печатная A5
544
18+
ПРИЛО-ЖИМО

Бесплатный фрагмент - ПРИЛО-ЖИМО

Роман с разрывом

Объем:
282 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
18+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4483-0006-6

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

«Я был бы вам беспредельно обязан,

если бы вы сообщили мне об этом

предмете подробнее (еще подробнее)».

ЖАН ФУКО. «МАЯТНИК ВОЗВРАЩАЕТСЯ»

МНЕНИЕ


Книга говорит сама за себя, а то, что в ней осталось недосказанным, уясняется благодаря общему знакомству с мировоззрением, к которому примыкает ее автор. Он излагает свои мысли вовсе не путем логических выкладок. Попробуйте отыскать у него большую посылку, малую посылку и заключение. Он мыслит образами. Он вовсе не заботится обставить свою мысль правильно построенными индукциями и дедукциями.

Он единственный в своем роде мыслитель; у него нет да и, собственно, не может быть ни подражателей, ни продолжателей.

В. И. ЯКОВЕНКО

СОМНЕНИЕ


В этой прозе так много художественной легкости, изящества, остроумия; видна умелая техника, и от грациозных нажимов пера выступают яркие и живые фигуры. Но в то же время психологические линии на этих страницах порою так элементарны, что, зная утонченность нашего писателя, читатель иногда уличает себя в неуместном предположении, будто бы он, богатый юмором, ведет свое повествование «нарочно» и с лукавой насмешкой над теми, кто так писал бы всерьез. Словно змеится улыбка на его устах, и cum grano sails (с крупинкой соли (лат.) надо принимать его изложение.

Ю. И. АЙХЕНВАЛЬД

Часть первая

Глава первая. За чертою

Россия переступила роковую черту, за которой дальнейший европейский прогресс перестал быть залогом развития, а стал лишь средством разрушения и гибели.

Все было замешано на тройном русском отрицании. Перво-наперво на отрицании политическом, т. е. на отрицании всего социально-высшего. Потом — на отрицании моральном. И, наконец, на отрицании эстетическом.

Россия петербургская с успехом продолжала уничтожать, где могла, исподволь и даже подсознательно, остатки своеобразной Московской Руси, подкапываясь тихонько подо все, что составляло тысячелетние основы русского быта.

В воздухе носились идеи — люди высокого полета облагораживали их своими блестящими дарованиями; сами же идеи, по сущности своей, были не только ошибочными: они были грубы и противны.

Лучшие умы находились как бы в затмении.

Положительно прогрессивные шаги русского века, в роде пересмотра законодательства о внебрачных детях, были встречаемы криками ярого гнева или злобным шипением.

Прекрасное потихоньку спускалось в те скучные катакомбы пластики, которые зовутся музеями и выставками и в которых происходило что-нибудь одно: или сновали без толку толпы людей мало понимавших; или «изучали» что-нибудь специалисты и любители, т. е. люди, быть может и понимающие изящное со стороны, но в жизнь ничего в этом роде не вносящие.

Жили с постыдной торопливостью, не имея времени на то, чтобы сосредоточиться.

Личности, позволявшие себе по поводу Восточного вопроса говорить и печатать вещи несообразные с модой (а эту моду иные звали здравым смыслом!), смотрелись как пустые оригиналы или представители казенного православия.

Взамен уехавших духоборцев появились квакеры, шелапуты, пиетисты, анабаптисты и гернгутеры.

Кто-то шел в народ, чтобы бунтовать его.

Многие сделались вегетарианцами, причем не ограничились лишь отказом от мяса и рыбы, но перестали носить и кожаную обувь.

Большинство русских писателей впали в гадкую и грубо осязательную мелочность.

Лауреат Фребелевского общества Василий Петрович Авенариус написал сказку о «Пчеле-мохнатке»!

У петербургского издателя и книгопродавца Матвея Дмитриевича Ольхина украли тридцать тысяч рублей.

Солнце вставало и ложилось с огненными ушами.

Профессор душевных болезней г-н Мержеевский изображен был Врубелем Святым Духом в виде голубя.

Глава вторая. Барин в ильковой шубе

В Петербурге двадцать первого ноября внезапно скончался директор Департамента земледелия Павел Андреевич Костычев.

Новость явилась очень интересной, стала быстро передаваться, и все говорили только о ней.

— Он сидел за обедом и мгновенно поник головою, а затем, вздохнув, перестал жить, — рассказывал доктор Фассанов.

— Надо же! Как интересно! — восклицали дамы.

— Сейчас будет панихида, пройдите! — всех пригласили на отпевание.

С выражением спокойствия и тайны на лице Павел Андреевич лежал в часовне Спаса на Сенной. Он много переменился: постарел, почернел и оброс бакенбардами.

Дьячок в стихаре, бодрый, решительный, читал что-то громко.

— Ничто не может защитить женщину от мечтаний мужчины! — послышалось Владимиру Ильичу.

Он вздрогнул.

Это был человек среднего роста, довольно коренастый; его густые светлые волосы, упадая с головы на плечи, закрывали собою лоб, низкий, но около висков широкий и выпуклый.

Барин в ильковой шубе — таким смотрелся он со стороны.

Сквозь царские двери был виден покров алтаря: Владимир Ильич дал свободу своим воспоминаниям.

Они познакомились на промежуточной станции между Ряжском и Моршанском.

«За отсутствием яблоков в Сибири их громким именем титулуется простой картофель!» — смеялся Павел Андреевич, и Владимир Ильич вторил ему.

На даче в Мурине потом они гарцевали верхами на чухонских лошадях. Оба, Владимир Ильич помнил, слегка вздрагивали плечами под ощущением легкого утреннего холода.

«Маленький домик недолго обставить, — Костычев приговаривал и еще: — В растительном мире нам всё загадка!»

Он учил Владимира Ильича подбирать цветки для гербария; во время говенья они присылали друг другу письма ко дню Причастия…

Отошла уже половина панихиды: растворили царские ворота, запели Херувимскую, некоторые из дам опустились на колени, другие привстали на цыпочки.

Место на кладбище, Владимир Ильич знал, стоит двести рублей.

Похороны совершились своим обычным порядком: могильщики, впрочем, от Костычева шарахались и не хотели зарывать, но все же зарыли.

На нем, Владимир Ильич запомнил, был очень старомодный жилет с отогнанным бортом по вырезу.

Отовсюду нагнало туч, и с сумерек падал осенний нехороший дождь.

Возвратившись домой, не раздеваясь и оставляя за собой лужи, Владимир Ильич Ульянов (такая была у него фамилия) прошел в комнаты и сильно ударил жену по лицу.

— Зачем ты сделала это?! — спросил он.

Упав на пол, Надежда Константиновна молчала.

Глава третья. Целокупно единому

Погода была не пасхальная: холодно, ветер.

На улицах было безлюдно, но шумно.

«Нет ничего досаднее, как шум при безлюдье!» — она думала.

Свора бродячих собак пронеслась мимо нее и исчезла в темных переулках.

«Вильманстрандский, — она помнила, — переулок, дом Безобразова».

В задерганном пальто и в шляпе, надетой наспех, она прошла в глубину поместительного, но мрачного двора.

«Покуда! — не чувствуя под собой лестницы, она думала. И еще: — Что за важность! И еще: — Неизбежному нечего противиться!»

Ее голова устало качалась на шее.

Каморка, грязная до невозможности, была об одном окне. Едва умещались в ней железная кровать, еловый стол и три соломенных стула.

На столе дымила оплывшая свеча и лежала ржавая вилка.

В кровати, неслышимый, помещался младенец в баветке. Впрочем, слегка он подвывал, но делал это так, точно не хотелось ему подвывать вовсе, а так уж надо было ему номер отбыть.

Три человека странного и дикого вида, похожие на обитателей прежнего мира, сидели на стульях: негр с вывернутыми ноздрями, зеленый карлик и хромая горбунья.

В набедренной повязке, с книгой в руках, напечатанной на полурусском, полунемецком, с примесью чухонского, языке, негр поднял один глаз на вошедшую.

— Сходство исчерпывается лицом! — сказал он довольно чисто по-русски.

— Целокупно единому! — карлик подержал ладонь над свечой.

— Попову собаку не батькой звать! — с размаху горбунья вонзила вилку в стол.

Крупская присела на кровать, взяла в руки ребенка, перевернула его на спину и убедилась в том, в чем желала убедиться.

Крещен по католическому обряду, знала про него Надежда Константиновна.

— Андроид был в Летнем саду и видел хор венгерок! — она сообщила.

— Проклятый фигляр! — горбунья и карлик заскрипели зубами.

— А Вуатюр? — негр отложил книгу.

— Покинул город, Миролюбов тоже, равно как Гершельман, — Надежда Константиновна дала младенцу грудь.

— Постельс Александр Филиппович? — спросили ее.

— Соединился со следователем окружного суда. Барсовым, — Надежда Константиновна двинула желваками. — Теперь их двое. Одинаковых!

— Сходство исчерпывается лицом, — негр повторил со значением. — Один Постельс и один Барсов.

Про завещание никто Надежду Константиновну не спросил — известно было и без нее.

Глава четвертая. В клинике Кохера

Поставленный в необходимость видеть жену каждый день, Владимир Ильич не мог переломить себя: ее глаза всегда наводили ему тошноту.

Решительно все в ней претило ему. Ее интересы никогда высоко не поднимались. Он избегал всякую беседу с ней, ограничиваясь обменом пустых, условных фраз. Он радовался, когда по своему обыкновению Надежда Константиновна куда-то вдруг исчезала, и огорчался, когда вновь видел ее. Порой он молил Бога, чтобы Тот избавил его от нее, и все-таки не мог прожить без нее и недели.

Они познакомились в Берне, в клинике профессора Кохера.

Ноги у Владимира Ильича ломило, как отшибленные, в голове мутилось, из ушей текло. По мнению знаменитого врача, он занемог от истощения сил. Швейцарец был последней надеждой, все остальные доктора от Ульянова отказались, но и Кохер исчерпал уже все возможные средства и способы.

Владимир Ильич таял на глазах, в его взгляде чуялся ужас смерти.

Самое время было посылать за священником; Ульянов готовился отдать последние распоряжения — как вдруг к нему, распростертому на постели, пружинисто вошел Кохер.

— В клинику поступила дама, — он сообщил так, будто бы Владимиру Ильичу это могло показаться любопытным. — Не желаете ли взглянуть?

Владимир Ильич рассмеялся загробным смехом.

— Надежда Константиновна Крупская, тоже русская, — Кохер помог Владимиру Ильичу приподняться и показал за окно. — Вон, у фонтана. Третья слева.

Сильно походившая на ободранную кошку, она жевала что-то, подставив руку под подбородок, чтобы крошки не падали на землю.

— Половой акт! — с улыбкой развратника Кохер смотрел на Ульянова. — Всегда остается он половым актом и понижает людей почти при всех обстоятельствах. Почти! — выделил он интонацией. — Но только не в вашем случае! Вы должны перепихнуться с нею! Засадить поглубже!

Бедного Владимира Ильича точно водой облили.

— Лучше уж умереть! — с ужасом он оттолкнул от себя мысль. — Она ужасна! — еще раз выглянул он за окно.

— Сила не во внешности — сила во внутреннем содержании, — Кохер посерьезнел, — Организм госпожи Крупской вырабатывает тот самый гормон, что утрачен вами. Подцепить от нее — ваш единственный шанс!

Вокруг клиники стояли горы, холодная бурная вода стекала с них, в голубом небе стояло солнце и пели египетские голуби.

— Согласен! — Владимир Ильич сделал над собой усилие.

— Я дам вам конского возбудителя, и все получится, — успокоил врач.

Он подозвал Крупскую, та пришла и разделась.

Владимир Ильич закрыл глаза…

Уже на следующий день он почувствовал себя лучше. Мало-помалу его здоровье начало поправляться, и он бодрее стал смотреть в будущее.

— Целоваться взасос! — Кохер не давал ему увильнуть.

В напускном припадке отчаянной веселости Владимир Ильич впивался в безобразный рот.

— Пожалуй, я вас выпишу! — доктор Кохер сказал однажды.

— Теперь я могу, наконец, расстаться с этой женщиной? — Ульянов было воспрянул.

— Отнюдь! — Кохер убил. — Вы станете жить с ней, либо умрете!

— Как? — полный нового ужаса, Владимир Ильич не мог осмыслить. — Как жить с ней?!

— Принимайте ее два раза в неделю — такой, какая она есть, — прописал доктор.

Из клиники Владимир Ильич и Надежда Константиновна уезжали вместе.

— Не женитесь ли вы, чего доброго? — смотрели остававшиеся.

Ульянов молчал.

Глава пятая. Голова на скатерти

Среди обеда вдруг погасло электричество.

Машенька, испугавшись, закричала. Странно высокая девушка лет семнадцати, с некоторых пор она боялась темноты.

Случайно в эту минуту она находилась в том, более или менее всякому знакомом смутном душевном настроении, когда человек, против своей воли, погружается в самые отвлеченные размышления и напрасно ищет ответа на свои неразрешимые вопросы и сомнения.

«На Фурштадтской улице, почти в самом ее начале, по правой руке, по направлению к Воскресенскому проспекту, остановилась карета. Почему? — думала она. И еще: — Оба они удалились в одну из дальних комнат, меблированную и слабо освещенную, обращенную в этот вечер в курительную. Кто? — И еще: Разговор прервался приходом трех пожилых женщин. Какой разговор? О чем?»

В темноте, она видела, вырисовывались арабского стиля перилы — горбатый черный младенец скатывался с них, сидя в огромной фуражке.

— Во время беды ищи двери! — наставлял кто-то по-турецки.

Впечатлительная, как листок мимозы, она внимала.

— Сдирая плеву за плевой, человек думает дойти до зерна, а между тем, сняв последнюю, он видит, что предмет исчез вовсе! — свет снова вспыхнул, и отец обращался к ней.

Предполагая дочь едва ли не девственницей, он клал много сил на ее воспитание.

«Наташа Ростова, перестав быть девушкой, потеряла свою прелесть, — обыкновенно он повторял или: — Прелесть далекой грезы таится только в девственной нетронутости!»

С чего-то Машеньке захотелось солененького, она обернулась к матери, чтобы попросить ее передать сельдей, но за столом Надежды Константиновны не оказалось, хотя до того, как свет погас, она сидела вместе с семьей. Не слишком удивившись, девушка решила обождать, зная, что мать никогда не исчезает надолго и скоро окажется на прежнем своем месте.

К тому же ей не хотелось утруждать отца.

Владимир Ильич весь как-то припал к столу, его густые светлые волосы разметались по скатерти.

Машенька помнила, так именно умер Павел Андреевич Костычев: между жарким и десертом, — но знала, что сейчас с отцом все в порядке, Владимир Ильич любил притвориться, что он в беспамятстве, чтобы иметь возможность исподтишка наблюдать за нею: думая, что ее никто не видит — как да поведет себя его любимица, чего такого особенного выкинет? Чем себя выдаст?!

Спокойно Машенька ела суп.

Негромко тикали часы.

Две-три марины Айвазовского наклонялись с французских обоев.

Разбросав волосы, Владимир Ильич продолжал лежать головой на скатерти.

Глава шестая. Аннамит на дромадере

Лампада за гипсовым абажуром чуть-чуть дрожала.

Машенька ела персик.

Витрина для инкунабул была вделана в стену, и в ней стояла «Анна Каренина».

— Женщина-жена никогда не была идеалом русской литературы! — Владимир Ильич поглядывал.

Надежда Константиновна, на обычном своем месте, отзывалась вздохами, похожими на икоту.

Раздался звонок, и в комнату вошел человек. С лицом, полускрытым под козырьком огромной фуражки, надвинутой на самые глаза, напряженно он поклонился.

Владимир Ильич, не ответив, взглянул на вошедшего исподлобья.

В комнате стояло лицо, которое невозможно было разглядеть. Впрочем, это был высокий молодцеватый мужчина средних лет, свежий, белокурый, немного немецкой физиономии.

Приходя к Ульяновым, всегда он держался как домашний учитель и со временем приучил родителей к тому, что он занимается с их дочерью.

Владимир Ильич сомневался.

Только лишь скрывались они в машиной комнате, тотчас прикладывал он глаз к замочной скважине.

— Ехал аннамит на дромадере, — диктовал учитель. — «Мы с ним на превосходной ноге!» — думал аннамит. — «Я служу для него занятием», — знал дромадер.

Старательно, высунув кончик языка, Машенька записывала — красным карандашом учитель выправлял.

— Слово может уничтожить мечты? — Машенька спрашивала.

— Слово аннамита не может уничтожить мечты дромадера, — учитель отвечал.

Ничего подозрительного! Раздосадованный Владимир Ильич отходил, но скоро снова припадал к скважине.

— Дромадеры предоставляют аннамитам верховенство в их общем существовании, — не снимая кепки, продолжал учитель. — Дромадер зависит от аннамита столько же, если не больше, сколько аннамит от дромадера. — От аннамита зависит, если дромадер молод, поднять степень его духовности и довести его до своего уровня!

В голове у Владимира Ильича начинало мутиться.

«Аннамиты и дромадеры, — представлял он. — Какой-то театр!»

— У аннамита — амплуа, у дромадера — роль! — раздавалось за дверью.

Если в неудобном положении он простаивал достаточно долго, ноги у него начинало ломить, а из ушей капало.

Тогда, преодолевая отвращение, Владимир Ильич шел к Надежде Константиновне и взасос целовал ее.

Становилось много легче.

Ну а не помогало — приходилось ложиться.

Глава седьмая. Девичьи тайны

Как и каждой молоденькой девушки была у Маши Ульяновой тайна.

Тайн, впрочем, было несколько, и главная была вовсе не та, что у всех прочих. Отлично Машенька знала, что такой тайны нет ни у кого. Тайна раскрывалась обстоятельством, обстоятельство же выходило вон из ряду.

Ей никак не нравились мужчины. Это была еще деталь, а не обстоятельство.

Увидит она хорошенькую девушку — в груди и в животе начинает сладко ныть. Тоже это не являлось обстоятельством — так, симптом.

Голос у Машеньки все же был грубоват, а усишки — хоть пинцетом выщипывай (так и делала). Но и это не обстоятельства были, а признаки.

Обстоятельство же заключалось в том, что Машенька не приседала, и это уже прямо намекало на тайну. Напьется она чаю, закроет за собой дверь и не приседает, потому как стоя сподручнее получается.

Никто и предположить не мог подобного — родившись, была девочка как все, потом вдруг начало расти и наросло!

Мелочи мы принимаем за важные вещи, с вещами важными обращаемся как с мелочами. Сознание не победит стихии. Темперамент — не характер. Не следует смешивать амплуа и роль. У породистых дромадеров спины и шеи — длинные. Что для аннамита вздор, дромадеру может показаться не вздором!

Как было жить дальше? Не переселяться же в Африку! Машенька продолжала, как и жила. Изредка переодевалась в мужское. Избила как-то извозчика…

Другой тайной, поменьше, был уговор Машеньки с дядей Пашей — Павлом Андреевичем Костычевым.

Они вместе иногда приезжали в Летний сад или Измайловский.

В Летнем саду они слушали хор венгерок.

«Смотри, — показывал он ей, — в первом ряду шестая, седьмая и девятая слева».

«Красивые», — Маша видела.

«Бляди, — объяснял дядя Паша. — Все три — польки!»

«В венгерском хоре?» — девушка удивлялась.

«В том-то и дело. Маскируются!»

В Измайловском саду они садились на открытой террасе.

«Запоминай, — наполнял дядя Паша рюмки. — В углу — Лепарский, у стойки — генерал Бардаков, а обнимаются Постельс и Ядринцева».

«Чехов!» — удивлялась Машенька.

«Бунин!» — поправлял Костычев.

Он много чего рассказал ей про каждого…

Последней тайной, совсем уж маленькой, было то, что Маша курила.

Что с того?!

Всем известно, что между крайностями есть середина. Читать Бурже — не дело, а Миля и Спенсера — не под силу уму. Самые сильные дромадеры покоряются влиянию аннамитов.

В веселые минуты аннамит сам становится дромадером.

Смешное безвременно!

Глава восьмая. Невидимка Толстой

По складу своему и образу мыслей более всего подходил Владимир Ильич к роли цензора.

Им и служил.

Между обыкновенным умом и способностями государственного человека — огромная разница. Обыкновенный ум не усмотрел бы ничего крамольного там, откуда выкорчевывал его Ульянов.

«Характер!» — полагали одни.

«Темперамент!» — считали другие.

Темперамент — не характер, хотя многие и считают его за таковой, вероятно на том основании, что темперамент располагает человека к определенным и однообразным поступкам.

Однообразный и определенный поступок Владимира Ильича состоял в том характерном для него действии, чтобы, придвинув рукопись, темпераментно прихлопнуть ее тяжелой печатью. Запретить!

Для камердинеров, лакеев и цензоров не бывает великих людей.

«Против воли западает в душу вопрос!» — смотрел на Ульянова Чехов.

«На этот вопрос захохотали бы все черти!» — болезненно вскрикивал Бунин.

Он воображал в себе талант, Владимир Ильич знал, потому что любил нравиться.

Маленький, верткий, подозрительно гладко выбритый, он писал слезливо, на лошади сидел по-дамски, изводил много пудры, и иногда, Владимир Ильич подозревал, что тот вообще — женщина.

Ульянов отвечал писателям добродушным смехом — он мог быстро переключаться. Потом говорил им что-нибудь твердым тоном, каким прислуга успокаивает господ, — на том и заканчивалось. Повесил трубку и дал отбой!

Толстой держал себя невидимкою.

«Жизнь текла так, как ей подобало течь в средней семье, стремившейся стать лучше, чем она была на самом деле», — впрочем, присылал он какие-то разрозненные куски.

Чуть не ежедневно заведывался Глинка.

«Музыка должна выражать что-нибудь определенное, ясное, — обыкновенно говорил он. — Музыка сама по себе очевидно ничего не значит, а годится только для уяснения и усиления чего-нибудь другого, имеющего действительный смысл. И так музыка должна обратиться в средство, пойти, например, на службу другаго искусства, всего ближе разумеется поэзии. А поэзия тоже должна быть на службе, именно проводить идеи; идеи же тоже сами по себе ничто, а должны служить жизни».

«Ведь это — нескладица, не имеющая тени смысла!» — Владимир Ильич хохотал или злился.

«Жизнь сама по себе хороша — без музыки, без поэзии, без идей!» — в зависимости от настроения отвечал Ульянов серьезно или шутил.

Похожий на аннамита, но со спиной дромадера, Глинка разворачивал сверток.

Глава девятая. После дождя

Он надеялся привести в порядок мысли и чувства, но свежий воздух и уличное движение не развлекли его.

«Они повалились на тряпье. Жена ничком, а муж навзничь», — крутилось в голове из Бунина.

В темном садике тихо капало после дождя. «Здесь был Чехов!» — прорезано было ножом по яблоне.

Владимир Ильич засмеялся и заскрипел зубами в воротник своей шубы.

Отблаговестили к вечерне.

У Казанского моста, проходя мимо дома Энгельгардта, Владимир Ильич зашел в Кабинет восковых фигур, чтобы взглянуть на Костычева.

С орденом Румынской короны первой степени Павел Андреевич стоял как живой в парадном сюртуке.

«Вперед, наука!» — казалось, он провозглашал.

«Вперед наука!» — отбросил мысленно Ульянов запятую.

В упор они смотрели друг на друга вызывающими взглядами.

«Не стоит переносить свое отношение на копию, если вы разочаровались в оригинале!» — вспомнил Владимир Ильич Толстого.

Мужчина, одетый в костюм шофера автомобиля подошел сбоку с классной дамой.

«Зайти, может быть, к Любке?» — взглянув на даму, Владимир Ильич ощутил желание.

Несметное количество пирожков всякого рода разложено было на лотках у разносчиков — поди узнай, какой из них отравлен!

Владимир Ильич вынул часы — дома его ожидал переспевший обед.

Возвратившись, он увидел фигуру, которая в кальсонах, с подсвечником в руке, стремительно удалялась по коридору.

Было накурено.

Два-три вида Серова наклонялись с французских обоев.

Машенька смотрела.

Убитый, на блюде лежал кролик.

Обед прошел вяло: Надежда Константиновна молчала и как-то гадко улыбалась.

Владимир Ильич развернул газету.

«Сегодня поутру, — прочитал он в „Меркурии“, — из дома Энгельгардта, что у Казанского моста, исчезла было восковая фигура Павла Андреевича Костычева. Покойный, сын потомственного дворянина Тамбовской губернии, родился двадцать девятого февраля в Москве, и первоначальное образование получил в Московской земледельческой школе. По переезде же в Петербург, он выдержал экзамен при одной из классических гимназий и позже поступил в Агрономический институт. Немедленно о пропаже было дано знать в полицию. Поиски, однако, ни к чему не привели. Тем не менее, уже к обеду Павел Андреевич оказался на прежнем своем месте. Выглядел он достаточно хорошо, казался даже чем-то доволен. Осмотренный персоналом, он оказался без травм и внешних повреждений».

Глава десятая. Младенец в шкафу

На каждом чердаке есть подзорная труба.

Имелась таковая и на Миллионной, в доме аккурат напротив ульяновского.

— Что там? — нетерпеливо спрашивала дама, по виду — классная.

— Едят, — отвечал мужчина в автомобильном костюме. — Какую-то гадость.

— А теперь? — дама перебирала ногами.

— Пьют. Что-то липкое. По виду яичные желтки с рыбьим жиром, — с трудом мужчина сдерживал тошноту.

Все же его замутило, и он уступил окуляр женщине.

— Кончили обед? — спросил он, отдышавшись. — Представляю, какой там у них запах!

— Целуются! — женщина вскрикнула. — Взасос!

— Отец с дочерью или мать?! — мужчина не понял.

— Да Крупская же с Ульяновым! — теперь затошнило женщину, и она предоставила наблюдать партнеру.

— Учитель пришел в кепке, — сообщил он. — Увел Машу в другую комнату.

— Они легли? — голос женщины дрогнул.

— Сели. На разные стулья: силой меряются! Кто кому руку к столу прижмет. Она положила. Ему!

Мужчина отошел записать.

— Ульянов, — передала женщина, — у себя в кабинете. Раздевается. Снял кальсоны. Стоит на четвереньках, роет паркет. Похоже, лает!

— Крупская? — мужчина сломал карандаш и заменил другим.

— Из шкафа достала младенца! — женщина ахнула. — Кормит грудью!

Мужчина взглянул сам, крякнул.

— Маша, дочь? — продолжил помечать он в блокноте.

— Боксирует с учителем. Разбила нос. Себе!

— Ульянов?! — убористо мужчина покрывал странички.

— Спустил! — женщина развела руками. — Портьеру.

— Крупская?!

— Исчезла! — по кругу, не находя, женщина повернула окуляром.

— Маша?!

— Легла с учителем. Отдыхают!

Женщина зачехлила подзорную трубу, и мужчина замаскировал оптику разным хламом.

— На сегодня — всё! — на улице он подсадил ее в карету. — Завтра вы мне не нужны, отдыхайте.

— Мне представляется, я не нужна вам вовсе! — с горечью процедила дама. — Для вас — я только игрушка!

— Вы знаете, это не так, — он отмел. — Вы много значите для меня, но интересы Империи диктуют нам обождать с чувствами.

— Вчера — интересы науки, сегодня — Империи, а завтра, может статься, интересы Космоса?!

Решительно он не знал, как ответить.

Пуская синий дым, карета умчалась.

Глава одиннадцатая. Женихи и невесты

Воздух буквально напитан был банальностями.

«Многие думают, что они очень добры, потому только, что не делают зла!» — уезжая в карете, думала классная дама.

«Человек есть сила самообразующаяся!» — оставаясь на улице, думал мужчина, одетый в автомобильный костюм.

«Печать есть символ времени!» — думал Владимир Ильич.

«Лошадь никогда не фыркает, не оскалив зубов!» — думала Крупская.

«Держаться всегда на известной нравственной высоте — это самый действительный способ избегать множества тех огорчений, какие неразлучны в столкновениях с людьми и случайностями жизни!» — думала Машенька.

«В Москве всё невесты, в Петербурге всё женихи!» — думал домашний учитель.

«Комизм и юмор — огромная разница!» — в Швейцарии знал профессор Кохер.

В карете классной даме явилась мысль навестить приемного отца.

Мужчина в автомобильном костюме, проводив взглядом карету, временил на тротуаре.

Владимир Ильич, спустив штору, разбирал паркет.

Крупская под одеждой уносила младенца.

Машенька пускала дым колечками.

Домашний учитель, не желая быть узнанным, ниже надвинул козырек фуражки.

Классная дама явилась к отцу, и тот радушно принял ее.

Мужчина, одетый в костюм шофера автомобиля ходил взад-вперед, словно бы кого поджидая.

Владимир Ильич, разобрав паркет, вынул пакет.

Крупская под одеждой дала грудь младенцу.

Машенька, выпустив пять колечек, пронзила их дымной струей.

Сойдя с лестницы, домашний учитель вышел на Миллионную.

Классная дама дала волю чувствам, и любящий приемный отец, как мог, пытался ее успокоить.

Мужчина в автомобильном костюме, дождавшись, пока из подъезда выйдет домашний учитель, приблизился к нему вплотную.

Владимир Ильич, вынув пакет, собрал паркет.

Младенец под одеждой у Надежды Константиновны, наевшись, громко рыгал, и ей приходилось делать вид, что это рыгает она, чтобы никто ничего не заподозрил.

Готовясь ко сну, у зеркала Машенька выщипывала усишки.

Домашний учитель столкнулся на улице носом к носу с человеком, одетым шофером.

— Закурить не найдется? — не нашел ряженый ничего оригинальнее.

Ничуть учитель не смешался — он знал этого человека, хотя прежде общался лишь с его копией.

«Выходит, пронюхали!» — понял учитель.

Нужно было принимать решение.

Машенька плюнула из окна и попала на автомобильный костюм.

— Предпочитаете «Пушку»? — учитель опустил руку в карман.

В ту же минуту к ним донесся звук, далекий и близкий, как жужжание мухи.

Глава двенадцатая. Оригиналы и копия

«Многие думают, что они очень добры, потому только, что не делают зла!» — уезжая в карете, думала классная дама.

Она была близка к отчаянию.

Лошади принесли к богатому дому на Фонтанке.

Она вошла с бокового подъезда. Она была коротка в этом доме.

Два лакея в ливрейных фраках бросились ей навстречу в передней, бережно сняли с плеч крытую малиновым бархатом ротонду из голубых песцов и с ног — ботинки, опушенные мехом шиншиллы.

Парадных комнат было без конца.

В столовой все стены и потолок обшиты были резным темным дубом, а на огромном буфете стояло столько серебряной и золотой посуды, что комната, несмотря на темное дерево, казалась светлой и блестящей. Из столовой вела дверь в кабинет, обширный, в пять окон, точно зал, сплошь покрытый коврами. Дверь была цельного богемского хрусталя, сделанная с необыкновенно роскошными бронзовыми ручками.

На стенах кабинета, оклеенных обоями, дорогими и атласными, было развешано разнообразное оружие, начиная с тунгусской рогатины и до винтовок Винчестера и Зауэра.

Ядринцева Нина Ивановна вошла — приемный отец поднялся ей навстречу.

— Я не могу так больше! — приникнув к груди родителя, Ядринцева непритворно рыдала. — Устроюсь, Бог видит, табельщицей в дружину Земгора и уеду на Пинские болота!

Кучер, стоя на подставной лестнице, обжигал свечи в огромной люстре.

Лакей отодвинул стул и подставил его гостье.

Она скорее упала, чем села на него.

— Ты любишь этого парня? — отец спросил.

Он говорил довольно тихо, приноровляясь к ее понятиям.

«Смешон, кто любит не в шутку!» — знали они оба.

Приемный отец Нины Ивановны генерал в отставке Иван Григорьевич Бардаков, сулетошный, с сединой, но не позволявший себе состариться, держался прямо, платье носил узкое, одевался чисто, брился два раза в день и с восторгом говорил о парижских лоретках.

— Да, люблю! — тем временем Ядринцева отвечала.

Она была страшно бледна, имела расстроенный вид.

— Но объясни мне, какого из двух? — рассудительный от природы, хотел генерал расставить точки над i. — И кто там у них оригинал, а кто — копия?

— Не знаю, папа, — она грустно поникла головой. — Каждый из них большой оригинал, а я только копия!

Слово за слово их разговор перешел на другие предметы.

Первый удар соборного колокола призвал их к ранней обедне.

Иван Григорьевич засмеялся и встал.

Нина Ивановна тоже встала и засмеялась.

Глава тринадцатая. На пороге его смерти

Следователь окружного суда Леонид Васильевич Барсов проводил взглядом карету, уносившую классную даму.

«Человек есть сила самообразующаяся!» — хотелось ему думать.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.