электронная
100
печатная A5
366
18+
Русский агент в американской пехоте

Бесплатный фрагмент - Русский агент в американской пехоте

Приключения агента Эжена. Основано на реальных событиях

Объем:
156 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-2999-7
электронная
от 100
печатная A5
от 366

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

От автора

«Отведите этого субъекта вниз, в канцелярию…

Парень здоров как бык… Он думает,

что мы здесь только для потехи,

что военная служба — шутка, комедия…»

Ярослав Гашек «Похождения… Швейка…»

Правда


Я, Себастиан, Вилли и Карел сидели за овальным дубовым столом в кабачке на Виноградах и поджидали Илюшу и Женю. Друзья как обычно опаздывали. Пятый участник нашего ожидания спал. Его кудрявая голова мирно покоилась на свернутом валиком расшитом полотенце, которое ему уважительно подал хозяин — спавший был завсегдатаем его кабачка, а мы случайными гостями. Мы разговаривали о правде. Грустный американец Вилли спросил сурового Себастиана: «Дружище, неужели все немцы такие дураки, какими ты их изображаешь?» «Почти все!», уверенно ответил старик Себастиан, «я всегда пишу только правду!». Карел, господин в накрахмаленных манжетах с бирюзовыми запонками, вступил в разговор: «Коллеги, я хочу писать больше правды, но меня душит своими придирками редактор, ему нужен тираж, и мне приходиться показывать людей хуже, чем они есть на самом деле». «Хуже, это странно», отметил грустный Вилли, «Я стараюсь героев делать лучше тех людей, которых знаю. Да плохо получается». В спор вмешался проснувшийся завсегдатай, местный газетчик Ярошик: «Я писал, пишу, и буду писать только правду! Дайте мне любую правду, и я её немедленно напишу!» «Знаем, знаем», сказали мы хором, «отдыхай Ярошик, мы тебя разбудим». Прошло полчаса, на трамвае приехали скромные веселые журналисты Илюша и Женя, хозяин пересадил нашу мужскую компанию за массивный приземистый стол, и мы продолжили разговор о правде, запивая свои монологи и диалоги молодым светлым пивом и заедая хрустящими рогаликами с тмином и поджаренными на решетке колбасками. Я многое узнал о правде в тот вечер и ту ночь, и предлагаю читателю небольшую повесть, созданную по рецептам, услышанным мною на Виноградах.


И главный из этих рецептов: «писать нужно всегда только правду».

Предисловие

Напротив меня на изящном венском стуле сидел довольно неприметный, но очевидно физически крепкий мужчина лет шестидесяти пяти. Его сегодняшнее имя Александр П…ч, но в моем повествовании он будет проходить под именем, которое Александр получил при рождении — Эжен. Эжен более тридцати лет прослужил в подразделениях американской морской пехоты и различных специальных служб, оставаясь от первого до последнего дня агентом советской, а затем и российской разведок. Моя публикация об его приключениях связана с тем, что с ряда эпизодов его обычной и боевой биографии снят режим секретности, и Эжен, после некоторых колебаний, согласился надиктовать мне эти невыдуманные истории. Свои монологи Эжен диктовал вне всякой хронологии, а так, как они ему вспоминались. Я это частично поправил. В беседах со мной Эжен вынужден был говорить на русском языке, а его он знает значительно хуже нескольких других языков, которыми он владеет в совершенстве или хорошо. Русскую речь Эжен впервые услышал в начале 70-х годов от своего сослуживца — американца с польскими корнями. За пределами России Эжен на русском никогда и ни с кем не говорил, и приступил к его освоению в начале 2001 года. Я, в свою очередь, не знаю ни одного языка, которыми владеет Эжен, кроме русского. Невольно между мной и Эженом создался небольшой языковой барьер. Иногда он не мог что-то объяснить мне, иногда не понимал нюансы моих наводящих вопросов. Итоговый вариант своих монологов, который я предоставил Эжену для прочтения, он одобрил словами «хорошо, хорошо», но никаких исправлений не внес. Текст, прочитанный и формально одобренный Эженом, я вам и предлагаю.

Питтсбург, штат Пенсильвания. Расконсервация

Как вы знаете, Володя, то, что я советский агент под прикрытием, я узнал довольно неожиданно и в юном возрасте — в пятнадцать лет. Обстоятельства моей «заброски» я расскажу несколько позднее, а начну я с начала моей работы именно как агента — агента под прикрытием. Многое из того, что я рассказываю вам о том времени, я узнал гораздо позже, частично уже после выхода на пенсию в чине ……


Итак, мне было пятнадцать лет и я жил в городке Ист-Ливерпуль на реке Огайо, на границе штатов Огайо и Пенсильвания. Мой городок ничем не отличался от других ему подобных, но был известен всей Америке. Славу Ист-Ливерпулю принес главный гангстер Америки тридцатых годов «Красавчик Флойд» случайно убитый лет за тридцать до начала наших событий в его окрестностях. На дворе была вторая половина шестидесятых годов, и я еще ничего не планировал, а жил обычной жизнью паренька, родители которого приехали в Америку перед второй мировой. Мой отец Луку Бандиян — как выяснилось не биологический — был по национальности румын, кажется родившийся в предместьях города Хунедоара в Карпатах. Эта местность незадолго до рождения моего отца отошла от Венгрии к Румынии. Отец в поисках лучшей доли в конце тридцатых годов эмигрировал из Румынии в Америку, чему способствовало то, что он был по профессии техник-телеграфист и знал кроме румынского еще два языка — немецкий — хорошо, и английский — плохо. Эмиграция спасла моего отца от ужасов войны, но в Америке он долго числился неблагонадежным, именно в силу места своего рождения, где проживали вперемежку и венгры и румыны и секеи — так в Венгрии и Румынии называли этнических карпатских саксонцев.


С матерью мне повезло больше — она была француженка из города Шалметт, штат Луизиана. Мать была моей биологической матерью, но мной абсолютно не занималась, поэтому небиологический отец (о чем он не знал) Луку Бандиян был мне много ближе биологической матери. Родители назвали меня Эжен — на французский манер — вроде бы по настоянию матери — и я в пятнадцать лет чувствовал себя настоящим американцем Эженом Бандияном. Ничего не предвещало, как обычно пишут журналисты, предстоящих событий и, тем не менее, в одно зимнее утро они начались.


Я проснулся, занятий в школе не было по причине каникул — встал с кровати, подошел к окну, и вдруг внутри моей черепушки что-то зашуршало, и голос на излишне твердом английском языке сказал — «Эжен, поздравь Элвиса!». На столе в моей комнате валялись какие-то рождественские открытки, почти все они были испорчены в прошлом году, когда я по американской традиции писал поздравления своим одноклассникам. Я нашел одну неиспорченную открытку, и написал: «Элвис, поздравляю тебя с днем рождения!», и подписал: Эжен Бандиян, ……, Ист-Ливерпуль, Огайо. Адреса Элвиса я не знал и написал наудачу: Элвису Пресли, Луизиана. В обед я подкараулил почтальона, который на своем древнем автомобиле ехал по нашей улице, остановил его и отдал открытку. Почтальон спросил меня — первый раз в моей жизни — «ты фанат Элвиса?», я ответил — «конечно!»


Прошел год, или больше, я почти забыл о своей открытке. Иду я в четверг по улице, а сзади меня плавно нагоняет машина, затем она тормозит, испуская облако вонючего дыма, и из нее все тот же почтальон заговаривает со мной второй и последний раз в моей жизни. «Эй, парень, тебе открытка от Элвиса!». И действительно — в моих руках оказалась открытка, на которой было написано «Эжен! Клуб фанатов Элвиса ждет тебя в Питтсбурге на ежегодном съезде, по адресу ……., в воскресенье …. мая …. года в 12 часов. Оденься поприличней, будет концерт и угощенье, с собой иметь шесть долларов». Идти к матери было бесполезно, я подождал, когда отец вернется со второй смены из радиомастерской, где он работал, и показал ему открытку. Отец спросил то же, что и год назад почтальон: «ты фанат Элвиса?», я пожал плечами и промычал — «вроде того». Отец подумал и предложил — «я дам тебе восемь долларов и довезу до Бивер-Форса, там ты сядешь на автобус из Кливленда, а через сорок миль — Питтсбург, но обещай, что не будешь пить много пива, и к понедельнику вернешься». «Конечно», ответил я. Пива я не пил вовсе, но мы в классе пробовали пару-тройку раз ром, который приносил наш одноклассник пуэрториканец (его старший брат работал в баре), а «вернуться к понедельнику» — это было дежурное обещание любого шестнадцатилетнего американца. Так мой отец Луку Бандиян дал старт моим приключениям как агента под прикрытием.


Все случилось точно по задумке моего отца. Утром в воскресенье он довез меня до хайвея Кливленд — Питтсбург, я сел в автобус — экспресс, уплатил доллар и быстро доехал до Питтсбурга. Найти место встречи фанатов Элвиса не составляло труда, ибо группы фанатов, многие из которых были изрядно навеселе, бродили по центру города. Я подошел к зданию небольшого кинотеатра — именно в нем проходил наш съезд, вошел в открытые двери и наткнулся на первого распорядителя, одетого в стиле «нашего кумира». Он окинул меня оценивающим взглядом и спросил, «ты из Огайо, парнишка?», я удивился и сказал — «да!», — «иди, получи бейджик и чеши в зал, скоро все начнется». У столика мне задали неожиданный вопрос — «твоя открытка?», я достал из джинсов смятую картонку и сунул ее второму распорядителю. «Из Огайо, Эжен Бандиян», громко крикнул этот расфуфыренный придурок, и достал из ячейки с литерой «Б» бейджик на шнурке с надписью «Эжен Бандиян, Огайо». Не успел я опомниться, как третий распорядитель ловко нацепил мне этот бейджик на шею и толкнул меня в сторону дверей зала, и я мгновенно стал похож на боевого пса из Огайо, которого в именном ошейнике хозяин толкает внутрь решетчатой круглой загородки собачьего ринга. В зале, впрочем, это ощущение у меня пропало, — все находившиеся там фанаты уже были в именных бейджиках — ошейниках.


Прошло пару часов, концерт для фанатов Элвиса закончился. Я уже подумывал, куда пристроить мне оставшиеся шесть долларов, но тут распорядители объявили сбор пожертвований на подарок Элвису, и в моем кармане остался один доллар. Это компенсировалось тем, что из зала открыли несколько дверей в сад, в котором между деревьями стояли столы с пивом, колой, сэндвичами и сладкими крекерами. Выбора не было, я взял пару банок колы, пакет с сэндвичами и хотел, было, идти на автобус, но кто-то взял меня сзади за левый локоть. Парень, едва старше меня, сказал — «Привет, Эжен из Огайо, — покурим?», мы отошли в сторонку, и неожиданно незнакомец тихо сказал некую длинную фразу на чудном языке — это был не румынский, английский, французский или немецкий язык — их я знал хорошо, а что-то восточное, азиатское. Фраза незнакомца открыла в моей шестнадцатилетней американской башке некий люк, и оттуда выплыл приказ — «Эжен, ты нужен своей исторической родине, России!». Я толком не успел ничего подумать, а парень строго сказал мне — «Эжен, ты обязательно должен поступить в кадровую американскую армию, в корпус морской пехоты, — это первое задание Центра. Когда выполнишь первое задание — найди способ написать поздравление Элвису. В письмо вложи свое фото в форме и напиши место, в котором ты намереваешься когда-нибудь отдохнуть. Например: десятого мая я хочу поехать в Детройт, посмотреть на Озера у моста…. Это и будет место следующего контакта с нами. Служи, ни о чем не беспокойся, все запоминай, но не записывай. В нужный для нас момент мы с тобой свяжемся в указанном тобой месте, пароль для связи — Белая лига, отзыв — Орегон.». После чего совсем по-русски он хлопнул меня по плечу и сказал «Не ссы, братишка, прорвемся!», и исчез — больше я его никогда не видел.


Все произошедшее имело такой смысл — один из пресс-секретарей Элвиса уже лет пять, как был советским агентом, именно он принимал горы писем и открыток от поклонников к Элвису, среди которых были открытки от других советских агентов. Главным в этих агентских открытках было имя и адрес — ответное письмо, которое направляли туда, было письмом приглашением на какой-то съезд, концерт, танцы или ужин, там и проводилась передача всякой шпионской информации и разведывательных и боевых заданий. Затеряться нескольким агентам среди толп пьяных фанатов Элвиса не составляло труда. Эту остроумную комбинацию придумал какой-то мудрец, работавший в свое время советским резидентом в Лиссабоне. Пытались эту схему связи вести и по фанатам группы Биттлз, но их поклонниками в Америке были в основном девицы, и схема работала плохо. Я слышал, что американцы так и не раскрыли схему связи «через Элвиса», но ее свернули сами московские создатели, т.к. число поклонников Элвиса резко уменьшилось, а возраст поклонников увеличился, и они стали лично знать друг — друга. Но в моем случае популярность Элвиса шла на спад, но агентская почта пока работала надежно.


Прошел еще год, я окончил школу. Америка вела войну во Вьетнаме, многие укрывались от армейского призыва в Канаде, но я имел твердый приказ Центра — идти добровольцем в кадровую американскую армию. Месяца через два после окончания школы я сказал своим родителям, что поеду в Колумбус и попытаюсь поступить в морскую пехоту. Матери было не до меня, а отец серьезно спросил: «сынок, ты все обдумал?» Я ответил «Да», и через три дня с тридцатью пятью долларами в кармане я уже ехал в Колумбус на экспрессе из Балтимора. У призывного пункта — трехэтажного здания за серым металлическим забором — болталось два черных «пикетчика» с картонными табличками на струганных палках. На табличках у «пикетчиков» не было никаких надписей, а красовалась куриная лапка в кружке — символический знак борцов за мир. Теперь я думаю, что это были провокаторы, поставленные «на точку» спецслужбами для ловли реальных борцов за мир, а тогда я наивно решил, что это страшно смелые последователи героического М.Л.Кинга, незадолго до этого злодейски убитого в Мемфисе. Кроме упомянутых смельчаков у здания пункта не было никого. Когда я подошел к самому входу, один пикетчик затушил о подошву ботинка косячок, который он лениво посасывал, и отделился от своего напарника. Он оценил мой смуглый цвет лица (а кровь у меня действительно южная) и предпринял робкую попытку моего совращения. Неведомо откуда взялась третья палка с табличкой, которую «активист» протянул мне и подмигнул. Я молча увернулся от картонной «куриной» таблички, открыл дверь пункта и шагнул внутрь, после чего «смельчак» вернулся на свою исходную позицию к забору. Кстати, когда через три часа я выходил из призывного пункта, пикетчики сидели на бордюре тротуара, вытянув свои тощие ноги на дорогу, а куриные таблички — штук пять-шесть валялись рядом с ними на тротуаре. Наверное, они ждали машину с очередной сменой мнимых борцов за мир.


Насколько не было посетителей вне призывного пункта — настолько много их было внутри — что было удивительно. Холл первого этажа был буквально набит людьми — но при внимательном рассмотрении, я обнаружил две разные очереди. Первая состояла из тридцати пяти — сорока парней, некоторые из которых сидели на привинченных к полу стульях, а другие стояли, прислонясь к стенам. Эта очередь уходила в дальний конец начинавшегося в холле коридора, она показалась мне неподвижной и даже полумертвой — это были призывники, вызванные в пункт повестками. Единственная дверь в холле призывного пункта была украшена красочным плакатом, на котором бравый американский вояка в красивой восьмиугольной фуражке и черном парадном мундире улыбался и крепко держал за тонкую талию смазливую раскосую девицу — то ли малайку, то ли китаянку. В грудном кармане парадной блузы у вояки с плаката торчала пачка двадцаток толщиною с баранью котлету. Текст, написанный на рекламном плакате крупными буквами, завлекал — «Иди в американскую армию и увидишь весь мир!». Около этой двери и была вторая очередь всего из двух парней — прилично одетых и веселых. Позднее я узнал, что это были дети военных чиновников, которые шли в армию добровольцами по рекомендательным письмам, а служить им предстояло в нашем штате в одной из тыловых военных контор. В эту очередь добровольцев я и пристроился. Ждать мне пришлось недолго — полчаса.


Когда я постучал в дверь и зашел в офис, чиновник, который сидел за столом, поднял на меня глаза и молча показал на стул. Я сидел, а он шелестел какими-то бумажками, и, наконец, спросил: «Слушаю, парень». Я сказал заранее продуманную фразу — «Я, Эжен Бандиян из Ист-Ливерпуля месяц назад достиг призывного возраста и желаю поступить добровольцем в корпус морской пехоты». Чиновник приторно улыбнулся и прощебетал — «Похвально, похвально, но почему в морскую пехоту? Почему не пойти в авиацию или в береговую охрану, и не поехать в райские места — на Гуам, на Окинаву, острова Трук, наконец? Чем ты, Эжен, мотивируешь свою просьбу?» «Хочу служить так же, как служил Элвис», отчеканил я. «Так ты фанат Элвиса. Да, он служил, и, говорят, пару раз ночевал в своей части в общей армейской казарме. Но была ли это морская пехота? Впрочем, в нашем с тобой случае, это и не важно. Твой искренний патриотический порыв военное ведомство Америки приветствует. Дай-ка я взгляну на твои документы». Я протянул свой паспорт, школьный аттестат и письмо от городского шерифа. Чиновник покрутил в руках мои корочки, кинул их на стол и произнес «Парень, ты, как тут написано, румын и это интересует военное ведомство, но знаешь ли ты свой родной язык?» Я ответил, что знаю румынский, французский, и немецкий языки.


Чиновник еще немного подумал и доверительным тоном сказал: «Что же, пожалуй, я дам тебе нашу анкету. Выносить ее из здания нельзя — прямо сейчас заполни все страницы в холле и заходи еще раз». Я так и сделал, заполнение толстой анкеты заняло у меня два часа. Когда я второй раз зашел в тот же кабинет, дело близилось к вечеру. Чиновник бросил мою пухлую анкету в шкаф и спросил — «Парень, есть ли у тебя деньги, чтобы прожить в Колумбусе еще пару дней?», я ответил отрицательно. «Не беда, парень», сказал добрый чиновник, рекрутирующий наивных добровольцев, «Поживешь в новой казарме национальной гвардии, отоспишься, примешь душ. Я дам тебе ордер на поселение и талоны на обеды. Завтра приходи к восьми часам утра сдавать тесты по спортивной подготовке, а послезавтра в пять часов вечера ты узнаешь, как решилась твоя судьба».


Моя судьба решилась положительно, через пять дней в восемь часов утра вместе с еще тремя кандидатами в морские пехотинцы я прибыл на призывной пункт Колумбуса для отправки на базу в Филадельфию. А оттуда мой путь лежал в Сан-Диего, штат Калифорния, на базу сил спецназначения морской пехоты. Так, во всяком случае, мне казалось.

Огаста, штат Мэн

Когда наш лайнер Локхид С-130 Геркулес взмыл в небо с аэродрома в Пенсильвании, который я условно называю аэродромом Филадельфии, было раннее осеннее утро. Я первый раз поднялся в воздух и набирался новых впечатлений. Когда Геркулес пробил облака, в его иллюминаторы по правому борту ударило солнце. Из щелей багажной полки, тянувшейся вдоль всего борта над иллюминаторами, гнусавый голос сообщил, что мы на высоте двадцать тысяч футов, за бортом минус десять по Фаренгейту, время в полете два часа тридцать минут, можно отстегнуть ремни безопасности и, при необходимости, ходить по оси воздушного судна.


Выполнить команду на отстегивание ремней я не мог, ибо никаких ремней на моем кресле не было. Это кресло было по левому борту лайнера и остатки школьных знаний, уже почти растаявших в моей голове, подсказывали, что если мы летим на запад в Калифорнию, то солнце должно быть именно в моем иллюминаторе, а его там не было. За стеклом под нами клубились красивые облака, в прогалинах которых показывались зеленые и желтые куски земной поверхности, казавшиеся мне бугристыми. Я не ошибался — это были горы Аппалачи, вдоль южного склона которых мы летели на северо-восток. Ближе к обеду мы уже приземлились. Под командой двух офицеров, которые нас сопровождали, мы — нас было около восьмидесяти человек — погрузились прямо у борта лайнера в серые военные автобусы с зарешеченными окнами и поехали к свой цели — учебной базе специальных батальонов морской пехоты. Этот секретный объект располагался в верховьях речки Каннебек, на которой стоит город Огаста, штат Мэн. Именно поэтому указанную географическую точку я условно называю — Огаста.


Калифорнийский берег, который раскинулся на мокром бетонном плацу учебной базы в предгорьях Аппалачей, встретил нас ветром, колючим дождиком и холодом. Почти все прилетевшие (человек десять наших попутчиков остались в аэропорту) были построены усилиями местных капралов под навесом у штабной рубки базы. Единственный раз, как потом оказалось, к нам вышел командир базы — майор. О себе он говорил в третьем лице: «Командование учебной базы приветствует на своем борту новую команду курсантов добровольцев. Номер вашей учебной команды G3, командир сержант-майор Ник Колд. Все остальное он скажет сам.» Майор ушел в штабную рубку, а перед нашим неровным строем остался очень крепкий и сильно загорелый мужчина, по виду лет двадцати пяти, одетый в хорошо отглаженную пятнистую форму. Шнурованные ботинки — бутсы — у него были начищены до такого блеска, что дождинки, на них попадающие, вспыхивали как бриллианты. Это был сержант Колд — как выяснилось — законченная военная сволочь и циник, лучший продукт, который была способна выдавить из своего железного чрева американская военно-морская мясорубка.


Сержант Колд сказал короткую речь, которая достойна того, чтобы привести ее полностью. «Я сержант-майор Колд, командир вашей учебной команды, и все ваши задницы и тощие и толстые на три месяца минимум поступают в мое полное распоряжение. Я имею полномочия от командования иметь вас в таких позах, тогда и столько раз, сколько сам пожелаю. Называть меня следует — господин сержант, гребаный рядовой-рекрут назвавший меня один раз кличкой „сэр“, получит сутки штрафных работ, за второй раз — двое суток ареста, за третий — три месяца военной тюрьмы. Но этим он не освобождается от своего права быть курсантом добровольцем — его учеба будет продолжена и после отсидки. Отсюда, из нашего тропического Сан-Диего, есть два пути — путь в кадровые спецподразделения морской пехоты, или в никуда. Ни одна наглая рожа никогда не должна обращаться ко мне напрямую — все вопросы к капралам, которые сейчас сформируют свои отделения. Учить уму разуму на нашей учебной базе я вас не буду, все уставы, приказы, положения, приложения и уложения вступают для вас в силу с этой минуты. В кубрике для отдыха они свалены на полках вперемежку с веселыми картинками голых телок, комиксами о войне и военными очерками штабистов о пользе воздержания и вреде разнообразных неуставных половых связей. Откопайте их, почитайте перед сном и вам все станет ясно. Никаких увольнений, денежного довольствия и просто удовольствия и расслабухи в нашем центре у вас не будет. Наш адрес для открыток от мамочки вы прочитаете на двери сержантского кубрика. Не запечатывайте писем — нам лень их расклеивать и заклеивать. Попросите мамочку не слать к вам никаких посылок — нам лень их выкидывать.» Сержант Ник Колд завершил свое бодрое наставление и ушел по плацу в сторону каюты нашей учебной команды. В его сообщении крылась еще одна строевая тонкость — майор назвал нас курсантами, но настоящее звание у нас было рядовой-рекрут, кадровыми рядовыми мы стали по окончании учебы.


Диковинные названия, которые я вам сообщил, — борт, рубка, кубрик, каюта, а также иллюминатор и камбуз, содержались в секретном наставлении и были обязательны к употреблению. Вашингтонские фантасты считали, что если враг (русские или китайцы) похитит часть документов из нашего центра, то он (враг) будет считать центр эсминцем или корветом с именем «Огаста», стоящим на якоре у прекрасного острова Санта-Каталина напротив пляжа Лонг-Бич, Калифорния.


К вечеру я был полностью готов к учебе — имел стриженый затылок, расписался во всех подсунутых капралом, одним из помощников сержанта Колда, бумажках, знал номер ячейки в оружейной каюте со своим личным оружием — винтовкой, кольтом, ножом «страйдер», средствами химической защиты — респиратором и противогазом, и жестяной коробкой моей личной аптечки.


Занятия начались утром — до завтрака мы бегали под дождем кросс по раскисшей грунтовой дороге, уходящей из учебных ворот базы в невысокие горы. Первые два удовольствия, полученные мной в это утро, были — натертые высокими шнурованными бутсами ноги и жесткое замечание от капрала — командира моего отделения — за плохие физические кондиции. Капрал, его фамилия была Битер, бежал последним в нашем отделении и, когда я стал отставать, проорал мне в ухо: «Подтянись, падаль, мать твою. В Огайо все такие дохляки?» Последнее замечание выдало его — стало ясно, что он уже читал мое личное дело, состряпанное военными чиновниками в Колумбусе на основе моей анкеты.


Если уж я заговорил о капрале Битере, то должен отметить — по военно-морским меркам это был неплохой человек. Битер воевал во Вьетнаме по призыву, и видел кровь и смерть не на экране, а в жизни. От Вьетнама ему досталось на память сложное тропическое расстройство лимфатической системы, скорее всего не заразное. Он все время потел, до такой степени, что под мышками его тужурки образовалась целая паутина от выпарившейся соли. Вонь от пота, производимого днем и ночью организмом капрала Битера, была неимоверная — казалось она даже ест глаза. Одновременно с этим в боевом отношении это был человек умелый, лишь немного уступающий инструкторам, нас обучавшим. Всего с капралом Битером я прослужил два года и ни разу не знал именно от него какой-то каверзы или большой подлости.


Потянулись дни занятий. График нашей подготовки был очень плотным, никаких специальных строевых упражнений на плацу, никакого подъема флага, оркестров, общих построений. Я вообще не помню, чтобы где-то на нашей секретной огромной площадке был флагшток с американским флагом. Периметр базы охраняло подразделение военной полиции, если судить по шевронам, но кто это был на самом деле, я не знаю. На внутреннем ограждении базы болтами были прикручены черные ржавые транспаранты, на которых белыми выпуклыми буквами было написано: «Запретная зона. Не подходить. Огонь открывается на поражение». Можно было не сомневаться, что угроза будет обязательно исполнена. Нас выставляли на ночной караульный пост внутри базы в палатке у одной из кают (их было в центре пара десятков) только в виде наказания. Я ходил в такие караулы-наказания, при этом ты всю ночь не спишь и мерзнешь на улице, но к утренней побудке являешься в свой кубрик и докладываешь капралу о прибытии и продолжаешь занятия. Получается, что это наказание в виде лишения сна на сутки. Все занятия вели инструкторы, обычно это были первые лейтенанты, очень редко капитаны.


Ужасный сержант Колд неторопливо знакомился со своими подчиненными особым способом — после отбоя. До меня дошла очередь на третьей неделе. Я вошел в его сержантский кубрик и доложил — «рядовой-рекрут Эжен Бандиян по приказу капрала Битера для ознакомительной беседы прибыл». Колд раскрыл мое личное дело, перевернул страницу и вежливо сказал: «Садись курсант Бандиян, садись. Где это в Огайо рождаются уроды и неумехи, вроде тебя?» Эта была невинная хитрость и ловушка– « Я родился в Пенсильвании, господин сержант!», «Тут так и написано» — он ткнул пальцем в страницу, «но так ли это на самом деле, и что это за национальность — румын, ты что макаронник?». «Нет, господин сержант, Румыния такая европейская страна на Черном море, и там живут румыны». «Не учи меня географии морячок — рыбачек, я уже понял, что ты даже не макаронник, те бывают поумней». Сержант Колд закурил тонкую сигару, ловко пустил кольцо дыма со специфическим ароматом и, покуривая, минут пятнадцать читал мое личное дело. Затем он бросил примятый окурок сигары прямо в форточку иллюминатора своего кубрика и сказал: «Хорошо, Рыбачек с Огайо, ты свободен, а я на днях приду на одно из занятий и лично посмотрю, так ли ты хорош в деле, как тут мне расписывал». После этой полуночной беседы я стал навсегда Рыбачком с Огайо или просто Рыбачком.


Лучше всего мне давались технические занятия, работа на ротной радиостанции и взрывное дело. Через месяц в боевом расписании своего отделения я был назначен сигнальщиком и дублером сапера. Это значило, что вместо пулемета, гранатомета, ящиков с боеприпасами мне предстояло во время боевых действий таскать радиостанцию «Моторола», аккумуляторы, провода и всякие мины и взрыватели.


Стрелковые занятия по своим результатам поделились у меня пополам — стрельба из штурмовой винтовки мне не очень удавалась, но я хорошо стрелял из кольта 45-го калибра. Как может из винтовки М16 стрелять подлинный снайпер, нам на втором занятии показал наш уже немолодой инструктор — капитан с брюшком и красным одутловатым лицом. Он взял винтовку М16, прижал ее одной правой рукой к своей бесформенной талии и очередями в два патрона, не дожидаясь отсечки по третьему, последовательно положил четыре поясные мишени — фигуры «вьетконговцев» — в четырех окопах на расстоянии в триста ярдов. При этом капитан вел прицеливание в мишени путем поворота своего толстого корпуса. Все мы были раздавлены этой демонстрацией как клопы.


Интересный случаи, неожиданно, ожидали наше отделение при упражнении на учебное метание гранат. Упражнение проводилось в спортивном ядре нашей базы. Я стартовал с винтовкой М16 из своей траншеи, добежал десять ярдов до второй траншеи, нашел там учебную гранату Марк 2 (зеленую) и кинул ее в третью траншею, расположенную ярдах в двадцати, после чего нашел у себя под ногами голубую учебную гранату Марк 69 и кинул ее на дальность — она перелетела линию в сорок ярдов, и я получил 8 баллов за выполненное упражнение. Чудеса начались, когда упражнение выполнял один из курсантов, родом из Флориды. Этот нескладный длиннорукий юноша занимался в детстве фехтованием на шпагах и был несколько раз победителем на каких-то юниорских соревнованиях на Юге. Он так бросил вторую (голубую) гранату, что она улетела за границу травяного газона и упала ярдах в десяти от скамейки, на которой восседал сержант Колд. Дальность броска составила ярдов семьдесят-восемьдесят. Сержант Колд, однако, отнесся к этому происшествию спокойно, и фехтовальщик не был ни поощрен, ни наказан. Сразу следом за ним упражнение выполнял единственный на всей базе азиат — кореец по фамилии Хи. Курсант Хи оказался ниже уровня бруствера второй траншеи, и когда он туда спрыгнул, его каска даже не виднелась. Первую гранату он кинул ярдов на пятнадцать, вторую еще ближе. Это привело к тому, что инструктор заставил всех курсантов нашего отделения, кроме фехтовальщика, повторить упражнение. Кореец Хи выполнил упражнение на прежнем уровне — натренировать его было невозможно.


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 100
печатная A5
от 366