенно сухом песке наиболее удалённого от моря участка пляжа, причём выбирают места с относительно ровной поверхностью, без водорослей и разного хлама, выброшенного морем. Впрочем, их, самостоятельно изучающих окрестности, можно встретить и довольно далеко от воды.

На пляже кое-где возвышаются невысокие, сантиметров до тридцати, конусы, возведённые из рыхлого и ненадёжного строительного материала — песка, и возле каждого из них вход в нору. Норы различной глубины: те, что ближе к воде — мельче, расположенные подальше и повыше — глубже. Все они достигают водоносного горизонта, избавляя тем самым спрятавшихся в них крабов от необходимости бегать в море для смачивания жабр, да и в случае осады можно сидеть да посмеиваться.

В период размножения самцы некоторых видов оципод роют норы особой спиралевидной формы. В зависимости от того, какая клешня первой пары ног развита больше — правая или левая, то есть краб левша или правша, норка закручивается по часовой стрелке или против. Одновременно рядом с норой воздвигается не очень правильный конус, часто с лихо сдвинутой набок остроконечной верхушкой, размеры же самого конуса зависят от влажности песка, размеров, силы, а возможно и умения строителя.

К сооружению новых и ремонту старых конусов крабы приступают с заходом солнца, так что к утру в местах их обитания, и где их никто не тревожит, весь пляж покрыт этими странными ритуальными пирамидами. Ночные работы вызваны, видимо, тем, что песок в это время влажнее, лучше слипается и конус выходит более высоким, что имеет в крабьей жизни первостепенное значение. Днём песок быстро высыхает и развеивается ветром, да и что за работа под испепеляющим солнцем?

Собственно, сооружается, копается — нора. Конус — побочный продукт, но некоторые исследователи считают, что и он имеет немаловажное значение в жизни оципод. В самом деле, как узнать размер норы? А вот так, ведь чем больше песка ушло на возведение конуса, тем глубже нора, тем сильнее её хозяин. Всё логично. Какая же красавица посмотрит на ухажёра, если тот не имеет своего угла или соорудил нечто непотребное! Это, к примеру, то же самое, что явиться на пати не в соответствующем времени и моде прикиде — позор!

АРАВИЙСКИЙ СФИНКС

Эту выветренную за тысячелетия одинокую скалу я мельком увидел за несколько лет до того, как приступил к работе в Южном Йемене. Но тогда не было ни времени, ни особого желания тащиться по жаре в пустыню, чтобы полюбоваться на творение природы, изваявшей местного Сфинкса в столь безлюдном месте. Впрочем, это сейчас оно пустынное и безлюдное. Подножие его скрадывала обычная дымка и, казалось, он парил над местностью, овеянной легендами о царице Савской и тех, добиблейских ещё временах.

В печати время от времени возникают дискуссии о Сфинксе из долины Царей в Египте. Кто его изваял? Зачем? Кто «подстриг» ему бороду, отбил нос, уши, придающее царственное величие одеяние? Что оно вообще такое — Сфинкс? Если это высеченное в камне олицетворение силы и могущества фараона, как об этом пишется в книгах, тогда почему только один фараон позволил оставить после себя такую память? Или Сфинкс вовсе и не творение рук подданных фараона? Ведь по некоторым данным, время его ваяния колеблется до десятков тысяч лет…

Львиное туловище — с женской, или всё-таки мужской головой? И чем он заведовал в древнеегипетской, а, может быть, даже прадревнеегипетской мифологии? Почему гробниц много, а сфинкс один? Да и расположен он как-то так, словно сам пришёл из пустыни и прилёг на тысячелетия, вглядываясь в будущее… А может в прошлое? В самого себя? В пирамидах явно видны отдельные блоки, из которых они сложены, а тело Сфинкса монолитно… Дошлые японцы нашли под его левой лапой пустоты, ведущие в направлении пирамиды Хефрена, хотя их можно было прорубить как до, так и после сооружения монумента. Почему дальнейшие исследования этих пустот запрещены египетскими властями?..

Много ещё неразгаданного таят в себе египетские древности. Здесь я позволю высказать и своё мнение по поводу происхождения Сфинкса.

Путешествуя по делам службы на автомобиле из одной рыбацкой деревушки в другую, я никак не мог найти повод, чтобы подобраться поближе к интересовавшему меня месту. Надо было делать изрядный крюк, тратить лимитное горючее, тащить за собой моих арабских коллег, не страдавших излишней любознательностью или хотя бы элементарным любопытством.

Помог как всегда случай, хотя и времечко он выбрал не самое лучшее. Вовсю работал местный ветер, вздувая тучи пыли и затянув мглой небо и землю, что и помешало мне сделать снимок Сфинкса, тот едва проглядывал из песчаного марева.

Мы заехали в городишко к западу от бухты Шарма, перекусили, переговорили с местными рыбаками насчёт завтрашнего измерения их улова. Дело шло к вечеру, и старший группы Фуат, хитро взглянув на меня, спросил, где бы я предпочёл переночевать: на пляже или под крышкой? Я не очень понял, что значит «под крышкой», но в любом случае ночёвка на берегу моря была для меня интересней, чем под неведомой крышкой.

И мы направились на пляж. По тому, как взбодрились мои коллеги, я понял, что ночёвка на пляже была привлекательней и для них тоже. Езда по щебёнчатой пустыне, лавирование между булыжин по еле заметной колее даже и на Тойоте Ландкрузер то ещё удовольствие. Но всё отошло в сторону, когда на фоне заходящего солнца полускрытые пыльной мглой прорисовались низкие горы, и перед ними нечто похожее очертаниями на Сфинкса. Вероятно, можно было подъехать поближе, но из-за преграждавших дорогу разнокалиберных валунов и приближающихся коротких сумерек не удалось. И всё же я убедился — аравийские ветра почему-то очень любят ваять именно это мифическое существо.

Конечно, если приложить зубило и кувалду мастера, что-то убрать, подправить, а то и дополнить, ещё один Сфинкс может поселиться и в этих краях. Но надобность в создании их давно миновала, ныне иные Боги правят миром и сознанием людей.

Подобные Сфинксы, да и пирамиды разного калибра встречаются и в других местах побережья. Слева от дороги, ведущей из Мукаллы на Аден, между городом и консульским посёлком тоже высятся такие природные сооружения, только они значительно меньше египетских. А сколько их на всей территории Аравии, да и западном берегу Красного моря?

Кстати, не всем известно, что за всё время существования Сфинкса его несколько раз засыпало песком, и только благодаря тому, что он обжился в довольно людном месте, его раскапывали. Способствует тому таинственная известность, да и нужда в деньгах. На Сфинксе хорошо зарабатывают аборигены.

И ещё. Не с оципод ли брали пример фараоновские зодчие, возводя усыпальницы своим владыкам? Ведь у них (оципод) то же самое, только меньшего размера — и подземелья, и пирамиды? Что мы знаем о какой-нибудь занесённой песками или стёртой здешним пескоструем — временем, невзрачной пирамидке метров в пять высотой и её усопшем хозяине? Сколько их ещё таят под собой безмолвные пески? Между тем скажете — Хеопс, и в памяти тотчас возникнет и Сфинкс, и само стометровое сооружение, и всё, что за тысячелетия наворочено вокруг него, вот и стремились сильные мира того увековечить своё царствование и себя, а тут подвернулась подходящая горушка одна единственная на всю округу, из неё и высекли Сфинкса. Одна ли?

Так и не доехав до него, распрощавшись со Сфинксом, мы спустились в бухту Шарма, где теперь расположены домики отдыха разной степени высокопоставленности йеменских чиновников.

НОЧЬ СРЕДИ ПРИВИДЕНИЙ

Здесь-то, на пляже бухты Шарма, мне и посчастливилось провести ночь среди привидений и подсмотреть, как же сооружаются конусы.

Днём это был пляж как пляж, только кое-где в укрытых от ветра местах за камнями виднелись остатки вчерашне-позавчерашних пирамид, да полузасыпанные норы.

Но вот солнце приблизилось к горизонту, убился и до того не очень сильный ветерок, притих океан, блаженно вздымая длинные пологие волны, окрашенные киноварью заката, и песок вокруг меня сразу в нескольких местах зашевелился. Из-под него или даже сквозь него — воистину привидения — на всём охватываемом глазом пространстве вылезали сотни, тысячи крабов. Некоторое время они и приготовившиеся сумерничать их сородичи, мелкие раки-отшельники, зачарованно смотрели на низкое солнце, а чтобы лучше было видно, постоянно протирали перископические глаза и усики от приставших песчинок.

Выше по откосу берега, а кой-где и под ним на скалах сидели группы чаек. Казалось, что и крабы, и раки, и птицы — из одной секты солнцепоклонников, собравшихся на молчаливую вечернюю молитву своему кумиру. Крабы не убегали как днём, а почтительно расступались передо мной. Так пропускают в театре опоздавших те, кто успел занять свои места; убирают колени, но взгляд от сцены не отрывают, хотя там пока лишь исполняется увертюра невидимым в оркестровой яме оркестром. Оциподы образуют для меня проход в тишине, если не считать мягкого цоканья раковин друг о друга и о редкую гальку.

Люди, особенно горожане, летом, когда солнце встаёт в несусветную рань, редко наблюдают восход. Иное дело закат: вряд ли кого оставит равнодушным миг ухода светила за горизонт. Странно огромное, оно почему-то очень быстро скатывается к далёким полям, зависая на мгновение над зубчатой верхушкой запольного леса… Здесь же солнце садилось между скал Гарзант, высившихся посреди бухты.

И всё же одно дело люди, совсем другое — животные. Ну какое этим лупоглазым созданиям дело до солнца, но смотрят же! Вероятно, и у них есть непонятная потребность провожать солнце; а, может быть, как и мы, они просто любуются им?

Солнце скрывается, а крабы всё ещё продолжают возникать из песка и все сразу, как и выползшие ранее, немедля ни минуты, приступают к строительству конусов. Только те, что выползли у самых моих ног, или даже из-под меня, в недоумении застывают и, не веря моей неподвижности, таращатся на меня, словно прикидывая, откуда я здесь взялся и можно ли им заниматься своим делом в такой близости от этого страшилы?

Работают все — и аксакалы размером с кулак, и едва различимые в сгущающихся сумерках почти прозрачные младенцы величиной с горошину. Вскоре я заметил: если норка находится на склоне пляжа, обращённого к морю, то она как правило копается выше, а конус набрасывается ниже, ведь сподручнее, то бишь сподлапистей, бросать песок вниз, не так ли? В верхней же части, там, где пляж был более-менее ровный, без явно выраженного уклона, конусы по отношению к норам располагались бессистемно.

Едва выбравшись из-под песка, краб резко отщёлкивает порцию стройматериала на расстояние в пять-десять раз превышающее его размеры. Песок разлетается веером, но через десяток-другой бросков начинает формироваться возвышение. Тогда, прервав работу, краб деловитой прорабской скороходью оббегает его, несколько раз пересекает вдоль и поперёк, словно прикидывая, куда добавить, а куда повременить, что-то на ходу подправляет соответственно чертежам, заложенным в него природой, и снова исчезает в забое.

Пока норка неглубокая, броски следуют один за другим чуть ли не с пулемётной быстротой, но вот норка становится глубже — пока спустишься-поднимешься, тем более с ношей, а время-то идёт! — бросать приходится всё выше и выше, да и усталость, видимо, сказывается. Однако крабы работают без перекуров, разве что то один, то другой оторвётся от разработки забоя, изучая ход строительства, осмотрит беглым взглядом сооружение, снова оббежит конус, откорректирует неудачно лёгший комочек — и быстрей в шахту.

Некоторые силачи-умельцы до конца строительства зашвыривают песок на самую верхотуру, другие, приморившись, несут его в лапках и оставляют на склонах. Доза песка удерживается левыми или правыми передними ходильными ногами и клешнёй. Валики, выпушки и щетинки, препятствовавшие погружению ног в песок, теперь способствуют его удержанию. Ещё в норке песок формируется в комочек, но пока краб волочит его на-гора, груз просеивается, однако же и в тело пирамиды летит изрядная порция.

Крабы интересны мне, но и я им не безразличен, некоторые даже строительство оставляют и начинают группироваться вокруг. Примечаю: кое-кто, наглядевшись на меня спереди, принимается рассматривать сбоку, со спины, а те, что разглядывали сзади, перемещаются вперёд. И лишь удовлетворив своё любопытство, возвращаются к прерванной работе. Им, видно, невдомёк, что это такое уселось прямо на стройплощадке и ни нору не копает, ни пирамиду не строит?

И хотя практически конусы, похоже, ни для каких иных целей кроме демонстрации умения их строить не используются, однако поди ж ты; без конуса, построенного своими руками, то бишь переоподами — ходильными ножками, претендент на лапы и сердце лупоглазой невесты вроде бы уже и не краб, и никакими иными достоинствами, даже более важными для продолжения рода, не в состоянии реабилитировать себя.

Но это с нашей, человечьей точки зрения. Крабихе же отлично известно: если её избранник соорудил самый высокий, а значит и красивый конус — правда, что является критерием красоты и совершенства, я так и не уразумел — то и всё остальное у него на высоте и в порядке…

Ночное время хорошо для строительства ещё и тем, что никто из соперников не углядит, какой высоты конус у пыхтящего рядом соседа. Крабы торопятся, чтобы к рассвету предстать перед судом десятиногих красавиц во всём умении воздвигать эти замечательные сооружения — чудо крабьей архитектуры!

Конусы часто получаются кособокими, оползающими в разные стороны. Основаниями они нередко налегают один на другой, ведь строить-то надо поближе друг к другу, ибо строителей тьма! К тому же и дамам не надо далеко ходить, чтобы сориентироваться и определить, какой лучше.

С особой тщательностью выводится утончающаяся верхушка, видимо в ней-то самая изюминка. Но вот наконец всё готово, приглажены завершающие песчинки, и работа предъявляется привередливым невестам. И теперь никакие уверения о завершении работ «чуть позже» во внимание не принимаются. Конус следует сдать в срок и без недоделок, халтура и приписки не проходят. Наказание элементарное — оставайся холостяком; хотя… тебе может повезти следующей ночью.

В конце концов выбор сделан, кавалеры разобраны, и парочки разбредаются по норам, где и совершается таинство акта продления рода.

Но не у всех оципод процесс выбора избранницы (избранника) проходит гладко. Некоторые виды, не сооружающие конусов и спаривающиеся вне нор, охраняют свою территорию, а их самцы сражаются на ритуальных турнирах.

Почему же конусы сооружаются еженощно? Надо думать, крабам необходимо обновлять убежища-норы постоянно потому, что песок осыхает и засыпает укрытие, вот конус и строится. А с другой стороны, наступление половой зрелости крабих и их готовность к спариванию — процесс довольно длительный. Поэтому мужская половина крабьего племени всегда должна быть на «товсь!» — чтобы невесты не засиделись в девках.

Дальнейшая судьба пирамид, похоже, никого не интересует. С первыми лучами солнца быстро прогревающийся песок начинает осыпаться, пирамида оседает, остальное довершают ветер, собаки, ноги случайных прохожих или черепахи, выбравшие этот участок пляжа для кладки яиц, разравнивают его, словно каток или бульдозер. Да и зодчие, продемонстрировав талант, к плодам своих трудов относятся пренебрежительно, так что к следующему вечеру от конусов почти ничего не остаётся, и надо начинать всё сначала…

Время за полночь. Строительный бум постепенно замирает, крабы, как и днём, то неугомонно носятся во всех направлениях по пляжу, забыв почему-то о пирамидах, то заторможено сидят у норок, разглядывая меня. Я встаю и бреду на яркий свет лампы «Петромакс», оставленной для меня в качестве ориентира. Доедаю давно остывший ужин и, разочаровывая собравшихся в кружок у огня оципод, гашу огонь. В наступившей непроглядной тьме слышится только шорох панцирей, возня одичавших собак да всплеск волны присмиревшего океана.

В ЛАГУНЕ

Дно вдруг приблизилось, надвинулось и понеслось подо мной в сторону моря, набежавшая волна — может быть и девятая, кто их считал? — прорвавшись через бар, бросила меня на берег. Растопырив руки-ноги, пытаюсь затормозиться. Я знаю, до берегового рифа с ежами достаточно далеко, но на всякий случай выставляю перед собой на уровне головы руки в перчатках, ладонями поперёк движения, в одной пинцет, в другой нож.

Полёт мой замедляется, приостанавливается и почти с той же скоростью дно со створками битых раковин, кораллов и силуэтами рыб начинает мелькать в обратную сторону. Моя тень вспугивает затаившегося кузовка. Завибрировав хвостом, он с изяществом ожившего утюга совершает прыжок-полёт и скрывается в зарослях кораллов. Глубина резко понижается — риф! Цепляюсь за подходящий, достаточно массивный, коралл, приникаю к нему, пережидая накатные и откатные волны поменьше, затем отталкиваюсь и проплываю на мелководье, оставив риф с каньонами под собой. Сейчас прилив, и сделать это достаточно легко, в отлив же возможно только над стоковым каньоном.

Здесь в тёплой спокойной прозрачной воде можно плавать целый день без костюма. Постоянно меняющийся пейзаж с непугаными обитателями — рай для фотографа. Средняя глубина лагуны в отлив едва ли метр, но там, где риф прорезают каньоны, глубина возрастает до двух-трёх метров. В понижении лагуны, начале каньона, поселяются коралловые полипы наиболее требовательные к пище, солёности, свету и температуре, ибо к ним в первую очередь поступает свежая вода со всеми компонентами, необходимыми для жизни.

У вершин каньонов близких к поверхности воды и у их истоков в лагуне, очевидно, наиболее благоприятные условия для кораллов и всех сопутствующих животных; в глубине лагуны они значительно ухудшаются. Там выжили те виды, что смогли приспособиться к полуголодному существованию на диете обеднённой кальциевыми солями, вероятно, поэтому они очень хрупкие и нежные, попросту говоря, на свой коралловый манер — рахитичные. Часто эти кораллы родные братья и сёстры тех, что живут вокруг каньонов, но из-за различных условий среды в прибойной части рифа и в лагуне вырастают столь непохожими. Даже специалистов систематиков, изучающих кораллы, они легко вводят в заблуждение, и те до некоторых пор описывали всё новые и новые виды мадрепоровых кораллов рифостроителей, пока не копнули поглубже, не разобрались по существу.

На примере кораллов легко прослеживается генетический закон, суть которого в том, что одинаковые по генотипу животные при попадании в различные условия жизни разительно отличаются друг от друга по фенотипу, то есть по внешнему облику, по строению отдельных органов. В настоящее время число видов кораллов по данным последних исследований составляет менее тысячи. Но с этой цифрой не все согласны, и очевидно нас ещё ждут как новые открытия, так и «закрытия» в среде карликов, возводящих не только самые грандиозные живые сооружения на нашей планете, вполне сравнимые с неживыми — горами, но и самыми на этой планете долгоживущими. Возраст коралловых сообществ исчисляется столетиями. Часто гигантская колония вырастает из одного единственного полипа — прапраоснователя, едва различимого невооружённым глазом.

К сожалению, риф не такая уж надёжная защита для самых теплолюбивых видов кораллов, обитающих в лагуне. В годы с аномально сильным апвеллингом холодные воды проникают в лагуну, вызывая массовое отмирание полипов. Вполне достаточно температуре воды снизиться до плюс двадцати градусов, и уже через несколько часов начинается их гибель. Выживают только те, что расположены у самого берега или поверхности, они-то и дают потомство, вновь заселяющее лагуну и её окрестности.

Ещё хуже тем кораллам, что не прикрыты рифом. Они гибнут практически все. В семидесятых годах мне довелось побывать на одном из южных островов Сейшельского архипелага — Коэтиви. Этот остров по словам Кусто, посетившего его незадолго до нас, настоящее царство груперов, морских окуней. Но уже Кусто отмечал, что на Коэтиви мало кораллов, однако то, что увидели мы, разочаровало совершенно.

Сам остров, это — коралловый песок, намытый на риф. На нём расположена плантация выращиваемых для изготовления копры кокосовых пальм. По берегу он окаймлён зарослями казуарин, и прекрасен, как и все тропические острова. Но его подводная часть в те поры представляла удручающее зрелище — сплошная чернота мёртвого примыкающего рифа и безжизненность водного пространства над ним. Где груперы? Ни одного! С гибелью кораллов отсюда уплыли, расползлись, разбежались и его обитатели; те, кто смог, а кто не смог — погиб вместе с ним.

Обломки живых кораллов, да и отмершие, разрушаются прибоем, что-то выбрасывается на берег, истирается в песок, что-то служит основанием для поселения юных полипов и многочисленных видов прикреплённых животных, какая-то часть вымывается через каньоны на внешнюю сторону рифа и разносится течением вдоль берега или даже забрасывается на риф. Определённая доля кальция при истирании растворяется в морской воде и вновь поступает в оборот, новые поколения моллюсков, иглокожих, тех же полипов и других животных снова извлекают из воды углекислый кальций, являющийся основным строительным материалом их скелета.

В перечисленных выше абиотических процессах, происходящих на рифе, интересней всего проследить за судьбой части обломков живых кораллов.

Собирая коллекцию в музей института, я ещё в первой экспедиции обратил внимание, что некоторые участки мадрепоровых кораллов выглядят чужеродно и растут так, словно их кто-то неудачно и кое-как приклеил. При всеобщем стремлении всех веток расти под разными углами целенаправленно вверх, эти средней своей частью были монолитно прикреплены таким образом, что одна их половина росла вниз, а другая — вверх.

Сперва я считал это неким уродством, которое часто встречается в животном мире, но потом, во время работы в Йемене, провёл опыт. Отломал ветку у «оленьих рогов» и закрепил её на другом коралле — сделал привой, что совершенно нетрудно, так как благодаря своей шершавости они мёртво скрепляются друг с другом. Через некоторое время обнаружилось, что мой «привой» отлично прижился и тронулся в рост. Хоть и немного, но за год он не только прирос новыми ответвлениями, но и старые начали загибаться, как и положено.

Останки мёртвых кораллов покрыты сплошным ковром буро-зелёных кустиков водорослей. Кое-где в укромных местах, приоткрыв к свету устья, среди коралловых глыб и самым настоящим образом вмуровавшись в них скрываются жемчужницы, устрицы петуший гребень, тридакны и трохусы. Массивные, спирально завитые раковины трохусов после обработки соляной кислотой — в результате чего удаляется невзрачный внешний толстый органический слой и обнажается тонкий внутренний, перламутровый — становятся прекрасными сувенирами южных морей.

Конечно, между обломками породы имеются пустоты в которых таятся и мелкие, и достаточно крупные животные, в особенности ночные, но проникнуть туда совершенно невозможно — всё тесно спаяно, слито отмершими и живыми известковыми водорослями, домиками червей полихет, гидроидами и другими организмами.

Ближе к внутренней части лагуны появляются отдельные кусты грибовидных кораллов, зеленеют макушки мозговиков, последние имеют здесь уплощённый вид и совершенно не встречаются почти правильные шары, обычные для рифов Красного моря, Сейшельских, Амирантских и других островов.

Бирюзовая вода в лагуне прозрачней, чем вне её, но из окружающей пустыни ветер наносит изрядное количество пыли, оседающей на кораллах, отчего все они выглядят словно припудренными, монотонно серо-зелёными. Придонное пространство заполнено какими-то киселеобразными хлопьями, скапливающимися в понижениях. Плыть надо осторожно, так как из-за отсутствия течения поднятая муть долго не оседает и мешает любоваться рыбами и кораллами, молодые растущие верхушки которых светятся разноцветными неоновыми огоньками на всём обозримом пространстве.

ТРОХУС КАК КОММУНАЛЬНАЯ КВАРТИРА

Излишняя заиленность создаёт благоприятные условия для жизни различных моллюсков и крабов. Трудно, почти невозможно разобраться, кто же является здесь первопоселенцем? Для этого надо самому на всю жизнь, как Фабр в окрестности своего сада-огородика, перекочевать в такую лагуну, опуститься по-фабровски на колени и рассматривать-изучать с трубкой-маской и лупой обитателей водоёма.

Я усаживаюсь на подходящий камень и разглядываю только что подобранный моллюск трохус. Тотчас вокруг меня, словно возле оратора в лондонском Гайд-парке, собираются рыбы в ожидании, что я им скажу. Это шутка; ждут они совсем другого — момента, когда я начну потрошить моллюска, но на этот раз их ожидания тщетны.

На одном только экземпляре трохуса, плотно покрытого короткой щетиной конхиолина и буро-зелёными водорослями, обитают, вероятно, представители всех животных, представленных в лагуне. На одной стороне его вырос кустик коралла размером с кулак. С ним сожительствуют, находясь в симбиотических, то есть обоюдовыгодных отношениях уже знакомые нам микроскопические одноклеточные — симбиодиниумы. Между веточек коралла нашли укрытие несколько крабиков, самый маленький из них не больше спичечной головки, это комменсалы коралла, иначе говоря, безразличные для него и трохуса сожители, находящие укрытие между ветвей полипа. Крабёныши вероятно из многовидового семейства хантид, питаются они объедками со стола и выделениями полипов, и в этом отношении исполняют функции ассенизаторов-копрофагов и таким вот способом отрабатывают свой дом и стол.

Одна веточка коралла непомерно вздулась, представляя собой как бы две сложенные вместе кукольной величины ладошки, в полости между которыми живёт ещё один краб — вечный добровольный затворник кораллового полипа. В раннем детстве личинкой он поселился в нём и, подрастая, вызывает уродливое гигантское, по сравнению с нормальным, разрастание этого полипа. Оно подобно галлам на некоторых деревьях, в частности, чернильным орешкам на листьях дубов, провоцируемых дубовой галлицей. Через некоторое время полип обрастает и крабика, полностью замуровывая его, остаётся лишь продух — отверстие, через которое вместе с неустанно создаваемым узником током воды поступает и кой-какая пища. Живой будешь, но не растолстеешь. Этому комменсалу ещё повезло, так как общий хозяин — трохус, передвигаясь в более кормные, для себя конечно, места, перевозит туда и всех квартирантов.

В глубине коралла жили также две рыбки-неонки колдовского жемчужно-синего цвета величиной с мелкую монету и пара офиур, мёртвой хваткой обнявших свой дом. Эти обитатели могли свободно покинуть его, пока он вместе с трохусом болтался в сумке для образцов, но, увы, такая уж у них привычка: что бы ни случилось, никогда не расставаться с убежищем.

Неонок с шершавой как наждак чешуёй, сколько они ни топорщились, упираясь плавниками и головой, я всё-таки выковырнул пинцетом из коралла, и они сразу же спрятались в другом. А окрашенных под персидский ковёр младенцев офиур-змеехвосток даже не стал трогать. Лучи их будут самокалечиться, разрываться на мельчайшие сегменты, каждый из которых из последних сил, судорожно дёргаясь, индивидуально цепляется за дом и остаётся на нём.

Пробуравив основание коралла и отчасти известковую оболочку трохуса, сразу в обоих угнездился двустворчатый моллюск — морской финик, справляющийся с любым известковым субстратом при помощи вырабатываемой специальным органом кислоты. Причём — вот хитрец! — чтобы не растворить собственную раковину, он защищён своеобразным фартуком, толстым слоем специального органического вещества конхиолина, имеющего тёмно-коричневый цвет. За этот цвет и за продолговатую форму, да и за размер, он и получил своё название.

Памятливый читатель удивится: как же так, ведь трохус тоже покрыт конхиолиновой шубой, да ещё какой! Каким же образом финик одолевает это препятствие? А он и не одолевает, за него это сделал коралл. Финик прожигает ничем не прикрытую известковую ножку коралла, а затем и толстую у основания стенку трохуса.

Совсем рядом с фиником, в нише между ножкой коралла и трохусом, обитала крошечная, с полногтя мизинца, ципрея пунктата, нежностью своей и раскраской похожая на яичко ласточки; её я обнаружил уже на судне при окончательной очистке коралла и трохуса.

Там, где ножка коралла, укрепляясь на моллюске-хозяине, растеклась по его поверхности, осела компания личинок жемчужниц. Они были ещё мягкие, словно бумажный листик, сложенный вдвое, не обретшие формы, но уже начавшие вырабатывать внутренний перламутровый слой, посверкивающий между робко приоткрытых створок. Повзрослев, они оставят свою бродячую колыбель — трохус — и постепенно осядут на другом субстрате.

На остальной поверхности трохуса я обнаружил гнездившиеся в ложбинах его спирально завитой раковины кустики литотамний, кружевной букетик мшанок, веерок рогового коралла горгонарии, плёнку коркового коралла, прихотливо извитые многочисленные белые и оранжевые, ребристые и круглые домики-трубочки червей — полихет и серпулид. Каждый из них при опасности мгновенно захлопывался изнутри изящной крышечкой-розеткой на длинном стебельке. Эти крышечки у одних видов напоминают миниатюрный в два-три миллиметра цветок ромашки, у других — полевую гвоздичку. Виднелись ещё круглые и овальные отверстия, проделанные возможно червеобразными сипункулидами, а возможно и губками сверлильщиками. Их ходами была источена вся толща низа раковины трохуса. После того, как я содрал конхиолин, а поверхность обработал кислотой до перламутрового слоя, раковина, если смотреть на неё против света, казалась кружевной.

Ближе к макушке, не тронутой паразитами, рядом с короной усоногого рака балянуса кто-то исхитрился отложить кладку яиц. На довольно жёстких, не опавших даже на воздухе полуторасантиметровых стебельках-стропах тянулись вверх пять прикреплённых вертикально лилипутских аэростатиков, похожих размерами, цветом и формой на семена дыни или огурца.

Я не упомянул о доброй дюжине разновеликих фиссурелл — одностворчатых брюхоногих моллюсков, постепенно растворяющих поверхность того, на ком они поселяются, внедряющихся в него и настолько обрастающих совместно с хозяином прочими сожителями, что и их я обнаружил только на судне.

Несомненно, вооружившись лупой, не говоря уж о бинокуляре, мне удалось бы найти здесь и других обитателей лагуны или отличить от мшанок хотя бы очень похожих на них гемихордовых — примитивных беспозвоночных, относящихся к классу крыложаберных сидячих животных, для невооружённого взгляда внешне похожих скорей на отрывок текста, написанного буквами неведомого алфавита на страницах-створках моллюсков, чем на живые существа.

Внимательно осмотрев крабов, под брюшком некоторых можно обнаружить странный кожистый мешок грязноватого кирпично-красного цвета, не имеющий даже намёков на какие-либо органы или расчленение тела, однако, как ни трудно в это поверить, это животное, паразитический корнеголовый рак — саккулина. Своими отростками он проникает во все органы краба, доходя до самых кончиков лап, и питается соками хозяина, умирая вместе с ним. Не его ли имел в виду автор, давший название известной болезни — проклятию человечества?

Приведённые выше образцы сожительства многочисленных животных на одном лишь моллюске трохусе показывают насколько тесно переплетены, перепутаны интересы совершенно различных животных и водорослей на таком маленьком участке; что уж говорить обо всей лагуне в целом…

Ещё на пляже, проходя мимо одной из больших луж, оставшихся после прилива, я обнаружил в ней множество обломков красного коралла органчика, отсутствовавшего в нашей коллекции. Но, странное дело, сколько мы ни плавали, органчик нам не встречался. А ведь это типично лагунный вид и вне мелководья лагуны не встречается. Принести прибоем откуда-нибудь со стороны его не могло, следовательно, он живёт здесь, но где?

Мы, наверное, так и ушли бы из лагуны без хитреца-коралла, если бы Сергей, добывая оригинальный образец лагунного мозговика, росшего на невзрачном, покрытом бурыми хлопьями камне, случайно не обломил его кусок, обнажив запламеневшие на изломе малиново-красным тюльпанным цветом соты-трубы органчика.

Большинство кораллов имеют известковый скелет снежно-белого цвета, некоторые окрашены в зеленоватый, желтоватый или пепельный оттенки. Но так как эта окраска зависит от цвета пигмента водоросли, а тот очень неустойчив и под действием солнечного света быстро обесцвечивается, то обычно мы видим различные нюансы белого. Однако есть три вида кораллов, цвет скелета которых не зависит от пигмента водоросли: сине-голубой, солнечный коралл — гелиопора, красный органчик и красный, так называемый благородный коралл, тот самый, который, по известной всем скороговорке Клара украла у Карла… Конечно, со временем и они несколько блекнут, так что хранить цветные кораллы следует подальше от прямых солнечных лучей и, конечно, хорошо укрывать от пыли.

Если на органчик смотреть сверху, то он похож на рамку пчелиных сот, уступами спускающихся к основанию, но на изломе ясно видны трубы (в которых живут отдельные полипы) несравнимые ни с чем иным, как с трубами музыкального инструмента — органа.

МУРЕНЫ

Волна подхватывает меня, стремясь бросить на скалы, но я, распластавшись над дном, уменьшая сопротивление, пропускаю её под собой и, оттолкнувшись, заплываю поглубже. Не устаю удивляться рыбам; на них действует та же сила, что и на меня, стремящаяся выбросить на берег, но я с усилием удерживаюсь против течения, а по ним не видно, чтобы волна хоть как-то влияла на их обычную жизнь.

Из расщелины показывается и тут же стеснительно прячется голова любопытствующего каменного окуня, высунувшегося проверить — кто тут околачивается в его владениях? На его грязно-зелёном пятнистом теле резко выделяется несколько неровных светлых полос, усыпанных бурыми мелкими пятнами. Затаившийся в засаде такой окунь в игре солнечных бликов на камнях, поросших кустиками низкорослых водорослей, почти незаметен. Иногда он подпускает меня вплотную, затем резко разворачивается и скрывается в глубине убежища. За несколько встреч он притерпелся ко мне, понял, что я ему не опасен и изменил тактику: не теряя меня из виду, подрабатывает плавниками, пятится и засовывается в пещерку хвостом вперёд.

Прижавшись маской к скале, я пытаюсь заглянуть в его квартиру. Делать это надо осторожно, так как загнанный в угол, не имея пути к отступлению, он может испуганно ринуться к выходу и сильно поранить резко расправленными колючками спинного и анального плавников. А края жаберных крышек у него остры, как бритва.

Но вместо ожидаемого безразличного «рыбьего» взгляда окуня, который исчез где-то в глубине, из округлого входа в расщелину, словно рука из рукава, оскалив зубы, высовывается мурена. По опыту знаю, что она просто пугает, но от неожиданности отшатываюсь, отплываю, чтобы рассмотреть её в подробностях. Теперь мне уж не забыть её бархатистое переливающееся угольно-чёрное тело в тонкой вуали ярко-жёлтых неправильных многоугольников.

О кровожадности мурен ходят самые нелепые слухи, частенько подобные писания появляются и в печати. Конечно, мурены не водорослями питаются, и на зоопланктоне им не прожить, существам с ангельским нравом такие зубы явно ни к чему, рыбьи, осьминожьи или лангустовые бифштексы, очевидно, не сходят с их стола, но на пловцов вряд ли они нападают без весомого повода. Во всяком случае, я не знаю ни одного человека, на которого мурена напала бы первой и беспричинно.

Молва об их неукротимой свирепости мне кажется сильно преувеличенной.

Я вообще противник распространённого мнения, основанного на суеверии, незнании или просто заурядной глупости, связанной с внешним видом животного; будь то лягушка, сыч, паук, акула или, как в данном случае — мурена, о вредоносности этих животных прямо-таки врождённой. Стоит ли приписывать им наши человеческие пороки или обвинять их в наших оплошностях, а то и во влиянии на судьбы отдельных индивидуумов?

Люди, долго общавшиеся с животными в естественной среде и хорошо изучившие их поведение, профессионалы или высокого класса любители никогда не разрешают себе пренебрежительно, высокомерно отзываться о животных. Не позволяют и панибратского отношения.

Вот, на мой взгляд, один из образцов широко растиражированных, отпущенных походя неверных отзывов о совершенно незнакомых авторам, судя по описанию, животных, а ведь так создаётся стереотип; о медузах — шары отъевшихся медуз, гнусные твари; о морских львах — не люблю этих ленивых животных; об акулах — вид и нрав у этих свирепых хищниц неприятный, видеть их неприятно, тупые и угрюмые, похожие на тюремных надзирателей… Какой набор уничижительных эпитетов!

После такой характеристики трудно остановить руку с палкой или камнем не то что взрослого дяди, но даже и ребёнка, поднятую на жабу, от которой бородавки или на любое змеевидное пресмыкающееся, оно, мол, ядовито и только и думает о том, кого бы укусить. Или вот стихи:

Мало вырастить сына,

посадить одно дерево,

уничтожить змею…

Деревья сажать надо, неплохо и сыновей растить, тем более что и делать их — исключительно приятное занятие… и понимаю, что про змею — скорее символ, метафора, в любом случае иносказание. Как-то я сомневаюсь в необходимости уничтожения змей.

Подобные не очень продуманные поэтические и прозаические строки бродят по изданиям. На одной странице звучат призывы к охране природы, а на другой заклинания уничтожать её представителей, имеющих несчастье обликом своим и поведением соответствовать устоявшимся канонам злобы и коварства…

И это в наше время всеобщей озабоченности тем, чтобы природа, где ещё можно, не превратилась в окружающую среду. Видимо, пора для начала хотя бы книги, посвящённые природе, редактировать не только словесникам, но и экологам…

УЧИТЕ ИХ ЯЗЫК

Увидев пловца на своей территории, мурена демонстрирует целый набор предупреждающих действий; она показывает свою голову, зубы, принимает угрожающую кобровидную позу, раскачиваясь, и то выдвигаясь из укрытия, то втягиваясь в него, показывает своё тело, увеличивается в размерах — вот какая я большая и страшная! При этом малюсенькие глазки недвусмысленно обещают пустить в ход весь арсенал средств защиты и нападения.

Такие манеры — суть правила подводного поведения, этикета, если хотите, и мурены вправе считать каждого, кто пришёл в гости, грамотным в этой области. Мало того, мурены настолько деликатны, что застигнутые врасплох, кажется, сами понимают свою оплошность, что не успели продемонстрировать угрожающие позы, и не вцепляются в руку или ногу (а им есть, чем вцепиться), а лишь высовываются где-нибудь рядом, и тут уж остаётся только быстро-быстро откланяться с извинениями.

Вообще, мне кажется, животные способны различать, охотятся на них или встреча случайна. Вполне вероятно, признаком случайности является отсутствие характерных поведенческих реакций охотника и отсутствие знакового запаха-аттрактанта, исходящего от потенциального врага.

Вот встреча с гадюкой. Собираю грибы по южной опушке небольшого леска, окаймляющего малоезжую лесную дорогу. Сквозь переплетение ветвей и травы замечаю свою же шерстяную перчатку серо-стального цвета, утерянную ещё весной, на тяге. Не повредив глаз, до неё никак не дотянуться, поэтому отворачиваюсь, просовываю руку и наугад пытаюсь нащупать потерю. Помню, мелькнула мысль, до чего ж перчатка похожа на свернувшуюся на припёке гадюку… Не успеваю додумать, как ощущаю холодный и довольно сильный тычок о тыльную сторону ладони. Я до сих пор помню его! Инстинктивно отдёргиваюсь и краем глаза успеваю заметить, как, эластично пронзая траву, гадюка уползает на другую сторону дороги. Вот так перчатка! Ну что ей стоило ужалить меня, нахала? А вот не ужалила. Была ещё пара подобных случаев.

Не надо их убивать.

Конечно, внезапно встретившись с гадюкой или раскачивающейся муреной (внезапно для себя, а не для них, в большинстве случаев гадюки, мурены, да и другие животные обнаруживают нас раньше) и благополучно удрав, хотя за вами никто и не думал гнаться, можно долго потом рассказывать, как она тебя… а ты её…

Но если превозмочь страх и не убежать, то ничего ужасного не произойдёт. Мурена, словно позируя, станет раскачиваться в полуметре от маски — ближе подплыть я не рисковал, но случайно сталкивался и тогда фотографируй или рассматривай её. Не надо только фамильярничать и испытывать терпение животного. Ведь даже и домашняя Мурка царапается, если не в меру надоесть ей своими ласками, посему — будьте вежливы.

И всё же однажды, а это было на запредельной для меня глубине около двенадцати метров, я торопился, и, видимо, причинил ей какое-то неудобство; мурена цапнула меня. Не могу сказать «укусила». Ни боли особой, ни раны не было; ткнулась носом, скорей всего ущипнула, предупреждая, — эй парень, повежливей, это мой дом! Но кровь выступила.

Случай этот запомнился тем, что мурена вежливо поставила меня на место, и тем, что моя кровь была странного зеленоватого оттенка. Только наверху, когда я стал рассматривать царапинку, и кровь вновь стала алой, я вспомнил, что на глубине уже нескольких метров красный цвет меняется на зелёный, лазоревый, и мне стало понятно, почему лазурно-зеленоватые попугаи, подстреленные мной в глубине, на поверхности становятся красными. Они такими и были, просто мы их видим зеленоватыми из-за физических особенностей цветопередачи на глубинах.

Из всех рыб мурены, вероятно, самые пластичные, им ничего не стоит завязаться узлом или восьмёркой, с лёгкостью горячего ножа, входящего в масло, протечь сквозь отверстие в несколько раз меньшее диаметра тела. Удерживать мурену в руках столь же бесполезное занятие, как и носить воду решетом. Поэтому, и потому, что они обитают в потаённых скалистых и коралловых укрытиях, мурены довольно редкие гостьи в траловых уловах.

Обычно к ним, как и к змеям, отношение брезгливо-опасливое: кто знает, что там на уме? Но мне нравятся и те, и другие: красотой, грацией, независимостью…

Мурен характеризуют как коварных рыб, от которых неизвестно чего ждать. На чём основано такое мнение не знаю, но то, что они свободолюбивы и готовы совсем не по-рыбьи отстаивать свою жизнь лицом к опасности, какой бы она ни была, это точно,

Известен случай, когда приличных размеров мурена, пойманная на крючок, не освободившись после многочисленных усилий от коварного железа, сообразила, что источник беды — рыбак, тащивший её по песку подальше от воды. Оставив безуспешные попытки освободиться, она, с крючком в пасти, бросилась на обидчика, заставив того обратиться в бегство.

ПОЙМАТЬ МУРЕНУ

Даже в небольших лужицах, в потаённых отнорках, во всех выемках, хоть и заполненных водой, но со всех сторон окружённых раскалёнными камнями, нередко можно встретить мурен. Они то ли не успели вовремя отступить с отливом, то ли намеренно остались сторожить удобную квартиру. Здесь же, рядом с ними, ждут прилива некоторые ракообразные, молодь ежей, мелкие коралловые рыбки, неведомо зачем заплывшие сюда.

Однажды мы со Славой Мирошниковым застали мурену в небольшой луже, оставшейся после отлива. Мурена была очень красивой раскраски, такого вида ещё никто не привозил в институтский музей, и мы решили её поймать. У нас не было других орудий лова кроме двух капроновых сеток-авосек, их-то мы и ставили попеременно перед муреной; по мере того, как она выскальзывала из одной, наготове была вторая. Мурена шутя проходила сквозь слишком крупную ячею, и попытки запутать её не удавались.

Мы хотели уж было бросить безуспешный лов, как вдруг мурена, которой наша забава надоела ещё больше, развернулась в обратную сторону, скользнула мимо моей руки, выбралась на край лужи и целенаправленно двинулась к Славе, распутывавшему авоськи. Он отшвырнул её ластом в лужу, но мурена не смутилась. Снова и снова со смелостью обречённого делала она выпады против несколько побледневшего рыболова, не обращая на меня никакого внимания. Мы оставили её в покое, и тут только догадались, что, вероятно, не Слава был ей нужен, а ближайший проход к морю.

Помните детскую игру в «Опанаса»? Да вы поди ж и не знаете про такую? Кому-нибудь завязывают глаза, заставляют несколько раз перекрутиться, чтобы он потерял ориентировку… «Опанас, Опанас, лови мух, а не нас!»

Как-то, найдя несколько больших красивых раковин лямбиса, я уселся на крупногалечном пляжике и принялся их чистить. Большие куски мяса моллюсков я бросал метров на пять в воду, там в громадном скате большегрузного автомобиля жила моя знакомая мурена, её-то я и подкармливал. Просыпавшиеся крошки и сок протекали между валунов, где доставались на обед мурёнышам размером с карандаш; десятки их сновали возле моих рук. Бросил я и им кусок побольше, и стал наблюдать, что они станут с ним делать?

От моего нежданного подарка те так возбудились, что стали собираться к дару со всей акватории микробухты, куда успел дойти запах. Откусить кусок для заглота им не удавалось, так как мясо моллюска довольно плотное, силёнок-то у них маловато, сколько ни мотай головой, ничего не получается. И тогда, вцепившись в мясо, они как по команде стали завязываться узлом с хвоста, скользить им по телу, упираться в мясо — больше-то нечем! — стараясь оторвать свою пайку. Дальше узел проскакивал через голову, добычу, товарищей, распускался, но с хвоста мгновенно завязывался другой, и всё повторялось сначала в калейдоскопической быстроте, пока от добычи ничего не осталось.

Вычищенную раковину я положил в воду на промывку. В ней, в самых завитках, ещё что-то оставалось, и некоторые мурёныши тут же забрались внутрь. Тогда я взял раковину с ними и с водой и, перекрутив по оси в горизонтальной плоскости как в игре в «Опанаса», отнёс выше по пляжу. Некоторое время интенсивное выедание внутренностей продолжалось, но тропическое солнце очень быстро разогрело воду, и тут уж не до еды. То один, то другой обжора высовывается из раковины и даже пытается выползти из неё, но куда? Камни не только горячей воды, но еще и сухие — спасения нет нигде. Море в двух метрах, но к нему не добраться. Наиболее отчаянные, обезумев от кипятка ванны-раковины, выскакивают на пляжную сковородку и, встав чуть ли не дыбом на хвосте, снова скрываются в раковине, ныряя в нестерпимо горячую воду…

Охлаждая камни, поливаю окрестности раковины свежей водой, причем, выше по склону поливаю изобильно, даже с лужицами на плоских камнях, а ниже чуть-чуть смачиваю, прокладывая мокрую дорожку к спасительному морю. Этого оказывается достаточным, ручеёк из дюжины рыбёшек мгновенно вытекает из устья раковины, устремляется вниз по склону и, ещё не достигнув воды, просачивается между валунами в спасительную влагу, а там и в море. Мне не удается «запудрить» им голову, лишить ориентировки; ни один не полез вверх, хотя там было значительно влажнее. Соображают!

МУРЕНЫ И ИХ КОММЕНСАЛЫ

Мурены — ночные животные, и днём не охотятся. Не с этой ли чертой жизни связана их миролюбивость при встрече с пловцами? Рядом с укрытием мурены можно встретить беспечно плавающими самых различных рыб, многие из которых ночью пойдут ей на ужин, но осьминогов — лакомства мурен — пока не видно. Да их и заметить-то трудно, так умело они маскируются, прячась в щелях. Лакомство лакомством, но приличных размеров осьминог не только может дать достойный отпор, но и умять саму мурену. Конечно, если мурене удается ухватить его сзади, не со стороны ног, тогда путь осьминогу один — ей в желудок. А вот если они сошлись голова к голове, одолеть может и осьминог. Он ухитряется раздуться настолько, что, орудуя клювом и ногами, упакует и метровую хищницу в своём безразмерном желудке, как бы та ни пыталась освободиться от него, сталкивая единственно возможным способом — узлом завязанного тела.

Я охотился в окрестностях Адена — местах довольно освоенных поколениями любителей подводных приключений. Но это днём, а вечером на закате появлялись совсем другие обитатели, их то я и ожидал. И дождался. На скалах, то тут то там, не спеша стали возникать лангусты. Это происходило не только бесшумно — это естественно, какой шум под водой, но и настолько незаметно, что казалось, лангусты не выползают из своих дневных убежищ, а таинственно и необъяснимо метафизируются из ничего, как кролики и голуби из шляпы фокусника.

Приметив наиболее аппетитного, я прицелился, выстрелил, и добыча, сбитая с камня, бессильно кувыркаясь, стала опускаться на дно. Подтягивая гарпун для перезарядки, пришлось на мгновение отвлечься. А когда я снова обратил взор на место падения добычи, ничего не увидел. Всего-то глубины метра два, и спрятаться негде в небольшой выемке, поросшей мелкими водорослями… Куда упал лангуст? И конкурентов не видно. Что за чудеса, куда он мог деться? Я начал детально, чуть ли не по сантиметру, осматривать дно.

Ничего, кроме останков чьего-то пиршества — обломков двух усов лангуста. Я бы так и оставил попытки найти свою добычу, если бы эти обломки вдруг не зашевелились и не поползли в сторону ближайшей щели. Пришлось нырнуть, чтобы подробней разглядеть чудо природы — самодвижущиеся усы. И лишь вплотную приблизив маску к усам, я увидел, что весь лангуст был объят растянувшимися междуножными перепонками осьминога, и в то время, как часть ног работала над дальнейшим перемещением жертвы в желудок, остальные споро уносили головоногого в укрытие…

Я оплываю испещрённый полостями камень и примечаю ципрею тигрис, лежащую совершенно открыто, даже не задрапировавшуюся мантией. Удивившись, что её никто не нашёл раньше меня, ныряю за ней, протягиваю руку. В маске обзор сужается, да я признаться и не мог видеть ничего другого, кроме прекрасного моллюска, но что-то заставляет поднять голову. Сразу же за ципреей, из-под основания камня, чуть ли не на полметра высунулась и не спускает с меня взгляда мурена мраморно-леопардовой окраски и толщиной с бедро взрослого человека. На самом-то деле она тоньше, просто пугая меня увеличивается в объёме, раздувается. Забыв о ципрее, притормаживаю: как же поступить? Но, пугнув меня, мурена не собирается бросаться в погоню, а, покачавшись немного, прячется в расщелине и пристально смотрит оттуда, как сова из дупла, немигающими глазами. Мне и хочется и колется; решаюсь, ныряю и, держась как можно дальше от мурены, вытягиваю руку, цапаю тигриса и снова наверх.

Вот благоприятный случай познакомиться поближе, сам идёт в руки. Набрав побольше воздуха, опять отправляюсь под воду. Рот мурены полуоткрыт, и на фоне шиловидных, несколько загнутых внутрь зубов я примечаю некое шевеление. Что-то полупрозрачное мелькнуло между ними и скрылось. Мурена ещё шире раскрыла пасть, чуть подвинулась ко мне, попав головой на освещённое место, и тут же из её рта облачком пара выплыла креветка и повисла рядом. Стали хорошо видны её более тёмные внутренние органы, конвейерная пульсация жабр; словно сомневаясь, что же делать дальше, креветка посеменила приопущенными паучьими ножками, развернулась, показав мне веерок хвоста и, плавно приспустившись на голову мурены, лёгкими касаниями посунулась по её телу вдоль спинного плавника, скрывшись в темноте пещеры.

Как загипнотизированная, мурена медленно закрыла рот, стряхнула оцепенение и стала снова выдвигаться мне навстречу. Я понял, что помешал креветке провести до конца процедуру очистки тела мурены и полости рта, и что пора откланиваться.

Целое семейство креветок, так же, как и рыб, освоили функцию «чистильщиков», без всякого опасения бесцеремонно ползая по телу рыб, нуждающихся в избавлении кожи от паразитов и отмирающего эпителия. При выполнении этих гигиенических процедур они смело забираются даже в услужливо распахнутую пасть для очистки зубов и полости рта.

Есть сведения, что некоторые крупные рыбы, в том числе и мурены, просто не могут существовать без таких добровольных санитаров. Каким образом происходит заключение договора, кто первым проявляет инициативу, пока не очень ясно.

Такие симбиотические пары рыба — креветка есть и среди других видов этих животных. В Мукалле, где я практически каждый день мог посвятить себя морю, рядом с «моей» бухтой за небольшим мыском располагалось довольно обширное песчаное мелководье. Оно не интересовало меня, и я почти всегда старался проскочить его, не очень приглядываясь к серым и невзрачным обитателям этой водной пустыни.

Как всегда, помог случай. Я уронил нож, и он упал рядом с небольшой норкой в песке. Глубина небольшая, нож никуда не убежит. Присматриваюсь — из норки показывается креветка, сложенными вместе клешнями (словно держит их в муфте) толкающая перед собой горстку песка. Ну, прямо микробульдозер! Я и глазом не успел моргнуть, как она развернулась, исчезла в норке и снова появилась с такой же порцией.

Рядом, прямо на пороге этого дома лежал и хозяин — бычок. Такое у них разделение труда и обязанностей: подслеповатая креветка следит за состоянием квартиры и неустанно «прибирается» в ней, бычок сторожит вход, охотится, предупреждает креветку об опасности и обеспечивает кормом. Много ли ей надо? А крох с обеденного стола хозяина хватает и уборщице.

Правомерно было бы такое разделение труда между самкой и самцом бычков, но природа придумала именно так. «Уборщиц» содержат как самки, так и самцы.

В дальнейшем я не однажды проплывал над их общим домом и всегда наблюдал одну и ту же картину: бычок на стрёме, креветка — вся в делах, хозяйничает.

Однако не одни мурены облюбовали полую скалу, рядом из расщелины торчат усы скальных лангустов. Подобно всем ракам в случае опасности они пятятся назад, пряча тело в укрытие, тревожно шевелят усами, издавая при этом резкий скрип давно не смазываемых дверных петель. Ну как не подёргать такие усы? Дёргаю, конечно. Но почему удерживаются от нападения мурены? Сколько раз я видел их мирно сидящими друг возле друга! Видимо, по каким-то признакам лангусты знают о том, что мурены сыты и никого не тронут.

Завеса водорослей выстилается то в одну, то в другую сторону и последовательно открывает-скрывает небольшое отверстие, рука хоть и с трудом, но протиснется. Оно неглубокое, по всей его ширине, перекрывая вход, простирается какая-то пленка, усыпанная по перламутрово-лиловому полю синими и коричневыми с белым звёздочками-пятнышками. Плёнка сжимается и расширяется, звёздочки пульсируют, переливаются, бледнеют, почти исчезают и снова ярко вспыхивают. Озадаченный, с разных сторон оглядывая камень, пытаюсь уразуметь, что бы это могло быть?

Трогаю это «нечто» пинцетом, оно на первых порах сжимается настолько, что становятся видны боковые стенки укрытия и простирающееся в нём в обе стороны явно живое существо. Затем «нечто», пугая меня, раздувается, выпучиваясь из отверстия, но долго находиться в таком состоянии, видимо, не может и снова сникает, как проколотый воздушный шарик…

Оставлять непознанным столь интересное животное не в моих обычаях. На правой руке у меня всегда перчатка, ею я и вцепляюсь в эту штуковину, чувствуя мягкую и в тоже время упруго-скользкую поверхность. Левой рукой и ногами изо всех сил упираюсь в камень, пытаюсь вытянуть удивившее меня существо. Мы оба пыжимся, кто кого… Ума не приложу, чем оно там может держаться!? Наконец чувствую маленькое послабление, существо поддаётся, подаётся настолько, что я вцепляюсь и левой рукой.

Не знаю, чем бы кончилось наше единоборство, если бы всё происходило на глубине, но я стоял на камне, и только руки и ноги находились в воде, поэтому очередная волна, навалившись всей тяжестью, помогла мне. Существо вдруг сдалось, прекратило борьбу, обмякло, и, как морковка из грядки, выдернулось из убежища. Не ожидая внезапной подмоги от моря, я потерял равновесие и повалился на спину, успев заметить, что держу в руке мурену, извивающуюся с намерением, куда бы половчей вцепиться. Я тут же разжимаю пальцы, и она по инерции улетает неведомо куда.

Потрясённая таким наглым обращением, мурена, вероятно, успела предупредить остальных, — спасайтесь, наших бьют!

Из-под камня вдруг поползли, оглядываясь на меня, ещё несколько мурен различных размеров и расцветок. Отплыв немного в сторону, они останавливались и снизу вверх вопросительно разглядывали меня: убегать дальше или опасность миновала? Очень уж им не хотелось покидать насиженное местечко!

Мурены — неважные пловцы и не образуют стай. Чем старше мурена, тем больше ей по нраву одиночество в отдельном убежище где-нибудь среди камней, в подводных гротах, в полостях у основания кораллового рифа, в выброшенных человеком трубах, автомобильных скатах, банках, коробках… В некоторых очень уж удобных для жилья и вместительных укрытиях они собираются вместе, но это не стая, так как стая характеризуется единством поведения составляющих её особей, их одноразмерностью, неразделимостью в любых ситуациях. Мурены же в случае необходимости сменить место не плывут, а проскальзывают, просачиваются по-змеиному между подводных препятствий. Застигнутая на открытом месте мурена не скрывается, а останавливается и выжидающе смотрит на преследователя, упреждая его действия. Увидев её прямой и не обещающий ничего хорошего взгляд, желание преследовать как-то само собой исчезает…

Возможно, камень, лежавший на стыке течений, был не только общежитием различных видов и размеров мурен, но и служил местом, откуда удобнее всего нападать на проплывающих мимо рыб. Вероятно, поэтому они и не торопились уплыть подальше.

Сами мурены не являются объектом специализированного промысла или даже любительского рыболовства, хотя по некоторым данным их мясо довольно приятно на вкус. Дело в том, что в уловах наших судов они практически отсутствуют, так как живут в скалисто-коралловых биотопах где мы не тралим; а население прибрежных стран северо-западной части Индийского океана исповедует в основном мусульманскую религию, запрещающую употреблять в пищу не только свинину, но и мясо рыб, не покрытых чешуёй.

СОВМЕСТНАЯ ОХОТА

Скажите откровенно, часто ли вам доводилось плавать вечером, тем более ночью в незнакомом месте, испытывали ли вы при этом как днём желание нырнуть и побродить среди коряг и водорослей? Если доводилось, то вы поймёте моё состояние, ту вроде бы беспричинную жуть, как ночью на кладбище, которая наваливается отовсюду, и хочется непременно оглянуться, и со всех сторон ожидаешь неведомой напасти и всякая чертовщина лезет в голову.

Оставив на песке полиэтилен с фотоаппаратурой и переборов в себе оторопь, вползаю в воду, на всякий случай, сам не знаю какой, достаю нож. Я спешу, помня, как скоротечны тропические сумерки. Заходящее солнце даёт мало света и на земле, а мне очень хочется на прощание заглянуть к муренам, возможно, удастся подсмотреть, как они охотятся.

Против ожидания, вероятно оттого, что присмиревший океан не взвеивал со дна песок, а дневная муть осела, под водой оказалось гораздо светлей и виделось, к моему удивлению, дальше, чем днём. Мимо меня проплывали стайки каталуфов — мелких плоских рыбёшек, обитающих в пелагиали где-то за рифом; днём их здесь я не видел. Сейчас они собирались в клубок, прижимались к выемкам и, вяло пошевеливая плавниками, зависали в воде. Я узнавал памятные по дневному посещению камни и коралловые массивы. Вот в зыбистой подводной дали уже затемнел камень с муренами, как вдруг странная, плохо различимая на фоне дна, словно бы двухголовая и горбатая рыба, явно кравшаяся меж камнями, привлекла моё внимание. Я нырнул и пригляделся, пытаясь определить этого сумеречного монстра, одновременно поражаясь мертвенности, затаённости пейзажа, не оживляемого причудливыми силуэтами разноцветных рыб. Они куда-то попрятались, а вместо них появились другие. Крупные летринусы промелькнули рядом, а вдали проплывали ещё какие-то сизоватые тени, неопределимые на таком расстоянии.

«Монстр» неторопливо подплыл-подполз к расщелине, призадумавшись, остановился и внезапно стал уменьшаться, постепенно превратившись в обыкновенного каменного окуня, одного из тех, к кому я заглядывал в убежище днём. Тут только я прозрел и сообразил, что он плыл вдвоём с муреной, тандемом, держась сверху у самой её головы. Небольшая, около семидесяти сантиметров, мурена, не задерживаясь, скрылась в щели, а окунишка, чуть побольше ладони, остался снаружи. Неожиданно он метнулся в сторону к другой щели и что-то там произошло… Что? Я не понял. Но окунь привсплыл над грунтом, а из щели выползла мурена. Она посмотрела на окуня и заструилась дальше, а он снова пристроился над передней частью её туловища.

Не теряя их из вида, припадая к камням, отталкиваясь ножом, я следовал за ними. Вскоре мурена снова вползла в довольно обширную полость, окунь последовал за ней, но дальше хода ему не было, и из полости высунулся его хвост, а затем и грудные плавники, окунь отрабатывал назад, но голова его по-прежнему оставалась в полости.

Я тоже попятился, до тех пор, пока не сместился таким образом, что мне стал виден и хвост окуня, и его голова, закрывавшая вход в полость. Сумерки неостановимо сгущались, под водой стемнело, и я подполз ещё ближе. В этот момент какая-то рыбёшка попыталась вырваться из укрытия, но увидев окуня метнулась назад и оказалась в пасти подоспевшей мурены.

Я приподнял голову и снял маску, делать под водой больше нечего. И хотя на фоне светлого неба на западе ещё золотились отроги дальних гор на полуострове Литл-Аден, сумерки густели с каждой минутой, пора было возвращаться.

ЛЕГЕНДА О МУРЕНАХ

Теперь, когда мы немного ознакомились с поведением и нравом мурен, следует развенчать одну легенду, в той или иной форме кочующей из книги в книгу при любом упоминании об этих рыбах. Правда, задолго до меня это сделал Пьер де Латиль в своей работе «Подводный натуралист», изданной во Франции в 1951 году и посвятивший этому целую главу — «Морские угри и мурены, или как создаются репутации».

Но даже после того, как Латиль расставил все точки над «i», тем самым закрыв вопрос, раз от раза миф о кровожадности мурен все же всплывает самым причудливым образом. Скорее все же миф о кровожадности развращенных римских патрициев, которые додумались откармливать мурен рабами.

Итак, дадим слово Латилю. Поведаем о том, как создаются легенды, и каким образом угри превратились в мурен, пожирающих рабов.

Начало всему положил Сенека. Вот, что он пишет: «Однажды, когда божественный Август обедал с Ведием Поллионом, некий раб разбил дорогую вазу. Ведий приказал схватить его и предать смерти необычным образом. Его должны были бросить огромным muraenae, которые жили в рыбном пруду. Раб упал к ногам Августа с мольбой не о том, чтобы пощадили его жизнь, а о том, чтобы ему позволили умереть иной смертью. Август возмутился жестоким новшеством и приказал освободить раба, принести и разбить перед ним все вазы в доме и засыпать землёй рыбные пруды. Так вот Август поправлял своих дружков, используя свою власть на благое дело. Что за блажь посреди пира тащить людей на смерть, на растерзание, на мучения нового рода?»

Латиль иронически отнёсся к этой истории, видя в ней профессиональный подхалимаж Сенеки, место которому в «официальной биографии Августа». «Теперь-то мы знаем, — пишет Латиль, — что вопреки высокому уровню нравственности, проповедовавшемуся им в своих книгах, Сенека не был бескомпромиссным в отношении чистоты своих идеалов, и данный рассказ следует воспринимать с толикой скептицизма, особенно потому, что, весьма вероятно, он приукрасил его, чтобы представить должную иллюстрацию к своему трактату „О гневе“. Но в любом случае, он говорит только о намерении, а не о свершившемся факте. И если бы это действительно совершилось, то это было бы „жестоким новшеством“ (novitatis crudelitatus), мучением „нового рода“ (novi generi)».

Иными словами, в то время никто никогда не слышал о таком наказании раба, и мы можем быть совершенно уверены, что после вмешательства Августа эта жестокая причуда никогда больше не возникала.

Но через пятнадцать лет в трактате «De clementia» Сенека возвращается к этому рассказу, перевирая ранее изложенные им же факты, чтобы они соответствовали его новому тезису. «Кому Ведий Поллион был более ненавистен, чем своим рабам? Он, кто откармливал своих рыб человеческой кровью и бросал тех, кто не угодил ему в пруд, полный настоящих змей. О, человек! Заслуживающий тысячи смертей за то, что приберегал для своего стола тех рыб, которым он давал на съедение своих рабов, или за то, что содержал рыб для того только, чтобы кормить их таким образом!»

«Испорченный телефон» начал работать. Через пятнадцать лет наметившееся преступление стало свершившимся. И не только Сенека в своей более поздней книге представляет дело таким образом, что, подразумевается, этот акт не был единичным случаем, и что Поллион привычно это делал: «он откармливал своих рыб», «бросал тех, которые совершали проступок против него». Вдобавок обвинение в косвенном каннибализме — «он приберегал для своего стола тех рыб…» И в завершении нам говорят, что презренный Поллион держал рыб не для какой иной цели, кроме как для того, чтобы совершать такие гнусные жестокости.

Но на этом дело не кончилось. Немного погодя та же история снова всплывает на поверхность, на этот раз под пером Плиния Старшего: «Благородный римлянин друг божественного Августа имел обыкновение бросать рабов, которых он осуждал на смерть, в пруды полные muraenae не потому, что недоставало обычных диких зверей для такой цели, а потому, что именно это зрелище — человека, мгновенно разрываемого на куски, доставляло ему удовольствие» (Естественная история,1Х, 39).

Так шаг за шагом раскручивается перед нами байка, самый настоящий фейк. И если античные авторы позволяли себе вольности с фактами, достоверность которых нетрудно было проверить, то что ожидать от современных, когда всё бывшее и не бывшее скрылось во тьме веков?

Французский Большой Энциклопедический Словарь, знаменитый Ларусс, без тени сомнения сообщает: «Достоверно, что этот кровожадный обычай был распространён среди римлян».

Латиль удивлён: «Просмотрев всю латинскую литературу того времени на предмет мурены, я могу лишь изумляться „достоверности“ г-на Ларусса».

Другой наш современник — писатель, хорошо известный подводный охотник Бернард Горски идёт ещё дальше и пишет о «садизме человека, способного дать приказание о такой мучительной казни, изощряющегося в том, что сначала он морит рыб голодом, а потом льёт кровь в бассейн с тем, чтобы мурены рассвирепели от голода и злобы, прежде чем бросить им жертвы».

Да что писатели! Может оконфузиться даже человек науки, когда не удосуживается обратиться к первоисточникам. Ихтиолог Луи Руль в своей книге «Рыбы и живой мир воды» (том 2, с.1730) пишет: «Рабовладельцы обрекали на смерть тех, кого хотели наказать, и смерть путём утопления была простейшим и самым скорым способом избавиться от них. Отсюда оставался лишь шаг до того, чтобы кормить рабами мурен, и этот шаг был сделан».

Так к чему же сводится суть дела, если вообще в этом деле есть хоть сколько-нибудь правды? Римский рабовладелец разгневан тем, что одна из его наиболее ценных ваз разбита неловким рабом и угрожает бросить виновника на съедение рыбам. Но не осуществившаяся на деле угроза реализуется под пером писателей, и тем ярче, чем дальше от дней минувших…

Но Бог с ними, с рабами и рабовладельцами. Латиль поступает совершенно верно, ибо он биолог и естественно рассматривает саму биологическую вероятность кормления именно мурен, а не других рыб, рабами.

Он рассуждает: «… что касается самих рыб, то ими оказываются обычные угри, выращиваемые в имплювии (бассейне), являвшемся частью каждого достаточно богатого римского дома.

В те времена не очень разбирались в систематике животных, делавшей только первые довольно наивные шаги, используя название muraenae для обозначения всех известных угреобразных рыб. Уточняющими же названиями были: для пресноводных угрей — anquilla, морских угрей — conger и собственно мурены — fluta. Это последнее не очень известно. Словарь Фройнда разъясняет: «Fluta, это разновидность крупной мурены». А Варро в своём «Res rusticae» пишет: «Эти flutae у берегов Сицилии — отличная еда…» и снова Варро, цитируемый Макробиусом: «Мuraenae называемые flutae вылавливаются у берегов Сицилии». Римский автор Колумелла, перечисляя лучших рыб, разводимых в прудах, пишет: «К ним мы должны добавить flutae muraenae, пользующихся наибольшим спросом рыб».

Может быть, в те времена в Средиземном море были два вида muraenae против одного вида в наши дни? Однако самое простое решение состоит в том, чтобы предположить, что эта fluta, о которой древние авторы говорят, во-первых, что она больше, чем «обычная» muraenae и, во-вторых, что она морская рыба, есть просто-напросто наша старая знакомая — мурена. Эта мурена, конечно же, гораздо более морская рыба, чем угорь и их, кстати, особенно много у скалистых берегов Сицилии.

Здесь будет удобным упомянуть, что от обобщённого «мурена» произошла фамилия — прозвище римлян Лициниев. О чём повествует всё тот же Плиний Старший в Естественной Истории. Это прозвище дали сыну Публия Лициния основателю рода и претору в 113 г. до н.э., потому что он держал рыбные пруды, в которых разводил мурен (теперь мы знаем, кем они были). Именно одного из членов этого семейства Лициния Мурену защищал Цицерон, когда того обвинили во взяточничестве. Сочинение Цицерона «Pro muraena» людям, изучающим латынь, приходится зубрить по сей день. Далее Плиний сообщает: «Примеру Лициния Мурены последовала знать… а Лукулл даже велел прорыть насквозь холм возле Неаполя, не поскупившись на затраты — это обошлось ему дороже, чем постройка собственной виллы — для того, чтобы морские воды текли в его рыбные пруды. Но первым стал держать рыбные пруды специально для мурен П. Гиррий. Это он поставил шесть тысяч рыб для триумфального пира диктатора Цезаря, и он велел всех их тщательно взвесить, так как хотел, чтобы ему вернули их натурой, а не уплатили за них серебром или иным образом».

Так кем же были древнеримские мурены? Несомненно угрями, ибо всем, кто мало-мальски знаком с муренами и их образом жизни ясно — наловить шесть тысяч особей задача непосильная не только для римлян, но и для современного рыбного флота. Ибо мурены — рыбы одиночные, не то что стаями, даже группами в несколько штук живут они очень редко. В океане легче встретить десять мурен разных видов, чем стаю в десять штук одного вида, в то время как угри и живут, и встречаются громадными стаями.

Но, по-видимому, в прудах римлян жили и настоящие мурены, о чём мы можем судить по следующему свидетельству римского писателя и агронома Колумеллы. Он пишет: «Чтобы защитить обитателей рыбных прудов от летнего солнца, владельцы сооружали гроты, сообщавшиеся с прудами. Некоторые из этих гротов были весьма простые и служили убежищем для чешуйчатых рыб. Другие, не будучи слишком просторными, имели различные ниши, в которых могли укрываться мурены, хотя некоторые люди не пускали в пруд этих последних вместе с другими рыбами, потому что если мурены бывали раздражены, чему они подвержены подобно собакам, то часто случалось, что они набрасывались на чешуйчатых рыб и очень многих уничтожали».

Ну а может ли мурена съесть живого человека? Нет. Укусить и пребольно, да. Но съесть, конечно, нет. Несмотря на то, что пасть её и челюсти достаточно устрашающи, зубы остры и часто столь длинны, что мурены вынуждены держать рот полуоткрытым, но всё это не так уж и огромно, а зубы, загнутые назад, приспособлены скорей удерживать добычу, чем рвать и кромсать её. Мурены нападают на добычу соразмерную их пасти и заглатывают её, как это делают змеи, но не вырывают куски по-акульи.

Так, по частям, на протяжении веков складывалась очень интересная, но, увы, ненаучная история, и мы с вами, вслед за Латилем, проследили, как она родилась, как росла, и как к ней делались прибавления. Легендарный раб Ведия Поллиона не мог быть целиком сожранным муренами, даже если бы не вмешался император Август. Настоящей жертвой оказался не тот первый несчастный раб — он вообще не стал жертвой — а научная истина.

САМЫЕ СТРАШНЫЕ

У большинства людей далёких от моря, не связанных с ним, совершенно превратное представление о действительных и мнимых опасностях, подстерегающих пловцов-ныряльщиков в тропических водах. После возвращения из первых экспедиций едва ли не каждый второй спрашивал, как нам удалось остаться в живых после встреч с акулами, осьминогами и другими морскими чудовищами, поражаясь нашей невероятной храбрости!

Между тем не акулы, не барракуды и мурены, которых мы видели на палубе извлечёнными из тралов, да и под водой не раз встречались с ними; не мифические кракены и морские змеи; и даже не геометрические фигуры типа известного всем Бермудского треугольника, а обыкновенные морские ежи семейства диадемовых, по свидетельству непререкаемого авторитета в области изучения моря Жака-Ива Кусто являются самыми страшными морскими обитателями. Да, ежи. Опасность не смертельная, слава Богу, но постоянная и реальная; при случае неприятностей доставят предостаточно.

Поработав в океане и познакомившись с колдовски прекрасными его обитателями, я увлёкся коллекционированием раковин моллюсков. И потому при каждой возможности сойти на берег стремился на самый удалённый, труднодоступный и оттого редко посещаемый участок так называемого пляжа, изобилующий скалами, кораллами и, конечно же, ежами, чтобы без помех заняться поисками морских чудес. В собирательстве, в коллекционировании, как в охоте, рыбалке, сборе грибов и других охотах — сам процесс поиска, выслеживания, именно потому, что он в охоту — часто интереснее находки.

Если бы только было возможно, то не очень обращая внимание на мурен, акул, бородавчаток и скорпен, огненные кораллы и ежей, я целые дни проводил бы на рифах, настолько там всё захватывающе интересно! Как ни странно, но почти все опасности — за исключением, конечно, ежей — до сих пор благополучно миновали меня.

Ну, а ежи, что ж, ежи, как и кораллы или разноцветные рыбы-бабочки — равноправные обитатели подводного мира любого тропического острова, рифа, отмели. Вряд ли найдётся хоть один ныряльщик, ни разу не встречавшийся с ними, точно так же, как у нас, собирая шиповник, крыжовник или ежевику, мудрено не напороться на колючки.

В одной из моих экспедиций в Аденский залив в должности гидролога находился студент-практикант Ростовского университета Вадим Щеблыкин. Это был его первый рейс в тропики, и он рвался под воду, чтобы увидеть красоты рифа. По дороге к берегу моря я рассказал ему о технике безопасности: как входить в воду, чего опасаться, не трогать голыми руками… Вадим согласно кивал головой, обещая следовать моим советам.

Найдя удобную бухточку, показывая, что и как надо делать, я первым ступил в воду, прилёг на откатывающую волну и вместе с ней преодолел ежиную преграду. Достигнув песчаного участка дна, где ежей нет, встал на ноги и оглянулся, чтобы откорректировать, если понадобится, действия Вадима. Но то, что я увидел, никакой коррекции уже не подлежало.

В низшей точке отлива камни, недавно находившиеся под водой, а сейчас лишь смачиваемые, обросшие бархатом микроводорослей, были естественно скользкими, словно намыленными, вдобавок большая часть их густо утыкана гроздьями острых, как бритва чашечек усоногих рачков балянусов. Смело ступив на плоский камень, покрытый водорослями, Вадим тут же поскользнулся, рухнул на спину, отходящая волна потащила его на ежей, а следующая за ней, прибойная — бросила на балянусы… Всё это повторялось несколько раз, так что когда он встал наконец на четвереньки и выбрался на берег, кровь с разных частей его тела текла ручьями.

— Ничего, — только и оставалось утешить Вадика, — теперь тебе будет о чём рассказывать девушкам. Скажешь — акулы покусали…

А ежиные колючки он до конца рейса добывал из своего тела, недоступные ему филейные части обрабатывал я.

КАК ОНИ УСТРОЕНЫ

Проплывая на безопасном расстоянии, разглядываю сверху чёрноиглых красавцев диадем, припоминаю всё, что читал о ежах.

С давних времён человек обожествлял или придавал магическое значение некоторым числам — тринадцать, двенадцать, семь, три. А «дьявольское» число — шесть или не дай Бог сочетание шестерок. У различных народов и цивилизаций это были разные числа, не обойдено вниманием и число пять. Ещё у древнегреческих последователей Пифагора пятиконечная звезда считалась священным символом, она была знаком микрокосма и представлялась как стилизованное изображение человека, простирающего голову, руки, ноги до пределов космического круга.

Пользуется вниманием это число и у природы. Вспомним хотя бы пятилепестковые цветы, «счастливые» пятёрки в соцветии сирени, кто их не глотал перед школьными экзаменами!? До сих пор памятен поцелуй школьной красавицы — она благодарила меня за ветку сирени с «пятёрками». А приверженность пчёл к этому числу! И это не случайно, дело здесь в том, что фигура, образуемая пятиугольником, механически самая прочная и устойчивая. Даже поверхность солончака растрескивается не на квадраты или шестиугольники, а в основном на пятиугольники.

Английский исследователь М. Бредер обратил внимание, что пятиугольник — пентагон — единственный правильный многоугольник, у которого число сторон равно числу диагоналей. Это делает радиальный рост в пяти направлениях более лёгким, чем в трёх, четырёх или шести.

Коллагеновые швы, соединяющие известковые пластинки морских ежей, наиболее слабые участки скелета. И лишь в случае пятеричной симметрии плоскость напряжения не совпадает с линией швов. На ранних стадиях роста иглокожих природа предпочитает самую прочную конструкцию. А времени, чтоб прийти к такому решению, перебрав варианты, у неё было предостаточно.

В мире морских ежей, роющих червей, звёзд, офиур кроме пяти встречается лишь десятеричность как комбинация пятимерных структур, но почти нет трех — семи — девяти. Пятеричная структура связывается со свойствами известковых кристаллов, хотя в неживой природе пятеричных структур этих кристаллов не встречается. От каких факторов зависит возникновение структуры такого типа в живых тканях, пока неизвестно.

Но зато самих носителей пятеричных структур, не подозревающих о столь любопытном строении своего тела, более чем достаточно в водах всех океанов на любых глубинах.

И это ещё что! Дотошные наблюдатели, изучатели и постигатели тайн природы — премудрые учёные, не прошли мимо и такого факта, знакомого практически каждому, кто хоть раз заваривал чай не в заварном сосуде, а в стакане.

Мы, обыкновенные потребители изобретённого не нами — хоть ложки, хоть компьютера, нам то что: заварили, выпили настой, выплюнули чаинки, да и пошли по своим делам. А мудрец учёный (пошёл бы двор подмёл или картошку окучил), вызывая праведный гнев жены, смотрит на чаинки, и лезут к нему в голову разные мысли…

В ту пору, когда я бодался с ежами, академик С. П. Капица демонстрировал по телевизору любознательным зрителям поведение чаинок в стакане. Он, как и мы, для быстрейшей передачи чаинками теина и растворения сахара, размешивает содержимое ложечкой. Чаинки, тесня одна другую, концентрируются в центре сосуда. Интересно, но в чём фокус? Терпение, терпение.

Опыт продолжается. Стакан водружают на вращающийся диск, и эти окаянные чаинки мгновенно разбегаются к стенкам стакана. Почему, как, зачем?

Этим же вопросом задавался ещё Исаак Ньютон, ломал над ней свою премудрую голову Эйнштейн, время от времени задумываются над этим и наши современники, но с тех пор вразумительного, всё проясняющего ответа так и не получено… Хотя гипотез, объясняющих нравы чаинок, выдвинуто немало, единой, с которой были бы согласны все, пока нет.

А каким боком к чаю пристёгнуты морские ёжики? А вот каким.

Есть такая детская игрушка — юла, или волчок. В детстве у меня была деревянная юла, которую для увеличения скорости оборотов надо было подстёгивать кнутом. И есть её родная сестра — юла гидродинамическая, то есть заполненная жидкостью, сыпанем в нее чаинок. Крутанём, а затем выровняем, потому что всякая приличная юла крутится на боку, и резко затормозим руками. Теперь удивляйтесь и думайте. Может быть, именно вам и доведётся превзойти великих Исаака и Альберта. Чаинки в центре юлы образуют пятиугольник! Пусть и не столь чётко выраженный, как у ежей или пчёл, но пятиугольник!

Я намеренно, чтобы не подсказывать, не сбивать с мысли и направления, будущих гениев, не привожу эти гипотезы.

Дерзайте, ребята. Глядишь, и появится в отечестве еще один Перельман…

СРЕДИ ЕЖЕЙ

Сквозь колеблющуюся поверхность моря ежи трудно различимы, и направляясь под воду на каменистом участке прежде необходимо преодолеть естественную преграду, создаваемую ежами. Наиболее опасный из них и часто встречающийся — ёж диадема. Словно охраняя вход в море, эти ежи в некоторых местах сплошным ковром устилают коралловый полипняк, длинными извивистыми шеренгами один к одному располагаются они параллельно берегу как многорядные заграждения из колючей проволоки перед траншеями линии обороны.

Ежей нет только на илистом или песчаном дне, в опреснённых устьях даже небольших речушек, в проходах между рифами. Наиболее верный способ избежать контакта с ежами — входить в воду и купаться именно здесь. Но, к сожалению, эти места не представляют интереса для того, кто хочет познакомиться со всем разноцветным богатством вод тропиков.

Если же предстоит входить в воду на каменистом участке, то следует ещё на берегу наклониться и сквозь стекло маски осмотреть дно, затем, если нет сильного волнения, чуть ли не на животе вползти в воду и, оттолкнувшись чем-либо от дна преодолеть мелководье. На ноги лучше надеть ботинки или хотя бы кроссовки, ибо ласты для ежиных игл — препятствие не прочней газеты!

Моё внимание привлёк громадный, величиной со шляпу, ёж с тёмно-фиолетовыми, почти чёрными иглами, кончики которых, словно покрытые инеем, отливали серебром. Он занимал обширную персональную выемку у подножия отмершего коралла-мозговика. Сферическое тело его напоминало перевёрнутый дуршлаг, только вместо дырочек топорщилось великое множество разноразмерных игл. Ёж, очевидно, чувствует по изменению света, по колебанию воды моё присутствие: самые длинные иглы, растущие на макушке, возбуждённо шевелятся, как будто перебирая невидимые чётки; те, что короче и потолще, составляют второй ряд защиты, а у самого тела подстриженной чёрной шерстью щетинятся гибкие, как восточные танцовщицы, несколько изменённые иглы, заканчивающиеся маленькими трёхпалыми пальчиками-щипчиками. Это педициллярии — иглы, приспособленные не только для удаления разного мусора, экскрементов, но также для охраны, так как часть их снабжена ядовитыми железами.

В случае опасности ёж защищается по-разному: он может сдвоить, строить иглы, но может и развести их в стороны, давая возможность вступить в действие главному калибру — педицилляриям, находящимся по всем правилам обороны в глубине её.

Все типы игл хитро укреплены на небольших возвышениях тела в своего рода суставчатых сумках и снабжены шарнирным устройством, позволяющим ежу вращать ими в сфере на сто восемьдесят градусов и даже больше.

Я взял обломок коралла и бросил на ежа. Коралл плавно опустился на длинные иглы, сломав у некоторых острые кончики и насмерть перепугав стайку кривохвосток — плоских, словно лезвие ножа, рыбёшек, приспособившихся жить хвостами вверх между иглами ежей. Ошеломлённые невиданной напастью рыбки, выскочив из подвергшегося нападению ежа-укрытия, хвостом вперёд-вверх дружно развернулись в нормальное рыбье положение, мигом нашли другого ежа и снова всей стайкой головами вниз уткнулись между его колючек. Проследив за ними взглядом, в другом еже я увидел рыбок — кардиналов, также нашедших убежище среди игл.

А вот других рыбок, обитателей межиглового пространства — ежовых уточек или диадемихтисов — я так и не обнаружил. И не удивительно, они не только удлинённые, как и кривохвостки, но имеют и покровительственную зеброидную раскраску — перемежающиеся длинные белые и чёрные полосы, идущие через всё тело.

Кроме этих рыбок, среди игл часто прячутся совершенно беззащитные, прозрачные, как медузы, мальки каракатиц, не больше ногтя мизинца; маленькие офиуры стараются держаться у его нижней части, питаясь тем, что просыплется у подслеповатого едока-иглоносца мимо рта.

Пока я следил взглядом за эволюциями этих любопытных сожителей, мой ёж склонил иглы набок, и коралл, соскользнув с них, улёгся на дно, не причинив ему заметного урона. Но мелкие, довольно шершавые осколки коралла и песчинки просыпались между игл на тело. Тогда к работе по очистке и охорашиванию приступили педициллярии и амбулакральные ножки, ещё один орган ежа, представляющий собой как бы систему разновеликих гибких хоботков, заканчивающихся миниатюрной присоской. Кстати сказать, ежи не только чуть ли не мировые рекордсмены по количеству ног, собранных в так называемые амбулакральные ряды, но и большие оригиналы по способу расположения органов зрения — глазных пластинок. Они у ежей в конце этих рядов, на ногах! Что, конечно, очень правильно: прежде чем ступить, надо посмотреть, куда.

Особенно много ножек на нижней части тела ежа, где они радиально, по пяти направлениям, подходят ко рту. Здесь снизу ножки служат по прямому назначению — для передвижения, и отчасти для дыхания, а те, что расположены по бокам, приспособлены также для очистки тела и захвата пищи.

С брезгливостью щёголя, перед свиданием обсыпанного невесть откуда взявшимся мусором, ёж неторопливо и внимательно принялся ощупывать себя: как по конвейеру, от педициллярии к педициллярии, от ножки к ножке передавать мельчайшие песчинки и кусочки коралла, избавляясь от обломков. Освободившись от мусора, он, словно не веря, ещё долго в волнении ощупывал и оглаживал все участки тела между иглами, и лишь тщательно очистив всё, успокоился.

И всё же, несмотря на различные оборонительные ухищрения и неподступный вид, ежи — лакомая добыча не только для многих рыб, для своих ближайших родственников — хищных морских звёзд, но и для человека. В пищу идут зрелые гонады, «икра» некоторых видов североатлантических и тихоокеанских ежей.

Лучший способ собрать рыб вокруг себя — раздробить ежа. Правда, рыбы пожирают его с такой скоростью, что не успеваешь не то, что определить всех участников калейдоскопического хоровода, а и просто отметить собравшихся на пиршество.

У ежа, оторванного прибоем от субстрата, мало шансов уцелеть, угнездиться на новом месте, особенно если дно песчаное, поэтому они малоподвижны, как деды-пенсионеры перед телевизором. При попытках отделить ежей от грунта они изо всех сил упираются иглами в стены укрытия, присасываются к ним ножками, а перекочёвки совершают в тёмное время суток под прикрытием камней, чтобы всегда можно было занять круговую оборону.

В случае крайней ежиной необходимости сменить место, они каким-то образом договариваются и, собравшись большой группой, ощущая кончиками игл друг друга, неторопливо и плавно, словно хоровод из ансамбля «Берёзка», перебираются на другой край подводной поляны. Это умение передвигаться определённым строем и всем разом присуще только ежам диадемам.

Уж не у ежей ли переняли римляне, приморские жители, свой знаменитый непобедимый воинский строй — когорту? Он ведь тоже уникален в мире древних воителей. Континентальные обитатели до этого не додумались…

Движение амбулакральных ножек осуществляется следующим образом: жидкость в полости тела, близкая по составу к морской воде закачивается в специальные ампулы, лежащие в основе каждой ножки. После сокращения мускулатуры ампулы она поступает в ножку, та вытягивается и напрягается, а присоска на конце её прикрепляется к субстрату. Теперь уже сокращается мускулатура ножки, и к ней подтягивается всё тело ежа. Любопытно, что ёж может передвигаться и на коротких иглах, словно на ходулях.

При взгляде со стороны такое кочевье трудно назвать ходьбой, так как ползут ежи чрезвычайно медленно, несколько сантиметров в минуту. Да и римская когорта тоже не ставила рекордов по бегу, её задача была победить. Вот и ежи; даже разбойничья ватага их врагов, настырных балистид-спинорогов или губанов, способна выхватить одного-двух бойцов, остальная компания благополучно достигает цели, то есть побеждает.

На ровном илистом или песчаном грунте, где ежу не за что уцепиться, он чаще всего подвергается атаке спинорогов или губанов. Губаны даже приспособились молодых ежат глотать вместе с доспехами. Происходит это только днём, ночью ежиные враги спят. Чтобы добраться до уязвимого беззащитного брюшка, эти вёрткие рыбы наваливаются всей шайкой и вымывают из-под него грунт струёй воды, набранной в рот, ею же переворачивая ежа на спину, непрерывно и слаженно атакуя со всех сторон; согласованность их поведения воистину волчья.

Любопытно, что даже если рядом нет балистиды, стоит выбить ежа из сплочённых рядов, оборотив вверх брюшком, как неведомо откуда появляются эти любители ежатины и мгновенно разрывают добычу на части.

Звёзды поступают по-другому. Встретив ежа одиночку, что бывает очень редко, они просто выворачивают свой объёмистый желудок через рот, находящийся у них, как и у других иглокожих, в том числе и у ежей, в нижней, обращённой к грунту части тела, обволакивают им жертву и, выпуская пищеварительные соки, переваривают её. Вот почему ежи держатся сплочённой группой, вычленить из которой отдельного индивидуума чрезвычайно трудно. Какой бы ни был безразмерный желудок, объять им несколько квадратных метров поселения ежей невозможно, да и пищеварительные соки потребуется выделять вёдрами.

«ПЫЛИНКА ДАЛЬНИХ СТРАН»

Ежи довольно мирные и безвредные создания, из-за малоподвижного образа жизни им не приходится быть переборчивыми в еде, и потому немногие обитатели моря сравнятся с ними во всеядности. В зависимости от вида и местообитания они пропускают через желудок ил, извлекая из него остатки органических веществ. Редкий ёж побрезгует животной пищей. А уж микроводоросли — это обычная их пища, соскрёбывай себе потихоньку их с кораллового полипняка…

Таким образом вместе с водорослями они выедают и коралл, образуя при этом в монолите целую систему траншей — своеобразных убежищ, в которых потом живут.

Кроме того, ежи не брезгуют и бетонными сваями, а попадутся, не погнушаются и стальными, есть среди них и такие оригиналы-гурманы.

Исследуя животный мир скал и рифа, мы с Чуковым не теряем из виду шлюпку: кто-то ещё бултыхнулся за борт и направляется к нам. Это матрос Толя Аблаев, он без маски и без трубки. Ничем не защищённые голые ступни его, размером под сорок пять, то приближаются к ежам, то отдаляются, когда он, подхваченный волной, взлетает вверх.

— Тебе что, жить надоело, тут ведь кругом ежи! — сорвав маску, захлёбываясь водой, пытается вразумить Толика Чуков.

— Ты мне… только покажи… где они… — имея в виду конечно раковины, сплёвывая воду, отвечает Толя, — а остальное не твоё дело… ежи! Подумаешь, в гробу я их…

Мне кажется, Толя не совсем понимает, с кем предстоит иметь дело.

Глаз как таковых у ежей нет, имеются крайне примитивные так называемые глазки — светочувствительные пластинки, лишь способные отличать свет от тьмы. Но, тем не менее, ежи очень быстро реагируют на затемнение, а возможно и на сумбурное неритмичное колебание воды вокруг пловца, настороженно пошевеливая иглами. Между ними на теле ежей трепетно искрятся неизъяснимой красоты серебристо-перламутровые и голубовато-синие глазки-пятна. Могучая фигура Толи как зонтик затеняет и открывает их. В центре верхней части тела ежей в предчувствии беды нервно сжимается и расширяется сине-фиолетовая порошица — орган, служащий для выделения переваренной пищи, она оторочена, словно губами, ярко-оранжевой переливчато сияющей каймой.

«Безумец, предупреждали же, вразумляли, чтобы обували что-нибудь на ноги», — успеваю подумать я; возможности для объяснений нет. Мне хорошо видно, как, удерживаясь на плаву благодаря энергичным движениям рук и ног, Толя задевает ежа…

Так мы и не узнали, что он будет делать с ними в гробу.

Помочь ему и даже предостеречь от следующих ошибок, которые он теперь делает одну за другой, никто не в силах. Очередная волна придавливает меня, ожидая пока она прокатится, цепляюсь за скалу и беспомощно наблюдаю за Толей. От боли он, видимо, взвивается над водой, потому что внезапно исчезает из поля зрения, но тут же, в пене и пузырях воздуха, возникает снова. Теперь он окончательно забыл о всех наставлениях и, вцепившись в левую ногу, рассматривает её так, словно никогда не видел ничего интересней собственной подошвы.

А удивляться, конечно, было чему, из ступни торчало не менее десятка чёрных ежиных игл, а сколько обломано! Ещё удар волны и теперь уже правой ногой Толик отталкивается от ежей…

Под водой не слышно, но я догадываюсь, что он на самых высоких нотах выпевает гласные буквы, сам не раз так пел. Улавливаю момент поспокойней, подплываю к Толе — он как раз добрался до буквы «у» и выпевает её, а глаза, побелевшие от боли, ищут место, где бы выбраться на берег. Сейчас он начнёт произносить разные слова… пора.

Всё это происходит очень быстро. Чуков, нырявший в стороне, ничего не замечает, пытаясь показать Толику какую-то раковину, но страдальцу уже не до того, сквозь стиснутые зубы он бормочет: «К чёрту… ать…»

Трудно не согласиться с народным словотворчеством: «Среди ежей отдыхать — только чёрта поминать…»

С трудом отбуксированный на берег, Толя не может даже сидеть, ежи оставили свои иглы и там, в пятой точке.

— Болит? — участливо спрашиваем у него, но он, лёжа на животе, лишь водит глазами и нечленораздельно мычит. Я осматриваю ступни, — м-мда! — коллекцию он собрал что надо, пятки и свод стопы напоминают небрежно выкошенную стерню. Большинство игл уже сломалось, да если и не сломалось, в чём и заключается коварство игл морских ежей, вытащить их из тела совершенно невозможно. Точно стекловата они крошатся и обламываются. Теперь уже сам процесс выковыривания доставляет большую боль. Некоторые иглы пронзили подушечки размякших в воде пальцев ноги и синеют сквозь ногти, с какой стороны их доставать?

Вот какой совет даёт по этому поводу всё знающий фолиант «Жизнь животных»: «… часто такая заноза осложняется тяжёлым нагноением, поэтому освободиться от неё лучше сразу, вырезав иглу из тела». Мы не могли воспользоваться этим советом, следуя которому надо было бы обрезать Толику пятки вместе с пальцами и значительно обстрогать то самое место, которое задумчиво исследовал с булавкой в руках Чуков. Страдалец, поскуливая и вздрагивая, выполнял работу солнца, ветра и волн — крошил в кулаках створки раковин, пемзу, обломки кораллов, а, если попадались, то и породы потвёрже.

Я думаю, насчёт вырезания игл ежа диадемы «Жизнь животных» пошутила, а по поводу нагноения преувеличила. Вероятно, автора статьи уколол больной ёж. Хотя… возможно имелся в виду совсем другой ёж — токсопнеустес?

У этого ежа хоть и нет игл, но и лысым его не назовёшь. Ёж размером с небольшую дыню Колхозницу обладает только мягкими щипчиками-педицилляриями, колышущимися под действием волн. Коварство их в том, что они снабжены ядом и мгновенно вцепляются в любое существо, коснувшееся их, так как щипчики постоянно раскрыты. Если нападающий мал, он парализуется, и через некоторое время те же педициллярии доставят его в рот. Если же ненароком дотронется большая рыба или часть тела человека, то они отрываются, и как превредные маленькие собачонки висят на враге, периодически впрыскивая яд. И тут всё зависит от количества педициллярий и быстроты действий пострадавшего и сотоварищей. Их-то — педициллярии — и надо вырезать, да побыстрей. Иначе скорое онемение, паралич и кранты. Только и радости, что этих ежей мало, но знайте — они есть.

Иглы морских ежей устроены таким образом, что верхняя треть их оснащена обратно направленными зазубринами. Пронзив с необычайной лёгкостью мышцы, кончики игл мгновенно обламываются внутри и остаются в них. Всё, что происходит потом, требует, очевидно, дальнейших исследований; так как, по некоторым данным, железистые клетки, имеющиеся в покровах ежа вокруг игл, выделяют ядовитый секрет, усиливающий боль и вызывающий нагноение. По личному опыту других и по-моему ничего подобного не происходит. То есть секрет, усиливающий боль, возможно и выделяется, но никакого нагноения нет.

Толик некоторое время ходил босиком, походкой кавалериста неделю не вылезавшего из седла — на внешней стороне стоп, а потом притерпелся и запамятовал об этом приключении.

Часов пять боль чрезвычайно острая, временами невыносимая, но потом проходит. Можно получить изрядную порцию игл, помучиться около суток, а затем благополучно забыть о них. Часть игл, очевидно, рассасывается, другие, постепенно капсулируясь, долго ещё синеющими сквозь кожу и мышцы точками будут напоминать вам о неосторожном движении под водой. У меня самого с тыльной стороны большого пальца правой ноги — ну чем не блоковской «пылинкой дальних стран» — темнеет такое напоминание о рифе Андромака в окрестностях Момбасы. А вы говорите, — акулы, скорпены…

Хоть и знаю, что призыв мой напрасен, но всё-таки — дайверы, берегитесь ежей!

Глава 6

НА ПОДВОДНЫХ ТРОПАХ И РЯДОМ

Два часа на Каль-Фаруне. Случай на Андромаке и немного о боли. Огненный коралл: знакомимся ближе. Рыбий «тянитолкай» и подводные воришки. Осьминог и его соседи. Охота на ципрей. Жизнь под каменной плитой. Рыба клоун — охотник и математик. Положи камень на место! Нашествие балистид. Прощай, Каль-Фарун. Йеменские лангусты. Подводный вертолёт и его родичи. Мухаммед и шурухи. Акулы как усилитель потенции. Неожиданный визит. Аравийские страсти. Лекция об афродизиаках. Лухам для Альпухара. Осторожно, каракатица! Вот так «дикобраз»! Встреча с мероу. Так кто же проглотил Иону? Один на один с мероу. Подводные музыканты и черви-цветы. Лангуст и черепаха. Как мы ловили рыбу-ёж. В гроте.

ДВА ЧАСА НА КАЛЬ-ФАРУНЕ

— … Попугаев лучше всего жарить в кляре, — заправляя усы под маску, авторитетно заявил Николай. — Снимаешь филе, режешь на кусочки, соль, чуток уксуса, чтобы отбить запах, в кляр и на сковородку, да масла побольше. Люблю, когда со всех сторон обжарилось, как пампушка…

— Котлеты тоже неплохие получаются, особенно если добавить мясо крокодила или хирурга, — подал голос с кормы шлюпки Сергей, где он занимался укрощением ласт «Акванавт». Это изделие отечественных умельцев считалось в восьмидесятые годы лучшим, но Сергею достался экземпляр, столь немилосердно натиравший ноги — до кровяных мозолей! — что плавать в них было сущей пыткой. Чтобы хоть как-то избежать потёртостей, приходилось на голую ногу надевать тонкий полиэтиленовый пакет, смазанный внутри солидолом, носки и затем лишь ласты.

— Ты б ещё клоунов добавил или бабочек, хирурги ж несъедобные! — проявляет эрудицию самый молодой наш коллега Юра. Но мы лишь снисходительно переглядываемся, а Николай, не слушая советов, продолжает делиться кулинарными рецептами.

По поводу применения в пищу хирургов у нас с Сергеем своё мнение. Как-то, наслушавшись консульских охотников, мы забрались в столь скудные угодья, что в сетке было лишь несколько небольших, с ладонь, рыб-ласточек. Обескураженные столь неудачной охотой, мы и решили отведать представителей «медицины», не возвращаться же пустыми! Лучше бы и не пробовали. Может быть, китайские или японские кулинары и могут изготовить из них что-нибудь путное, но у нас не получилось, гадость гадостью с каким-то гнусным привкусом несвежей карболки…

— Только шкуру снимать морока, у попугаев она тонкая и рвётся, не то что у хирургов, с тех как с зайцев снимается словно перчатка, а со шкурой есть невозможно, вкус неприятный и уксус не помогает. А вот голову и внутренности со всем ливером, — тут он посмотрел на Юру, — обязательно выбрасывать, они-то и ядовиты, запомни!

— Это смотря как приготовить, — пришлось вмешаться в разговор и мне. — Помню, в девяносто шестом был я на острове Халлания — это неподалёку отсюда, в архипелаге Курья-Мурья, у берегов Омана, — так там местные жители готовят их следующим образом; неповреждённых рыбин, чтобы они созревали в собственном соку, кладут на подходящую каменюку и несколько дней запекают под солнцем, а когда те перебродят и примут почти шарообразную форму, начинается пир. Дух, конечно, за сотню метров с ног валит, но для аборигенов — самый смак. А что делать? Дров-то у них нет, приспособились!

За таким малопонятным и, мягко говоря, диковатым для непосвящённого разговором время бежало незаметно, и островочек, на который мы наметили высадиться, пока механики устраняли очередную мелкую поломку судового двигателя, вырастал на глазах.

В своём миллионнолетнем перемещении на северо-восток, после того, как праматерик Гондвана развалился на куски, отодвигаясь от Африки, Азия, в данном случае её частица — Аравия — теряла по пути разного размера клочки чёрного континента. Самые большие и известные — Мадагаскар, Сокотра, но есть острова и поменьше: Абд-Эль-Кури, острова-братья Дарса и Самха, и две пары крошечных, расположенных столь близко друг от друга, что даже название у них хоть и двойное, но одно на пару — Джазират-Сабуния и Каль-Фарун. Искатели экстремальных приключений, «последние герои» и робинзоны — острова эти не населены — дерзайте.

На Каль-Фарун, самый маленький и удалённый как от Сокотры, так и от обоих материков, мы и направились на шлюпке с СТМ «Дмитрий Стефанов» научно-исследовательского судна, доставившего очередную экспедицию ЮгНИРО в эти воды.

Кстати стоит упомянуть, что островки, к которым мы тем временем подошли почти вплотную, по словам наших арабских коллег названы так в честь всем известного парного органа, украшающего лишь представителей сильной половины человечества. Подобного, прямо скажем, циклопического размера этот орган естественно мог принадлежать только необыкновенному человеку, им и был в понятии автора названия фараон (Фарун в местной транскрипции).

При ближайшем знакомстве островки оказались двумя, как и положено — одна выше и больше, другая ниже и поменьше — лысыми скалами, испещрёнными бороздами и разделёнными проливом шириной в двадцать-тридцать метров и глубиной до пяти-шести. На этих островках, вечно палимых солнцем, даже самый предприимчивый Робинзон не прожил бы и недели; на них нет ни воды, ни кустика, ни травинки. Только плеск волн, посвист ветра в выбеленных солнцем, солью и птичьим помётом скалах, да крик немногочисленных птиц нарушают первобытный покой.

Но зато подводный мир, как почти и везде в тропиках, заставляет забыть о скудости и неуюте надводной части. Помню, у меня мелькнула мысль, неужели за несколько тысяч лет мореплавания в этих водах ни один юго-западный муссон, частенько достигающий здесь силы урагана, не выбросил на рифы ни одного судна? Ведь на них нет даже маяка! Но об этом позже.

Едва отдали якорь, я сразу же майнаюсь за борт, да и остальные не ждут. Распластавшись на воде, отдаюсь наблюдениям за теми самыми бабочками, хирургами и крокодилами, о которых, устав от однообразной судовой пищи, столь плотоядно рассуждали мы в шлюпке.

Хотя основная цель нашей экспедиции — изучение запасов рыб, но перед началом ихтиологических работ мы выполняем океанографические разрезы, чтобы сориентироваться и понять, а где же собственно тралить? Мы ещё не тралили, и поэтому с рыбой у нас временная напряжёнка.

Есть ли что-нибудь более захватывающее, чем наблюдение за существами другой стихии, совершенно не боящимися тебя? Как упоительно прекрасен подводный мир, с которым ты просто сливаешься в беззвучном полёте!

Подо мной на глубине в семь-восемь метров в идеально прозрачной воде видны полуотворённые створки приличных размеров тридакны. Охотников на столь заманчивый экспонат, конечно, найдётся немало, надо торопиться. Ныряю к ней, но тридакна столь прочно прикрепилась к камню, что все мои усилия ни к чему не приводят. Оставляю нож, зажатый створками, поднимаюсь к поверхности отдышаться. Вдруг замечаю возле тридакны неведомо откуда взявшегося гидроакустика Олега. Его не смущает даже нож. Неужто не видит? Как будто в порядке вещей, чтобы из тридакн, живущих в водах необитаемых островов, торчали ножи!?

Как позже выяснилось, мы, проплывая рядом, каким-то образом ухитрились разминуться и не увидеть друг друга.

Олег несколько раз крутанул тридакну, оборвал биссус и поплыл дальше, посчитав находку своей. Ещё не обременённый добычей, я легко догнал его и показал на нож, его рукоятка из оленьего рога сливалась с обросшими створками. Вынырнув, мы расхохотались, и тридакна перекочевала в мою сетку.

Волны, почти незаметные со шлюпки, у самого берега довольно внушительно бьют в скалы и надо держать ухо востро, чтобы не выбросило на камни, обросшие в прибойной зоне плотно сомкнутыми группами балянусов и скальных устриц.

Мне удаётся первому проникнуть в микробухточку, прикрытую от волн громадным камнем, скатившимся с невысоких склонов островка. Надо бы сфотографировать — из щели торчат длинные белые усы скальных лангустов палинурус версиколор, но как к ним подобраться?

Окидываю взглядом затенённые карнизом и потому сумрачные подводные щели и лабиринты, забитые крупной галькой и булыжинами. Я ищу ципрей маврициан, хитро маскирующихся мантией под цвет обросшего водорослями дна.

Наконец-то! Вот они — поблескивают глянцево-коричневой со светлыми пятнами поверхностью. В небольшом углублении сразу четыре… Единоборствуя с волнами, пробираюсь к ним, едва удерживаясь за неимоверно скользкие камни, но тут же, у подножия скалы, в полукруглой прибойной нише замечаю крупную мурену болотного грязно-зелёного цвета и толщиной с бедро взрослого человека.

До сих пор мои встречи с муренами кончались безболезненно для обеих сторон, поэтому, опережая конкурентов, укладываю маврициан в сетку для сборов, а уж затем, отчаянно сопротивляясь волнам, норовящим бросить меня прямо на мурену, делаю несколько снимков. Мои манипуляции с камерой почти у самой её морды и вспышки блица мурена воспринимает довольно равнодушно, не предпринимая никаких попыток наказать меня за вторжение в её владения. Вероятно, за всю свою жизнь она, как и все другие обитатели этого оазиса, ни разу не видела человека и потому не воспринимает меня как врага.

Довольный поведением мурены — думаю, она моим тоже, — внедряюсь в глубь бухточки. Ага! Вот ещё один местный житель, и видать из старейших. Это — знакомый мне до сих пор лишь по литературе и увиденный здесь впервые крупнейший скальный лангуст палинурус пенициллятус. Пятясь и пряча самую незащищённую заднюю часть тела — тельсон — в темноту щели, он беспокойно перебирает ногами, пока не забивается столь глубоко, что оттуда выглядывают наружу только кончики антенн и антеннул. Вообще-то он правильно делает, после съёмок я намерен извлечь великана-усача для коллекции.

Вход в его убежище прикрывает камень, и как я ни изворачиваюсь, увидеть лангуста в видоискатель не удаётся, мешают то маска, то низкий свод пещерки, то камень перед входом в неё. Приходится ставить минимальное расстояние, расклиниваться локтями, боками и всеми остальными частями тела, чтобы волна не выбросила на берег, а затем, опустив камеру за камень и направив вроде бы на лангуста, нажать на спуск. Как и следовало ожидать, получился отличный снимок… стены пещерки.

Между тем, бухту обнаруживают другие любители сувениров. Делать в ней мне, пожалуй, нечего, потому, достав крючок, прикреплённый к полутораметровой бамбуковой палке, я подвожу его под головогрудь лангуста и резко дёргаю на себя.

Ну не дуралей ли! Вместо того, чтобы податься вперёд, соскочить с крючка и атаковать врага копьями рострума, он, как и все раки, пятится назад и ещё глубже насаживается на крючок…

Вес его оказался три килограмма семьсот граммов. Обхватить головогрудь пальцами одной руки было невозможно. И это не предел для данного вида.

Поджидаю сбегающую волну и вместе с ней, лавируя между многочисленными местными Сциллами и Харибдами, благополучно выгребаю и плыву над коралловыми джунглями, выискивая объекты для съёмки.

Подводная тропа уводит меня к свалу, к таинственно и жутко темнеющей фиолетовой бездне. Я оглядываюсь, вокруг никого из наших нет, лишь вьётся обычная завеса из разноцветной рыбьей мелкоты, обозначая затягивающий край свала. Какой-то подкорковый страх заставляет меня пятиться на свет ближе к островку, но в последний момент я пересиливаю себя и плыву дальше параллельно свалу. На глубине метров в десять странно равномерно растут кораллы, напоминающие вытянутые вверх многопалые кукольные ладошки. А за ними на пределе видимости какая-то глыба бесформенных очертаний возвышается над дном. Скала, наверное, подводное основание острова? Она ближе к поверхности, в стороне от конкурентов и потому обросла знакомыми мадрепоровыми кораллами, процветающими в такой благоприятной обстановке.

Я уж было проплыл эту скалу, но что-то заставляет меня обернуться и взглянуть на неё под совершенно иным углом. Да это ж кусок корабля! Днище засосало в грунт, кормовая часть, очевидно, скатилась на глубину, или, пока она была на плаву, её отнесло течением в сторону, а нос каким-то образом задержался. Может быть, он так и сидит на погубившем его рифе!

Вот оно, последнее пристанище мореходов. Выжил ли кто, спасшись от разъярённого моря, чтобы найти свою смерть на безводных скалах, или они ушли на шлюпках? Ответа нет, море таит немало таких секретов. С каждым годом всё толще нарастает слой кораллов, скрывая профиль безвестного судна.

Но отчего так равномерно растут кораллы вокруг останков судна, словно они одного возраста? Осматриваюсь. Субстрат вокруг неподходящий для поселения кораллов — илистый песок. Им же для начального заселения необходим твёрдый грунт! Любопытство пересиливает и, проверив на месте ли нож, ныряю к ним. Линь, на котором за мной тащится сетка, имеет длину ровно десять метров. На такую глубину я ныряю в комплекте номер один и могу что-то делать на дне. В случае крайней нужды без продува ушей могу одолеть ещё пару метров, но тогда из носа идёт кровь.

А, ладно, не помру, в первый раз, что ли! Линь, к концу которого привязана свайка, повис над дном, а до вожделенного коралла ещё надо бы гребануть метра два-три. Делаю эти гребки, затем встаю вертикально, зажимаю коралл ступнями в крепких кожаных ботинках и иду вверх, удерживаясь за линь, и попутно раздумывая, почему коралл отломался так мягко; выдернулся, словно редиска с унавоженной грядки?

Наверху делаю вдох, смываю кровь со стекла и лишь тогда, перехватив коралл руками, рассматриваю. Ба, да он же растёт на бутылке! Нижняя часть её, на три четверти погружённая в грунт, осталась необросшей, зато плечи и горлышко сплошной коркой заселили мшанки вперемешку с редкими домиками трубчатых червей спирографисов. Самое горлышко, обвив его со всех сторон, крепко обнял коралл, приняв форму сосуда.

Но самое интересное оказалось внутри бутылки…

Я тогда работал в Йемене и на судне был в командировке. Когда срок моего контракта заканчивался, и надо было собираться домой, ради экономии веса разрешённого к вывозу в самолёте, нижнюю часть вполне заурядной зелёной бутылки я обрезал и, заглянув внутрь, в сторону горлышка, несказанно удивился. Нет, джина там не оказалось, но зато…

Очевидно, ещё до того, как бутылку облюбовал коралловый полип, в неё проникла личинка похожего на мидию двустворчатого моллюска — морского жёлудя и стала расти, почти закупорив раковиной горлышко изнутри. Но рос и коралл, закрывая доступ свежей воде, в которой еда, кислород и кальций — материал для строительства раковины жёлудя. Ему ничего не оставалось, как для того, чтобы не погибнуть от удушья и голода, неустанно поддерживать отверстие-продух в теле коралла, подобно тому, как это делают во льдах арктические тюлени.

Пожизненно замурованный в бутылке, жёлудь боролся за жизнь, питаясь одноклеточными водорослями сквозь крошечное, с булавочный укол, отверстие в подошве коралла. Через него же он расселял и своих личинок, иначе весь объём бутылки был бы заполнен желудями. Коралл постоянно наращивал толщину подошвы, но и жёлудь не сдавался, изо всех силёнок упорно пробиваясь к источнику жизни, возможно, продувая отверстие струёй воды. Хотя вполне вероятно одновременно он выделял какие-то вещества, не позволявшие окну в мир зарасти.

Теперь эта пара — узник и его невольный тюремщик — среди моих сувениров, собранных во время экспедиций.

Доверчивость — характерная черта тропических рыб, в особенности тех, кто, к счастью себя, ни в каком виде, разве лишь в качестве обитателя аквариума, не нужен человеку.

А вот промысловые рыбы даже на таком уединённом островке всё-таки каким-то образом знают о своей гастрономической ценности и, хотя безбоязненно и так же с любопытством рассматривают нас, но держатся все же настороже.

Особый интерес ко мне испытывают тёмные, почти чёрные каранксы лугубрисы, стая которых штук в пятнадцать сопровождает меня. А так как я плыву слишком медленно по сравнению с ними, они с услужливостью гостеприимных хозяев устремляются вперёд, затем, на некотором расстоянии оплывая вокруг, возвращаются, останавливаются на дистанции вытянутой руки, словно хотят и не могут сказать, — быстрей, парень, быстрей, там впереди самое интересное! Это они-то и вывели меня к топляку.

Не знаю почему, но наибольшее внимание каранксов вызывают мои ботинки. Что им нравится: цвет, форма, запах? Каранксы, вероятно, близоруки; поочерёдно подплывают к ботинкам и, как бы я ни болтал ногами, они, повторяя все мои движения, держатся почти рядом со ступнями. Я заметил это, когда случайно оглянулся посмотреть на проплывающую подо мной солидную, почти двухметровую барракуду, удалившуюся в густую синь. Барракуда едва удостоила меня взглядом, у неё были свои важные и спешные дела. Но это только так кажется, что она не обратила внимания, не сомневаюсь, ни одно моё движение не осталось ею незамеченным.

Я несколько раз встречался с подобными экземплярами на подводной охоте и знаю, стоит шевельнуться чуть энергичней и барракуда, точно выпущенная из лука стрела, исчезнет, растворившись в глубине…

Своим поведением каранксы напомнили мне местных мальчишек; и те, и другие, стоит поднять фотоаппарат, тут же, оттесняя друг друга, выстраиваются плотной шеренгой перед объективом, мешая фотографировать намеченный объект. Правда, каранксы уж тем хороши, что не просят бакшиша. Хотя от мяса тридакны они не отказались, но это опасное занятие — прикармливать рыб в незнакомом месте. Можно такого подводного бармалея привадить, и сам не рад будешь. Имею в виду акул.

Каранксы относятся к прибрежным придонно-пелагическим видам, в открытом море их нет. Похоже, они страдают и клаустрофобией, ибо не следуют за мной, когда я ныряю в подводные гроты. Но в здешних мелковатых гротах кроме рыб-зебр или крылаток, чудеснейших созданий из семейства скорпеновых, похожих на ожившие цветы орхидей, да соперничающих с ними в окраске и манере поведения пещерных креветок, ничего интересного нет.

Обычно крылатки почти невесомо парят в выбранной ими для обитания полости между выступами камней. Лучи их плавников оснащены узкими полосами-плёнками, словно разноцветными флагами, вытянутыми вдоль древка — лиловые, красные, синие, оранжевые, фиолетовые до черноты, вдобавок усеянные разновеликими округлыми пятнами. Столь пёстрое одеяние очень хорошо маскирует их на лоскутно-цветастой поверхности камней и выдаёт тогда, когда они зависают в середине полости. Кажется, ничего не стоит взять в руки любое из этих эфирных созданий, но крылатка, едва шевеля роскошным оперением, плавно отплывает в сторону. Впрочем, скрываясь от настойчивого преследователя или завидев добычу, они способны развить завидную бросковую скорость в пределах своего микромира и снова выжидательно замереть, сливаясь с поверхностью, если добыча ускользнула.

На расстоянии нескольких сантиметров от жертвы крылатка с таким проворством раскрывает рот, что в него, вместе с водой, под всасывающим эффектом образовавшегося микроводоворота попадают зазевавшаяся рыбья мелкота, рачок или крохи с обеденного стола более крупного хищника.

На саму крылатку никто не охотится. На мелких животных её яд действует парализующе, а предки более крупных хищников, отведав чрезвычайно болезненных уколов, и потомкам своим заказали не трогать эту соблазнительную красоту.

Когда-то, ещё в первой своей экспедиции, я не остерёгся и укололся об одну из представительниц скорпеновых рыб… Меня до сих пор передёргивает при одном воспоминании об этом. Считается, что при достаточно большом попадании яда он смертельно опасен и для человека.

Но мне кажется, что большинство рыб, имеющих ядовитые железы на своём теле, скорее отпугивают им потенциальных врагов, чем стремятся убить их. Меня, оплошно наступившего на одного из обладателей яда, они навсегда отучили ходить по рифу босиком.

СЛУЧАЙ НА АНДРОМАКЕ И НЕМНОГО О БОЛИ

Вот что произошло со мной на таком исхоженном месте, как риф Андромака в южных окрестностях Кенийского порта Момбаса.

Тогда, ещё не имеющего достаточного опыта, добираться до внешнего края рифа, находящегося чуть ли не в километре от берега, меня угораздило босиком. Довольно благополучно миновав «заминированные» полчищами ежей участки дна с зарослями водорослей, выбирая светлые участки песчаного дна, так как в отлив здесь было воробью по колено, я выбрался на мель.

Елозить животом по незнакомому месту, пусть даже и песчаному не очень хотелось, поэтому я встал и побрёл пешком. Но не успел сделать и несколько шагов, как тут же наступил на что-то живое, отчаянно забившееся под стопой. Слава Богу, это была мирно дремавшая или притаившаяся в засаде камбала, мы оба так перепугались, что я буквально выпрыгнул из воды, а ставшая еще более плоской под моей тяжестью камбала метнулась в другое место.

Но вот и цель моего перехода — внешний край рифа, коралло-известняковая платформа, в отлив едва выступающая над уровнем океана. В прилив она покрывается водой, обозначаясь ослепительной белизны полосой прибоя.

Полюбовавшись пейзажем — берегом с густой щетиной наклонившихся к океану пальм и проглядывающих кое-где красных черепичных крыш вилл; старой, пиратских времён крепостью при входе в порт, я перевёл взгляд на более близкие пятна на дне: тёмно-зелёные там, где были водоросли, и светлые — песчаные. Впереди до самой Индонезии, безбрежье океана. По сторонам — ревущий прибой, сунуться в который одному у меня, признаться, не хватило смелости.

Зная о способности некоторых животных затаиваться в водорослях на период отлива, я смотрел под ноги, стараясь ступать на обсохшую часть рифа или в лужицы с песчаным дном. В них у самых каменистых бережков попадались мелкие кошачьи ципреи, и даже подросткового возраста харпы, внешне столь же прекрасные цветом и гладкой лакированной поверхностью, как и ципреи, но имеющие более усложнённую форму. Они украшены параллельными гребнями с довольно острым наружным, причудливо «разрисованным» краем. Плавно изгибаясь по сфере раковины, гребни сбегают по ней, сходясь у изящного завитка-центра, откуда начинается её рост.

Я ещё долго бы любовался переливами красок на раковине, как вдруг… боюсь, что я злоупотребляю и слишком много «вдруг» разбросано по страницам этой книги, но тут уж действительно — вдруг!

Какими словами можно описать столь необходимое для нашего выживания чувство, как боль? Благодаря ей срабатывает защитный механизм, сигнализация тела, уберегающая нас от опасных, а то и смертельных факторов. Всеведущая медицинская статистика определяет чуть ли не сорок видов боли, но я не знаю, есть ли среди этого перечня та, что испытал профессор Смит, а позже и я?

Кто из нас в детстве не разбивал коленки, локти, носы, кого не мытарила зубная боль или, что не легче, ушная, да мало ли что ещё? Не обошли стороной некоторые из этих хворей и меня. Но то, что вонзилось в стопу (но в том то и дело, что ничто не вонзилось, не впилось, не укололо, не вцепилось зубами, не…) стало особенной, ранее не испытанной. Боль ожгла самое нежное и безмозольное место — свод стопы, изрядно размякший от долгого пребывания в воде. Ожгла и, петляя и приостанавливаясь, стала раскалённой иглой подниматься по ноге: стопе, голени, бедру; затем через позвоночный столб — в голову, чтобы задержаться под черепной коробкой у темечка и продолжать свою дьявольскую пытку именно в этом месте, не прекращая, впрочем, одновременно жечь, сверлить, долбить и на всём остальном пройденном пути.

Сказать, что ошарашенный болью я взвыл и извернулся колесом — ничего не сказать, хотя мне кажется, удалось перекричать прибой и согнуться так, что затылок коснулся пяток.

Тот учёный медик, что определил боль, как «относительно локализованное чувство дискомфорта, источником которого является стимуляция определённых нервных окончаний», был, несомненно, очень вежливым человеком.

По мере продвижения самого острия боли — а «стимуляция нервных окончаний» почему-то мытарила пыточно медленно — в наступившей вокруг тишине и темноте среди ослепительно яркого дня, прорезаемой лишь вспышками молний в глазах, меня, испытывающего «дискомфорт» непроизвольно гнуло и крутило, точно я был подключён к динамомашине.

Позже, анализируя случившееся, я не мог сравнить эту боль ни с чем до тех пор испытанным. Впрочем, если вам доводилось, привыкнув к безвкусной столовской горчице, хватить её доброй мерой в заведении, где не переводят продукт и приправу делают по-настоящему, то вы хорошо знаете, что вся острота и злость её имеют обыкновение концентрироваться под самой макушкой, должно быть там существует какой-то боленакопительный центр. Невзирая на обильные самотекущие слёзы, кашель в пересохшем горле и перехват дыхания, руки сами тянутся к этому центру и очень хочется расковырять его и выпустить боль наружу. Так вот, именно такой боленакопительный центр образовался у меня внутри, от свода левой стопы и до макушки. Я и не подозревал, что здесь размещено столь много очень нервных окончаний, сообща создающих тот ещё дискомфорт!

Если вы всё это испытали, то поймёте меня.

Но та боль, что терзала меня, хоть и достигла высшей силы в темечке, однако же и на всём протяжении от стопы до макушки не уступала позиций. Периодически, чтобы помучить посильней, через ту же многострадальную стопу посылались новые подкрепительные импульсы, заставляющие меня против воли выделывать самые невероятные па.

Несмотря, однако, на неконтролируемые извивы тела, синхронные с поступающими порциями боли, я все-таки не потерял сознание, а плюхнулся на плоскую рифовую платформу и, аккомпанируя себе подмываниями, удерживая двумя руками пытавшуюся вырваться ногу, подтянул к глазам и принялся изучать стопу. На ней ничего не было, даже самой ничтожной царапины, покраснения, почернения, посинения, нарыва или следа укола — н и ч е г о!

Здесь я ненадолго прервусь, чтобы рассказать о подобном происшествии со знаменитым южно-африканским ихтиологом доктором Смитом, первооткрывателем древнейшего существа на Земле — целаканта, или кистепёрой рыбы. Этот случай со слов Смита, описывает Э. Ричиути в своей книге «Опасные животные моря».

А приключилось с ним вот что. В поисках целаканта он, пополняя свою ихтиологическую коллекцию, некоторое время работал на рифе у полуострова Пинда в водах Мозамбика. Это несколько южнее того места, где оплошал я. По собственной неосторожности Смит укололся о снабжённые смертоносным ядом иглы рыбы бородавчатки, и только грамотные и своевременные действия: тугая перевязка пальца выше места укола, глубокий разрез, отсасывание яда первоначально и лечение пенициллином в дальнейшем с7пасли жизнь замечательного исследователя. Описывая свое состояние, он говорит, что ему постоянно приходилось подавлять желание кататься по земле от невыносимой боли. Даже укол морфия не облегчил страдание и подействовал не больше, чем жёваные местным знахарем листья и натирание каким-то красным камнем. И три месяца спустя уколотый палец и кисть болели и плохо действовали.

Врага, как и начальство, неплохо знать в лицо.

Перековыряв водоём глубиной в сантиметр и площадью в четыре ладони, я так ничего и не нашёл, что могло бы уколоть меня. Ни одно видимое невооружённым взглядом существо, несмотря на то, что я исследовал мельчайшие закоулки лужи, не выскочило из неё и не попыталось ужалить меня снова. Да и куда выскакивать? Вокруг только покрытая ковром мельчайших водорослей голая каменная плита. Оно не могло и закопаться, так как слой песка на каменном дне «водоёма» был ещё меньше, чем воды. Может быть, там имелась какая-нибудь микронора? Мне разве что оставалось, покрываясь холодным потом и дёргаясь в конвульсиях, завидовать Смиту и надеяться, что это не бородавчатка; где ей там прятаться? Ведь меня некому было ни смазывать жёваными листьями, ни натирать красным камнем. Я был один.

И всё-таки что же меня ожгло? Этот случай не шёл из памяти во всех моих экспедициях. Точно не уверен, предполагаю, этим Неопознанным Жалящим Объектом вполне могли быть одиночные клетки-книдобласты некоторых кишечнополостных морских животных, способные определённое время, не теряя своих жалящих свойств, к самостоятельному существованию. Они настолько малы, что обнаружить их невооружённым глазом невозможно.

Но каких именно? Вопрос до сих пор без ответа.

В заключение ещё один умный интернетовский совет, если вам, как и мне не повезёт.

«При оказании первой помощи необходимо полотенцем или тряпкой удалить с кожи обрывки щупалец и стрекательные клетки. Рекомендуется для этой цели также провести по коже обратной стороной ножа или протереть сухим песком. Пораженное место полезно обработать спиртом, 10%-м раствором формалина, аммиака или соды. В тяжёлых случаях необходимо оказание медицинской помощи; поскольку противоядные сыворотки отсутствуют. Хорошо ещё для снижения боли принять горячую ванну».

Советы хороши, особенно трогательно звучит — горячая ванна, но, как вы понимаете, трудно выполнимы. Кто же будет всё это таскать за собой? Разве что спирт

ОГНЕННЫЙ КОРАЛЛ: ЗНАКОМИМСЯ БЛИЖЕ

Стрекательные клетки огненного коралла более каверзны. Укол их не болезнен, но они проникают глубоко в тело и впрыскивают яд постепенно, отчего рана не только не заживает даже при интенсивном лечении, а становится ещё больше. Коварство ожога ядом огненного коралла опасно именно бессимптомностью и отдалёнными последствиями — он кумулятивен, т.е. способен накапливаться, и на него не очень обращаешь внимание — царапина, а на рифе, если не принять мер защиты, таких царапин не счесть. Поэтому последствия могут быть весьма плачевными.

Уже известный читателю В. Ф. Демидов во время командировки в Йемен, плавая на рифах, принял такую дозу яда, что потерял сознание; хорошо на берегу, а не в воде. Спасло его только многократное переливание крови, и то, что пути их больше не пересеклись.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 637