электронная
48
печатная A5
302
18+
Приключения агента Эжена

Бесплатный фрагмент - Приключения агента Эжена

повесть

Объем:
154 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-2999-7
электронная
от 48
печатная A5
от 302

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

От автора

«Отведите этого субъекта вниз, в канцелярию…

Парень здоров как бык… Он думает,

что мы здесь только для потехи,

что военная служба — шутка, комедия…»

Ярослав Гашек «Похождения… Швейка…»

Правда


Я, Себастиан, Вилли и Карел сидели за овальным дубовым столом в кабачке на Виноградах и поджидали Илюшу и Женю. Друзья как обычно опаздывали. Пятый участник нашего ожидания спал. Его кудрявая голова мирно покоилась на свернутом валиком расшитом полотенце, которое ему уважительно подал хозяин — спавший был завсегдатаем его кабачка, а мы случайными гостями. Мы разговаривали о правде. Грустный американец Вилли спросил сурового Себастиана: «Дружище, неужели все немцы такие дураки, какими ты их изображаешь?» «Почти все!», уверенно ответил старик Себастиан, «я всегда пишу только правду!». Карел, господин в накрахмаленных манжетах с бирюзовыми запонками, вступил в разговор: «Коллеги, я хочу писать больше правды, но меня душит своими придирками редактор, ему нужен тираж, и мне приходиться показывать людей хуже, чем они есть на самом деле». «Хуже, это странно», отметил грустный Вилли, «Я стараюсь героев делать лучше тех людей, которых знаю. Да плохо получается». В спор вмешался проснувшийся завсегдатай, местный газетчик Ярошик: «Я писал, пишу, и буду писать только правду! Дайте мне любую правду, и я её немедленно напишу!» «Знаем, знаем», сказали мы хором, «отдыхай Ярошик, мы тебя разбудим». Прошло полчаса, на трамвае приехали скромные веселые журналисты Илюша и Женя, хозяин пересадил нашу мужскую компанию за массивный приземистый стол, и мы продолжили разговор о правде, запивая свои монологи и диалоги молодым светлым пивом и заедая хрустящими рогаликами с тмином и поджаренными на решетке колбасками. Я многое узнал о правде в тот вечер и ту ночь, и предлагаю читателю небольшую повесть, созданную по рецептам, услышанным мною на Виноградах.


И главный из этих рецептов: «писать нужно всегда только правду».

Предисловие

Напротив меня на изящном венском стуле сидел довольно неприметный, но очевидно физически крепкий мужчина лет шестидесяти пяти. Его сегодняшнее имя Александр П…ч, но в моем повествовании он будет проходить под именем, которое Александр получил при рождении — Эжен. Эжен более тридцати лет прослужил в подразделениях американской морской пехоты и различных специальных служб, оставаясь от первого до последнего дня агентом советской, а затем и российской разведок. Моя публикация об его приключениях связана с тем, что с ряда эпизодов его обычной и боевой биографии снят режим секретности, и Эжен, после некоторых колебаний, согласился надиктовать мне эти невыдуманные истории. Свои монологи Эжен диктовал вне всякой хронологии, а так, как они ему вспоминались. Я это частично поправил. В беседах со мной Эжен вынужден был говорить на русском языке, а его он знает значительно хуже нескольких других языков, которыми он владеет в совершенстве или хорошо. Русскую речь Эжен впервые услышал в начале 70-х годов от своего сослуживца — американца с польскими корнями. За пределами России Эжен на русском никогда и ни с кем не говорил, и приступил к его освоению в начале 2001 года. Я, в свою очередь, не знаю ни одного языка, которыми владеет Эжен, кроме русского. Невольно между мной и Эженом создался небольшой языковой барьер. Иногда он не мог что-то объяснить мне, иногда не понимал нюансы моих наводящих вопросов. Итоговый вариант своих монологов, который я предоставил Эжену для прочтения, он одобрил словами «хорошо, хорошо», но никаких исправлений не внес. Текст, прочитанный и формально одобренный Эженом, я вам и предлагаю.

Питтсбург, штат Пенсильвания. Расконсервация

Как вы знаете, Володя, то, что я советский агент под прикрытием, я узнал довольно неожиданно и в юном возрасте — в пятнадцать лет. Обстоятельства моей «заброски» я расскажу несколько позднее, а начну я с начала моей работы именно как агента — агента под прикрытием. Многое из того, что я рассказываю вам о том времени, я узнал гораздо позже, частично уже после выхода на пенсию в чине ……


Итак, мне было пятнадцать лет и я жил в городке Ист-Ливерпуль на реке Огайо, на границе штатов Огайо и Пенсильвания. Мой городок ничем не отличался от других ему подобных, но был известен всей Америке. Славу Ист-Ливерпулю принес главный гангстер Америки тридцатых годов «Красавчик Флойд» случайно убитый лет за тридцать до начала наших событий в его окрестностях. На дворе была вторая половина шестидесятых годов, и я еще ничего не планировал, а жил обычной жизнью паренька, родители которого приехали в Америку перед второй мировой. Мой отец Луку Бандиян — как выяснилось не биологический — был по национальности румын, кажется родившийся в предместьях города Хунедоара в Карпатах. Эта местность незадолго до рождения моего отца отошла от Венгрии к Румынии. Отец в поисках лучшей доли в конце тридцатых годов эмигрировал из Румынии в Америку, чему способствовало то, что он был по профессии техник-телеграфист и знал кроме румынского еще два языка — немецкий — хорошо, и английский — плохо. Эмиграция спасла моего отца от ужасов войны, но в Америке он долго числился неблагонадежным, именно в силу места своего рождения, где проживали вперемежку и венгры и румыны и секеи — так в Венгрии и Румынии называли этнических карпатских саксонцев.


С матерью мне повезло больше — она была француженка из города Шалметт, штат Луизиана. Мать была моей биологической матерью, но мной абсолютно не занималась, поэтому небиологический отец (о чем он не знал) Луку Бандиян был мне много ближе биологической матери. Родители назвали меня Эжен — на французский манер — вроде бы по настоянию матери — и я в пятнадцать лет чувствовал себя настоящим американцем Эженом Бандияном. Ничего не предвещало, как обычно пишут журналисты, предстоящих событий и, тем не менее, в одно зимнее утро они начались.


Я проснулся, занятий в школе не было по причине каникул — встал с кровати, подошел к окну, и вдруг внутри моей черепушки что-то зашуршало, и голос на излишне твердом английском языке сказал — «Эжен, поздравь Элвиса!». На столе в моей комнате валялись какие-то рождественские открытки, почти все они были испорчены в прошлом году, когда я по американской традиции писал поздравления своим одноклассникам. Я нашел одну неиспорченную открытку, и написал: «Элвис, поздравляю тебя с днем рождения!», и подписал: Эжен Бандиян, ……, Ист-Ливерпуль, Огайо. Адреса Элвиса я не знал и написал наудачу: Элвису Пресли, Луизиана. В обед я подкараулил почтальона, который на своем древнем автомобиле ехал по нашей улице, остановил его и отдал открытку. Почтальон спросил меня — первый раз в моей жизни — «ты фанат Элвиса?», я ответил — «конечно!»


Прошел год, или больше, я почти забыл о своей открытке. Иду я в четверг по улице, а сзади меня плавно нагоняет машина, затем она тормозит, испуская облако вонючего дыма, и из нее все тот же почтальон заговаривает со мной второй и последний раз в моей жизни. «Эй, парень, тебе открытка от Элвиса!». И действительно — в моих руках оказалась открытка, на которой было написано «Эжен! Клуб фанатов Элвиса ждет тебя в Питтсбурге на ежегодном съезде, по адресу ……., в воскресенье …. мая …. года в 12 часов. Оденься поприличней, будет концерт и угощенье, с собой иметь шесть долларов». Идти к матери было бесполезно, я подождал, когда отец вернется со второй смены из радиомастерской, где он работал, и показал ему открытку. Отец спросил то же, что и год назад почтальон: «ты фанат Элвиса?», я пожал плечами и промычал — «вроде того». Отец подумал и предложил — «я дам тебе восемь долларов и довезу до Бивер-Форса, там ты сядешь на автобус из Кливленда, а через сорок миль — Питтсбург, но обещай, что не будешь пить много пива, и к понедельнику вернешься». «Конечно», ответил я. Пива я не пил вовсе, но мы в классе пробовали пару-тройку раз ром, который приносил наш одноклассник пуэрториканец (его старший брат работал в баре), а «вернуться к понедельнику» — это было дежурное обещание любого шестнадцатилетнего американца. Так мой отец Луку Бандиян дал старт моим приключениям как агента под прикрытием.


Все случилось точно по задумке моего отца. Утром в воскресенье он довез меня до хайвея Кливленд — Питтсбург, я сел в автобус — экспресс, уплатил доллар и быстро доехал до Питтсбурга. Найти место встречи фанатов Элвиса не составляло труда, ибо группы фанатов, многие из которых были изрядно навеселе, бродили по центру города. Я подошел к зданию небольшого кинотеатра — именно в нем проходил наш съезд, вошел в открытые двери и наткнулся на первого распорядителя, одетого в стиле «нашего кумира». Он окинул меня оценивающим взглядом и спросил, «ты из Огайо, парнишка?», я удивился и сказал — «да!», — «иди, получи бейджик и чеши в зал, скоро все начнется». У столика мне задали неожиданный вопрос — «твоя открытка?», я достал из джинсов смятую картонку и сунул ее второму распорядителю. «Из Огайо, Эжен Бандиян», громко крикнул этот расфуфыренный придурок, и достал из ячейки с литерой «Б» бейджик на шнурке с надписью «Эжен Бандиян, Огайо». Не успел я опомниться, как третий распорядитель ловко нацепил мне этот бейджик на шею и толкнул меня в сторону дверей зала, и я мгновенно стал похож на боевого пса из Огайо, которого в именном ошейнике хозяин толкает внутрь решетчатой круглой загородки собачьего ринга. В зале, впрочем, это ощущение у меня пропало, — все находившиеся там фанаты уже были в именных бейджиках — ошейниках.


Прошло пару часов, концерт для фанатов Элвиса закончился. Я уже подумывал, куда пристроить мне оставшиеся шесть долларов, но тут распорядители объявили сбор пожертвований на подарок Элвису, и в моем кармане остался один доллар. Это компенсировалось тем, что из зала открыли несколько дверей в сад, в котором между деревьями стояли столы с пивом, колой, сэндвичами и сладкими крекерами. Выбора не было, я взял пару банок колы, пакет с сэндвичами и хотел, было, идти на автобус, но кто-то взял меня сзади за левый локоть. Парень, едва старше меня, сказал — «Привет, Эжен из Огайо, — покурим?», мы отошли в сторонку, и неожиданно незнакомец тихо сказал некую длинную фразу на чудном языке — это был не румынский, английский, французский или немецкий язык — их я знал хорошо, а что-то восточное, азиатское. Фраза незнакомца открыла в моей шестнадцатилетней американской башке некий люк, и оттуда выплыл приказ — «Эжен, ты нужен своей исторической родине, России!». Я толком не успел ничего подумать, а парень строго сказал мне — «Эжен, ты обязательно должен поступить в кадровую американскую армию, в корпус морской пехоты, — это первое задание Центра. Когда выполнишь первое задание — найди способ написать поздравление Элвису. В письмо вложи свое фото в форме и напиши место, в котором ты намереваешься когда-нибудь отдохнуть. Например: десятого мая я хочу поехать в Детройт, посмотреть на Озера у моста…. Это и будет место следующего контакта с нами. Служи, ни о чем не беспокойся, все запоминай, но не записывай. В нужный для нас момент мы с тобой свяжемся в указанном тобой месте, пароль для связи — Белая лига, отзыв — Орегон.». После чего совсем по-русски он хлопнул меня по плечу и сказал «Не ссы, братишка, прорвемся!», и исчез — больше я его никогда не видел.


Все произошедшее имело такой смысл — один из пресс-секретарей Элвиса уже лет пять, как был советским агентом, именно он принимал горы писем и открыток от поклонников к Элвису, среди которых были открытки от других советских агентов. Главным в этих агентских открытках было имя и адрес — ответное письмо, которое направляли туда, было письмом приглашением на какой-то съезд, концерт, танцы или ужин, там и проводилась передача всякой шпионской информации и разведывательных и боевых заданий. Затеряться нескольким агентам среди толп пьяных фанатов Элвиса не составляло труда. Эту остроумную комбинацию придумал какой-то мудрец, работавший в свое время советским резидентом в Лиссабоне. Пытались эту схему связи вести и по фанатам группы Биттлз, но их поклонниками в Америке были в основном девицы, и схема работала плохо. Я слышал, что американцы так и не раскрыли схему связи «через Элвиса», но ее свернули сами московские создатели, т.к. число поклонников Элвиса резко уменьшилось, а возраст поклонников увеличился, и они стали лично знать друг — друга. Но в моем случае популярность Элвиса шла на спад, но агентская почта пока работала надежно.


Прошел еще год, я окончил школу. Америка вела войну во Вьетнаме, многие укрывались от армейского призыва в Канаде, но я имел твердый приказ Центра — идти добровольцем в кадровую американскую армию. Месяца через два после окончания школы я сказал своим родителям, что поеду в Колумбус и попытаюсь поступить в морскую пехоту. Матери было не до меня, а отец серьезно спросил: «сынок, ты все обдумал?» Я ответил «Да», и через три дня с тридцатью пятью долларами в кармане я уже ехал в Колумбус на экспрессе из Балтимора. У призывного пункта — трехэтажного здания за серым металлическим забором — болталось два черных «пикетчика» с картонными табличками на струганных палках. На табличках у «пикетчиков» не было никаких надписей, а красовалась куриная лапка в кружке — символический знак борцов за мир. Теперь я думаю, что это были провокаторы, поставленные «на точку» спецслужбами для ловли реальных борцов за мир, а тогда я наивно решил, что это страшно смелые последователи героического М.Л.Кинга, незадолго до этого злодейски убитого в Мемфисе. Кроме упомянутых смельчаков у здания пункта не было никого. Когда я подошел к самому входу, один пикетчик затушил о подошву ботинка косячок, который он лениво посасывал, и отделился от своего напарника. Он оценил мой смуглый цвет лица (а кровь у меня действительно южная) и предпринял робкую попытку моего совращения. Неведомо откуда взялась третья палка с табличкой, которую «активист» протянул мне и подмигнул. Я молча увернулся от картонной «куриной» таблички, открыл дверь пункта и шагнул внутрь, после чего «смельчак» вернулся на свою исходную позицию к забору. Кстати, когда через три часа я выходил из призывного пункта, пикетчики сидели на бордюре тротуара, вытянув свои тощие ноги на дорогу, а куриные таблички — штук пять-шесть валялись рядом с ними на тротуаре. Наверное, они ждали машину с очередной сменой мнимых борцов за мир.


Насколько не было посетителей вне призывного пункта — настолько много их было внутри — что было удивительно. Холл первого этажа был буквально набит людьми — но при внимательном рассмотрении, я обнаружил две разные очереди. Первая состояла из тридцати пяти — сорока парней, некоторые из которых сидели на привинченных к полу стульях, а другие стояли, прислонясь к стенам. Эта очередь уходила в дальний конец начинавшегося в холле коридора, она показалась мне неподвижной и даже полумертвой — это были призывники, вызванные в пункт повестками. Единственная дверь в холле призывного пункта была украшена красочным плакатом, на котором бравый американский вояка в красивой восьмиугольной фуражке и черном парадном мундире улыбался и крепко держал за тонкую талию смазливую раскосую девицу — то ли малайку, то ли китаянку. В грудном кармане парадной блузы у вояки с плаката торчала пачка двадцаток толщиною с баранью котлету. Текст, написанный на рекламном плакате крупными буквами, завлекал — «Иди в американскую армию и увидишь весь мир!». Около этой двери и была вторая очередь всего из двух парней — прилично одетых и веселых. Позднее я узнал, что это были дети военных чиновников, которые шли в армию добровольцами по рекомендательным письмам, а служить им предстояло в нашем штате в одной из тыловых военных контор. В эту очередь добровольцев я и пристроился. Ждать мне пришлось недолго — полчаса.


Когда я постучал в дверь и зашел в офис, чиновник, который сидел за столом, поднял на меня глаза и молча показал на стул. Я сидел, а он шелестел какими-то бумажками, и, наконец, спросил: «Слушаю, парень». Я сказал заранее продуманную фразу — «Я, Эжен Бандиян из Ист-Ливерпуля месяц назад достиг призывного возраста и желаю поступить добровольцем в корпус морской пехоты». Чиновник приторно улыбнулся и прощебетал — «Похвально, похвально, но почему в морскую пехоту? Почему не пойти в авиацию или в береговую охрану, и не поехать в райские места — на Гуам, на Окинаву, острова Трук, наконец? Чем ты, Эжен, мотивируешь свою просьбу?» «Хочу служить так же, как служил Элвис», отчеканил я. «Так ты фанат Элвиса. Да, он служил, и, говорят, пару раз ночевал в своей части в общей армейской казарме. Но была ли это морская пехота? Впрочем, в нашем с тобой случае, это и не важно. Твой искренний патриотический порыв военное ведомство Америки приветствует. Дай-ка я взгляну на твои документы». Я протянул свой паспорт, школьный аттестат и письмо от городского шерифа. Чиновник покрутил в руках мои корочки, кинул их на стол и произнес «Парень, ты, как тут написано, румын и это интересует военное ведомство, но знаешь ли ты свой родной язык?» Я ответил, что знаю румынский, французский, и немецкий языки.


Чиновник еще немного подумал и доверительным тоном сказал: «Что же, пожалуй, я дам тебе нашу анкету. Выносить ее из здания нельзя — прямо сейчас заполни все страницы в холле и заходи еще раз». Я так и сделал, заполнение толстой анкеты заняло у меня два часа. Когда я второй раз зашел в тот же кабинет, дело близилось к вечеру. Чиновник бросил мою пухлую анкету в шкаф и спросил — «Парень, есть ли у тебя деньги, чтобы прожить в Колумбусе еще пару дней?», я ответил отрицательно. «Не беда, парень», сказал добрый чиновник, рекрутирующий наивных добровольцев, «Поживешь в новой казарме национальной гвардии, отоспишься, примешь душ. Я дам тебе ордер на поселение и талоны на обеды. Завтра приходи к восьми часам утра сдавать тесты по спортивной подготовке, а послезавтра в пять часов вечера ты узнаешь, как решилась твоя судьба».


Моя судьба решилась положительно, через пять дней в восемь часов утра вместе с еще тремя кандидатами в морские пехотинцы я прибыл на призывной пункт Колумбуса для отправки на базу в Филадельфию. А оттуда мой путь лежал в Сан-Диего, штат Калифорния, на базу сил спецназначения морской пехоты. Так, во всяком случае, мне казалось.

Огаста, штат Мэн

Когда наш лайнер Локхид С-130 Геркулес взмыл в небо с аэродрома в Пенсильвании, который я условно называю аэродромом Филадельфии, было раннее осеннее утро. Я первый раз поднялся в воздух и набирался новых впечатлений. Когда Геркулес пробил облака, в его иллюминаторы по правому борту ударило солнце. Из щелей багажной полки, тянувшейся вдоль всего борта над иллюминаторами, гнусавый голос сообщил, что мы на высоте двадцать тысяч футов, за бортом минус десять по Фаренгейту, время в полете два часа тридцать минут, можно отстегнуть ремни безопасности и, при необходимости, ходить по оси воздушного судна.


Выполнить команду на отстегивание ремней я не мог, ибо никаких ремней на моем кресле не было. Это кресло было по левому борту лайнера и остатки школьных знаний, уже почти растаявших в моей голове, подсказывали, что если мы летим на запад в Калифорнию, то солнце должно быть именно в моем иллюминаторе, а его там не было. За стеклом под нами клубились красивые облака, в прогалинах которых показывались зеленые и желтые куски земной поверхности, казавшиеся мне бугристыми. Я не ошибался — это были горы Аппалачи, вдоль южного склона которых мы летели на северо-восток. Ближе к обеду мы уже приземлились. Под командой двух офицеров, которые нас сопровождали, мы — нас было около восьмидесяти человек — погрузились прямо у борта лайнера в серые военные автобусы с зарешеченными окнами и поехали к свой цели — учебной базе специальных батальонов морской пехоты. Этот секретный объект располагался в верховьях речки Каннебек, на которой стоит город Огаста, штат Мэн. Именно поэтому указанную географическую точку я условно называю — Огаста.


Калифорнийский берег, который раскинулся на мокром бетонном плацу учебной базы в предгорьях Аппалачей, встретил нас ветром, колючим дождиком и холодом. Почти все прилетевшие (человек десять наших попутчиков остались в аэропорту) были построены усилиями местных капралов под навесом у штабной рубки базы. Единственный раз, как потом оказалось, к нам вышел командир базы — майор. О себе он говорил в третьем лице: «Командование учебной базы приветствует на своем борту новую команду курсантов добровольцев. Номер вашей учебной команды G3, командир сержант-майор Ник Колд. Все остальное он скажет сам.» Майор ушел в штабную рубку, а перед нашим неровным строем остался очень крепкий и сильно загорелый мужчина, по виду лет двадцати пяти, одетый в хорошо отглаженную пятнистую форму. Шнурованные ботинки — бутсы — у него были начищены до такого блеска, что дождинки, на них попадающие, вспыхивали как бриллианты. Это был сержант Колд — как выяснилось — законченная военная сволочь и циник, лучший продукт, который была способна выдавить из своего железного чрева американская военно-морская мясорубка.


Сержант Колд сказал короткую речь, которая достойна того, чтобы привести ее полностью. «Я сержант-майор Колд, командир вашей учебной команды, и все ваши задницы и тощие и толстые на три месяца минимум поступают в мое полное распоряжение. Я имею полномочия от командования иметь вас в таких позах, тогда и столько раз, сколько сам пожелаю. Называть меня следует — господин сержант, гребаный рядовой-рекрут назвавший меня один раз кличкой „сэр“, получит сутки штрафных работ, за второй раз — двое суток ареста, за третий — три месяца военной тюрьмы. Но этим он не освобождается от своего права быть курсантом добровольцем — его учеба будет продолжена и после отсидки. Отсюда, из нашего тропического Сан-Диего, есть два пути — путь в кадровые спецподразделения морской пехоты, или в никуда. Ни одна наглая рожа никогда не должна обращаться ко мне напрямую — все вопросы к капралам, которые сейчас сформируют свои отделения. Учить уму разуму на нашей учебной базе я вас не буду, все уставы, приказы, положения, приложения и уложения вступают для вас в силу с этой минуты. В кубрике для отдыха они свалены на полках вперемежку с веселыми картинками голых телок, комиксами о войне и военными очерками штабистов о пользе воздержания и вреде разнообразных неуставных половых связей. Откопайте их, почитайте перед сном и вам все станет ясно. Никаких увольнений, денежного довольствия и просто удовольствия и расслабухи в нашем центре у вас не будет. Наш адрес для открыток от мамочки вы прочитаете на двери сержантского кубрика. Не запечатывайте писем — нам лень их расклеивать и заклеивать. Попросите мамочку не слать к вам никаких посылок — нам лень их выкидывать.» Сержант Ник Колд завершил свое бодрое наставление и ушел по плацу в сторону каюты нашей учебной команды. В его сообщении крылась еще одна строевая тонкость — майор назвал нас курсантами, но настоящее звание у нас было рядовой-рекрут, кадровыми рядовыми мы стали по окончании учебы.


Диковинные названия, которые я вам сообщил, — борт, рубка, кубрик, каюта, а также иллюминатор и камбуз, содержались в секретном наставлении и были обязательны к употреблению. Вашингтонские фантасты считали, что если враг (русские или китайцы) похитит часть документов из нашего центра, то он (враг) будет считать центр эсминцем или корветом с именем «Огаста», стоящим на якоре у прекрасного острова Санта-Каталина напротив пляжа Лонг-Бич, Калифорния.


К вечеру я был полностью готов к учебе — имел стриженый затылок, расписался во всех подсунутых капралом, одним из помощников сержанта Колда, бумажках, знал номер ячейки в оружейной каюте со своим личным оружием — винтовкой, кольтом, ножом «страйдер», средствами химической защиты — респиратором и противогазом, и жестяной коробкой моей личной аптечки.


Занятия начались утром — до завтрака мы бегали под дождем кросс по раскисшей грунтовой дороге, уходящей из учебных ворот базы в невысокие горы. Первые два удовольствия, полученные мной в это утро, были — натертые высокими шнурованными бутсами ноги и жесткое замечание от капрала — командира моего отделения — за плохие физические кондиции. Капрал, его фамилия была Битер, бежал последним в нашем отделении и, когда я стал отставать, проорал мне в ухо: «Подтянись, падаль, мать твою. В Огайо все такие дохляки?» Последнее замечание выдало его — стало ясно, что он уже читал мое личное дело, состряпанное военными чиновниками в Колумбусе на основе моей анкеты.


Если уж я заговорил о капрале Битере, то должен отметить — по военно-морским меркам это был неплохой человек. Битер воевал во Вьетнаме по призыву, и видел кровь и смерть не на экране, а в жизни. От Вьетнама ему досталось на память сложное тропическое расстройство лимфатической системы, скорее всего не заразное. Он все время потел, до такой степени, что под мышками его тужурки образовалась целая паутина от выпарившейся соли. Вонь от пота, производимого днем и ночью организмом капрала Битера, была неимоверная — казалось она даже ест глаза. Одновременно с этим в боевом отношении это был человек умелый, лишь немного уступающий инструкторам, нас обучавшим. Всего с капралом Битером я прослужил два года и ни разу не знал именно от него какой-то каверзы или большой подлости.


Потянулись дни занятий. График нашей подготовки был очень плотным, никаких специальных строевых упражнений на плацу, никакого подъема флага, оркестров, общих построений. Я вообще не помню, чтобы где-то на нашей секретной огромной площадке был флагшток с американским флагом. Периметр базы охраняло подразделение военной полиции, если судить по шевронам, но кто это был на самом деле, я не знаю. На внутреннем ограждении базы болтами были прикручены черные ржавые транспаранты, на которых белыми выпуклыми буквами было написано: «Запретная зона. Не подходить. Огонь открывается на поражение». Можно было не сомневаться, что угроза будет обязательно исполнена. Нас выставляли на ночной караульный пост внутри базы в палатке у одной из кают (их было в центре пара десятков) только в виде наказания. Я ходил в такие караулы-наказания, при этом ты всю ночь не спишь и мерзнешь на улице, но к утренней побудке являешься в свой кубрик и докладываешь капралу о прибытии и продолжаешь занятия. Получается, что это наказание в виде лишения сна на сутки. Все занятия вели инструкторы, обычно это были первые лейтенанты, очень редко капитаны.


Ужасный сержант Колд неторопливо знакомился со своими подчиненными особым способом — после отбоя. До меня дошла очередь на третьей неделе. Я вошел в его сержантский кубрик и доложил — «рядовой-рекрут Эжен Бандиян по приказу капрала Битера для ознакомительной беседы прибыл». Колд раскрыл мое личное дело, перевернул страницу и вежливо сказал: «Садись курсант Бандиян, садись. Где это в Огайо рождаются уроды и неумехи, вроде тебя?» Эта была невинная хитрость и ловушка– « Я родился в Пенсильвании, господин сержант!», «Тут так и написано» — он ткнул пальцем в страницу, «но так ли это на самом деле, и что это за национальность — румын, ты что макаронник?». «Нет, господин сержант, Румыния такая европейская страна на Черном море, и там живут румыны». «Не учи меня географии морячок — рыбачек, я уже понял, что ты даже не макаронник, те бывают поумней». Сержант Колд закурил тонкую сигару, ловко пустил кольцо дыма со специфическим ароматом и, покуривая, минут пятнадцать читал мое личное дело. Затем он бросил примятый окурок сигары прямо в форточку иллюминатора своего кубрика и сказал: «Хорошо, Рыбачек с Огайо, ты свободен, а я на днях приду на одно из занятий и лично посмотрю, так ли ты хорош в деле, как тут мне расписывал». После этой полуночной беседы я стал навсегда Рыбачком с Огайо или просто Рыбачком.


Лучше всего мне давались технические занятия, работа на ротной радиостанции и взрывное дело. Через месяц в боевом расписании своего отделения я был назначен сигнальщиком и дублером сапера. Это значило, что вместо пулемета, гранатомета, ящиков с боеприпасами мне предстояло во время боевых действий таскать радиостанцию «Моторола», аккумуляторы, провода и всякие мины и взрыватели.


Стрелковые занятия по своим результатам поделились у меня пополам — стрельба из штурмовой винтовки мне не очень удавалась, но я хорошо стрелял из кольта 45-го калибра. Как может из винтовки М16 стрелять подлинный снайпер, нам на втором занятии показал наш уже немолодой инструктор — капитан с брюшком и красным одутловатым лицом. Он взял винтовку М16, прижал ее одной правой рукой к своей бесформенной талии и очередями в два патрона, не дожидаясь отсечки по третьему, последовательно положил четыре поясные мишени — фигуры «вьетконговцев» — в четырех окопах на расстоянии в триста ярдов. При этом капитан вел прицеливание в мишени путем поворота своего толстого корпуса. Все мы были раздавлены этой демонстрацией как клопы.


Интересный случаи, неожиданно, ожидали наше отделение при упражнении на учебное метание гранат. Упражнение проводилось в спортивном ядре нашей базы. Я стартовал с винтовкой М16 из своей траншеи, добежал десять ярдов до второй траншеи, нашел там учебную гранату Марк 2 (зеленую) и кинул ее в третью траншею, расположенную ярдах в двадцати, после чего нашел у себя под ногами голубую учебную гранату Марк 69 и кинул ее на дальность — она перелетела линию в сорок ярдов, и я получил 8 баллов за выполненное упражнение. Чудеса начались, когда упражнение выполнял один из курсантов, родом из Флориды. Этот нескладный длиннорукий юноша занимался в детстве фехтованием на шпагах и был несколько раз победителем на каких-то юниорских соревнованиях на Юге. Он так бросил вторую (голубую) гранату, что она улетела за границу травяного газона и упала ярдах в десяти от скамейки, на которой восседал сержант Колд. Дальность броска составила ярдов семьдесят-восемьдесят. Сержант Колд, однако, отнесся к этому происшествию спокойно, и фехтовальщик не был ни поощрен, ни наказан. Сразу следом за ним упражнение выполнял единственный на всей базе азиат — кореец по фамилии Хи. Курсант Хи оказался ниже уровня бруствера второй траншеи, и когда он туда спрыгнул, его каска даже не виднелась. Первую гранату он кинул ярдов на пятнадцать, вторую еще ближе. Это привело к тому, что инструктор заставил всех курсантов нашего отделения, кроме фехтовальщика, повторить упражнение. Кореец Хи выполнил упражнение на прежнем уровне — натренировать его было невозможно.


Хуже всего у меня обстояло дело с плаваньем. На занятие по плаванью в бассейн учебного центра и пришел сержант Колд, хотя шла уже пятая неделя моего обучения. Колд любил держать своего подчиненного в напряжении, и когда этот бедолага, заранее выбранный на роль жертвы будущего спектакля безжалостным сержантом, думал, что угроза миновала — этот садист появлялся из-за занавеса на сцену. В то утро наше отделение впервые отрабатывало аварийную высадку с борта на берег. Мне, к тому же, не повезло с фамилией — она начиналась на литеру «Б» и я всегда стартовал в своем отделении вторым. Это создало большое удобство для сержанта. Пока первый курсант барахтался в бассейне в полной выкладке, в каске и с винтовкой, пытаясь проплыть шестьдесят ярдов до дальнего борта за четыре минуты, — Колд курил свою отвратительную филиппинскую сигару, а когда к борту бассейна подошел я — к нему подошел и Колд. Основная хрень состояла в том, что я сумел проплыть довольно быстро для себя сорок ярдов, а затем утопил винтовку. Первые три минуты, пока я плыл, как мне потом сказали парни, Колд стоял с разочарованным видом, но после моего грандиозного промаха, он оживился, закурил новую сигару и стоял у бортика, широко расставив ноги и раскачиваясь всем своим тренированным телом взад и вперед. Утро для него прошло не зря — этот садист блаженствовал, а я нырял на глубину два метра и пытался выудить винтовку. Минуты через две я догадался расшнуровать бутсы, подплыл к дальнему борту и выкинул обувку на резиновый коврик. После этого мне удалось вытащить М16 достаточно быстро. С бутсами и винтовкой в руках я вернулся на исходный рубеж.


Колд не выдержал и обратился к инструктору: «Вы позволите, господин лейтенант?». Получив разрешение, Колд повернулся лицом к шеренге нашего отделения и произнес: «Парни, не торопитесь ржать, наш босоногий Рыбачек отлично выполнил задание командования и показал всем как надо высаживаться на берег врага, если хочешь быстро получить в пузо пулю от коммунистов. За точное, мать твою, выполнение сложного задания Рыбачек поощряется двумя сутками ареста. Капрал занесите это поощрение на дверь сержантского кубрика в лист наших награждений, я же этим вечером поищу в личном талмуде Рыбачка адрес мудаков из Колумбуса и подробно сообщу им о сегодняшнем подвиге героя, которого они специально для нас выловили в мутных зеленых стоках Огайо». Все курсанты нашего отделения ненавидели Колда, и он это знал, но все они при его речи расплылись в широких улыбках, а некоторые так пожирали сержанта глазами, что могли подавиться. Арест действительно был занесен в мое личное дело, но не реализован.


Однажды на третий месяц учебы мы проснулись утром по команде вахтенного, и заспанные потянулись из своего кубрика в гальюн в конце каюты. Перед самым построением на утренний кросс шесть курсантов нашего отделения обнаружили отсутствие поясных ремней на своих прикроватных табуретах. Мой ремень был на месте, так как моя койка была вдоль стены, а ремни пропали у тех, чьи койки стояли у длинного низкого иллюминатора. Курсанты доложили о происшествии капралу Битеру, он сбегал и доложил сержанту Колду. Сержант дал команду искать ремни и обещал жестко наказать шестерых уродов и раззяв. Целый день половина нашего отделения таскала подсумки, ножи, а вечером кольты, в руках, получив за это букет взысканий от инструкторов. Поиски ремней вечером в нашей каюте и вокруг нее ничего не дали. На следующее утро шести несчастным курсантам капралы — помощники Колда — выдали новые замшевые ремни. А следующие недели две по очереди «уроды и раззявы» заступали в виде наказания на ночные караульные посты.


Уже после увольнения капрала Битера я узнал, что это была операция сержанта Колда по развитию у курсантов бдительности, в которой принимали участие капрал Битер и еще какие-то неустановленные приспешники сержанта из других отделений. Вахтенные нашей команды накануне днем открыли запоры иллюминатора нашего кубрика, ночью иллюминатор был открыт «ворами», которые с помощью палки с металлическим крючком стащили у спящих курсантов ремни. Все это действо контролировал вечно вонючий капрал Битер, койка которого стояла рядом с моей. Командование базы было в курсе, но цель была достигнута — мы стали убирать ремни с табуретов в тумбочки (это было нарушением одной из инструкций), постоянно проверять запоры иллюминатора, и следить друг за другом. Иначе говоря, мы стали недоверчивы, подозрительны и бдительны одновременно.


Раз десять в течение учебы наша команда участвовала на местности в общих учениях разной военно-технической направленности. Пара учений была посвящена защите от химического оружия. Первое прошло на второй неделе обучения, и оно для меня завершилось благополучно. На втором учении на второй месяц учебы я реально отравился отравляющим газом, был отмечен как боевая потеря, после чего доставлен санитарами в бессознательном состоянии в госпиталь. Попутно я испортил боевые показатели всей нашей учебной команде и отрастил лишний зуб на себя в необъятной звериной пасти сержанта Колда. Все это было последствием моего сидения в составе отделения в полном комплекте средств химической защиты в резиновом шатре, в который инструкторы напустили слабый отравляющий газ. По распорядку учений сидеть мы были должны три часа, после первого часа сидения я вырубился и упал лицом вперед со скамейки. Очухался я уже в комнате госпиталя нашего центра. Вечером я явился в свою каюту, утром узнал, что имею еще двое суток ареста. Этот второй арест, которые последовал через небольшой промежуток времени за первым арестом, полученным мной за подвиги в бассейне, также не был исполнен.


Из развлечений доступных нам в учебном центре были: полчаса просмотра телепередач вечером каждого дня и занятия в спортзале по воскресеньям. Я регулярно участвовал по воскресеньям в баскетбольных матчах в составе команды своего отделения против других команд из всех отделений нашей базы. Обычно мы проигрывали. Как-то в конце третьего месяца обучения после обеда мы играли с командой из отделения учебной команды G14. Мы опять проигрывали безнадежно, но в третьей четверти немного оживились, а я забросил пару трехочковых. Парни при нашей атаке дали мне пас, но неожиданно я получил крепкий удар коленом по кобчику — пошатнулся, встал на обе ноги, и, следующим шагом, сделал пробежку. Унизительный удар коленом по заднице так меня разозлил, что я отшвырнул мяч, развернулся к предполагаемому обидчику и с правой нанес сильный крюк в его голову.


Высокий парень в белой майке (мы играли в зеленых) попытался уклониться, и мой хлесткий удар прошел вскользь по его левой брови. Костяшками правого кулака я как ножом содрал ему всю кожу вдоль брови до мяса, кровь полосой в четыре дюйма хлынула вниз и мгновенно залила ему левый глаз, щеку, подбородок и верх майки. Немедленно началась махаловка, мне подбили левый глаз, а я сумел крученым ударом в солнечное сплетение отправить еще одного соперника на пол. Общая потасовка в составе десять на десять шла на баскетбольной площадке минуты три, потом в дело вмешались капралы и какие-то сержанты. Матч закончился.


Курсанты из команды G14 грязно ругались и обещали утопить меня уже завтра в первой попавшейся сточной канаве, заставить меня перед этим сожрать свои гребаные кишки и еще много чего. Пострадавшего от моего удара увели в госпиталь, где бровь зашили. Во время драки в спортзале находился мой сержант Колд, но он в события не вмешивался. За драку во время спортивного состязания никто наказан не был, угрозы курсантов повисли в воздухе, а мой авторитет как Рыбачка с Огайо неожиданно укрепился. Многие курсанты до этого показывали свою удаль в боксерских поединках в перчатках, но такого массового, кровавого и жестокого мордобоя, который я устроил в спортзале, в учебном центре не было уже пару лет.

Новый Орлеан, штат Луизиана. «Заброска»

Историю моей заброски в Америку как советского агента Эжена я начну с предистории — со знакомства моих родителей. Как я говорил ранее мой отец Луку Бандияну в конце тридцатых годов уехал из Румынии в Америку. Дело было так — он, в те годы молодой и весьма симпатичный человек и телеграфист по профессии, был знаком с радистом грузового румынского теплохода «Аджитат». И когда это судно с грузом мебельной дубовой и буковой доски отправилось из румынской Констанцы в Саванну в Джорджии, радист с разрешения капитана и за небольшие деньги пристроил Луку в своей каюте. В Саванне Луку вышел на берег, но это было не то место, где румын, знающий румынский и немецкий языки мог найти работу.


У Луку было немного валюты во франках, на поезде он доехал до Нового Орлеана и попытался найти работу там. Единственным, чего он достиг — был привод в полицию, т. к. Луку фактически был нелегалом — не оформил свой въезд в США должным образом. В полицейском участке Нового Орлеана он познакомился с юной красоткой француженкой — своей будущей женой. Красотка (будем ее условно называть Лулу) была задержана по обычной для красоток причине — за приставание к прохожим, то есть за уличную проституцию. Некие марсельцы быстро вызволили красотку Лулу из лап полиции, и она вернулась к своим занятиям, а попутно помогла Луку. Он отдал полицейским через марсельских братков почти все свои франки, но в обмен получил документы на въезд. То ли второпях, то ли намеренно в его американских бумагах он был записан без буквы «у» на конце фамилии. Так мой не биологический отец стал эмигрантом Луку Бандиян, въехавшим в США через Новый Орлеан, штат Луизиана, из Румынии.


В качестве компенсации за завышенную цену оказанной услуги, марсельские парни дали Бандияну пару-тройку наколок к своим знакомым в штатах Теннесси, Кентукки, Огайо. Бандиян взял в свою очередь адресок кафе, в котором обычно искала клиентуру моя биологическая мать Лулу, пообещал ей черкнуть пару строк, и уехал по железной дороге в Луисвилл, штат Кентукки, город на реке Огайо. Поработав там годик или более в неком полулегальном бизнесе, он поехал в Цинциннати, а оттуда в Питтсбург. Из каждого города Луку Бандиян непременно посылал весточку в Новый Орлеан к своей француженке Лулу. В Питтсбурге Бандияна застала война. Появились военные заказы и Луку приняли на какой-то завод, связанный с производством телефонной аппаратуры. Он получил комнату в заводском бараке и в одной из открыток-весточек пригласил мою будущую мать Лулу приехать в Питтсбург осмотреться, а если что и остаться. Репутация Лулу в Новом Орлеане не давала ей возможности создать свою семью, и она приняла приглашение Луку Бандияна. Вскоре Луку Бандиян и Лулу сочеталась законным браком. Молодые поселилась в комнате Луку в заводском бараке, а Лулу Бандиян устроилась посудомойкой в ресторане на железнодорожной станции. Так в Питтсбурге мои родители провели военные годы.


А нам необходимо перенестись в окрестности Москвы. На некий сверхсекретный объект, где-то между Подольском и Серпуховом, из Германии чекисты доставили группу военнопленных немецких и австрийских врачей — генетиков. Эта группа в ходе своей научной работы в третьем рейхе вплотную подошла к возможности встраивания в геном человека любой целевой установки поведения индивидуума. Эта установка до поры до времени находилась в спящем состоянии, но могла быть оживлена особым способом — или уколом, или путем температурного удара (теплом или холодом), или специальной кодовой фразой, т.е. с использованием канала слуха. Работы пленных генетиков заинтересовали секретные управления советской разведки и был открыт НИР, назовем его «Виноград», по реализации идеи заброски советских агентов на запад путем оплодотворения западных женщин семенем с заряженным нужной установкой геномом. Авторство этой революционной идеи не известно, но многие считают, что это предложил лично «САМ».


«Виноград» года через два стал давать практические результаты, были произведены натурные опыты, так как в учреждениях чекистов людской материал находился в любом количестве и даже с избытком. В самом конце сороковых годов было изготовлено нужное семя, для чего использовали семя особо ответственных, а главное здоровых работников органов. Встал вопрос доставки семени в организм биологической матери будущего агента. В рамках «Винограда» прорабатывались разные идеи, но остановились на подмене оперативным способом вагинальной противозачаточной свечки, которую американская «пациентка» вводила в себя после полового акта, на специальную свечку, содержащую сперму с заряженным геномом.


Тут, я должен отметить, что Лулу Бандиян после войны иногда покидала барак своего мужа Луку Бандияна и уезжала в Новый Орлеан, где девушки ее грациозной комплекции легко находили обеспеченную клиентуру среди моряков — ветеранов войны. В Новом Орлеане одним таким ветераном войны был неизвестный мне советский тайный агент. Его снабдили нужной сверхсекретной вагинальной свечкой, а он представил в Центр досье на возможные объекты внедрения. Возможно, работа мужа Лулу на полусекретном заводе в Питтсбурге сделала свое дело. Советский агент воспользовался услугами Лулу, подменил ее противозачаточное средство, и она к радости моего небиологического отца Луку Бандияна родила ему в Питтсбурге мальчика. Это был я — Эжен Бандиян.


Загадкой для меня остается тот факт, что без всякого, казалось, внешнего толчка в моем пятнадцатилетнем сознании всплыла фраза про Элвиса, тем более что Элвис Пресли в момент моего «внедрения» был неизвестен. Я предполагаю, что были какие-то корректоры «Винограда», которые ко мне направлялись. Особо подозрительна мне немка-сиделка, которая в самом начале шестидесятых годов приходила несколько раз в гости к моей матери. Эта престарелая фрау Зиммер или Биммер часто говорила с Лулу Бандиян на французском языке, а себе под нос бормотала что-то по-немецки, что вполне могло быть акустическим кодом, воздействующим на меня. Как минимум после ее визитов я непонятно откуда стал проявлять интерес к немецкому языку и к концу школьного обучения его прилично знал.


Имеются ли другие агенты, которые вошли в жизнь с помощью «Винограда» я информации не имею, как непонятно мне выполнил ли я свое подлинное боевое задание, или мне его заменили на другое.

Западная Германия, Ильцен

Прошло три месяца или чуть больше с начала моей службы на тренировочной базе разведбатальонов сил спецназначения морской пехоты. В один из воскресных дней, когда учебных занятий, тренировок и прочей принудиловки не было, но мы должны были торчать в расположении своей команды, так как были в «оперативном резерве», вахтенный вышел из сержантского кубрика и громко проорал о минутной готовности учебной команды G3, то есть моей, к общему построению на плацу. Сообщение застало меня у телевизора. Я отнес свой табурет в кубрик нашего отделения, надел пилотку, куртку и побежал на плац. Капралы быстро провели построение. И, когда наш ужасный сержант Колд с фуражкой в левой руке, что уже не предвещало ничего хорошего, вышел из двери каюты нашей команды и спустился на одну ступеньку — капрал учебного отделения Н1 бросился к нему и доложил о построении. Колд как обычно кивнул ему всем туловищем, не сгибая бычью шею, и прошел к центру нашей шеренги.


«Парни», рявкнул он, «командование решило, что вам пора завершать свой балдеж на этом Калифорнийском пляжике. Вы все произведены в рядовые и зачислены в кадровый состав разведывательного батальона 91. Скоро мы отправимся к старым телкам в Европу. Но не думайте, что там, в пивных краях, мамочка даст вам пососать свои сиськи. Я вчера приказом назначен кадровым командиром вашей роты. Командирам отделений приказываю обеспечить получение рядовыми их личного оружия, боекомплекта, сухого пайка на трое суток, и прочего скарба. Вылет из Огаста, штат Мэн, утром. Наш Геркулес уже заливают керосином. А сейчас справа по одному бегом в сержантский кубрик для бюрократии, подписок-расписок и прочей идиотской хрени. Капрал, командуйте!»


После ужина мы по отделениям сидели в готовности к вылету в своих кубриках. Наконец-то я получил денежное довольствие за три учебных месяца. Толщины бараньей котлеты с плаката в Колумбусе эта пачка купюр не достигала, но настроение, обычно весьма поганое, мне улучшила. За полночь объявили построение, потом мы колонной по два дошли до главных ворот базы, запрыгнули в грузовики, капралы зашнуровали тенты изнутри и мы поехали. Ни один офицер центра, включая командира нашего учебного батальона первого лейтенанта Ласси, нас не проводил. Сержант Колд был прав — ни одна мамочка не давала нам свою сиську.


Всю ночь мы ехали в грузовиках до военного аэродрома в Огаста. По приезде капралы отпустили нас в здание аэропорта на двадцать минут на всякие естественные потребности. Я покурил, сходил в сортир, сожрал большой кусок консервированной колбасы из сухого пайка и запил его сельтерской из пластикового пакета. Светало, когда мы погрузились в Локхид Геркулес. Внутри лайнера половина кресел была отвинчена и на освободившейся площадке были уложены и привязаны тросами к полу чугунные радиаторы. Вонючий капрал Битер шепнул нам, что мы летим в Исландию, а оттуда в Гамбург в Западной Германии. На кой хер нужно было везти радиаторы из Америки в Германию это, я думаю, знали только на самом верху в Пентагоне. Мне кресла не досталось, но я шикарно устроился на брезентовых почтовых пешках в самом хвосте лайнера в почтовом отсеке. Примерно через полчаса после посадки и проверки капралами личного состава 130-й Геркулес запустил сначала первую пару своих пропеллеров, затем вторую, начал рулежку, разгон и оказался в воздухе. Вскоре сержант Колд созвал капралов и дал им какие-то указания. Наш капрал Битер так передал его приказ: «Курить, срать, ссать в полете запрещается. Лайнер перегружен, и пилоты отстегнули бочки для дерьма, чем довели полетный вес до взлетного. Гальюны заперты. Если кому невтерпеж — и он обделается — получит двое суток ареста немедленно по прилету в Гамбург. Хорошая новость — до Исландии 4 часа лета и там мы приземлимся на час или больше». Все четыре часа полета до Исландии я сладко спал на первоначально довольно колючих мешках с почтой, которую для придания ей мягкости мне пришлось утрамбовать прикладом моей штурмовой винтовки.


Когда Геркулес начал снижение, я проснулся. Пилоты выполняли разворот против ветра и так заложили вираж на левое крыло, что я свалился с почтовых мешков к двери запасного выхода. Это вызвало большую радость у парней моего отделения, и они сопроводили мой трюк всякими дружескими комментариями, самый мягкий из которых был — «доигрался карпатский говнюк Рыбачек» — жизнь продолжалась. Лайнер стал терять высоту и делал это с надрывным ревом моторов очень резкими рывками. Колбаса, сожранная мной в Огаста, объединилась с шипучей сельтерской, и эти продукты попыталась освободиться из моего желудка, но я удержал их силой воли и страхом очевидного ареста за облеванные мешки с почтой. Сделав несколько козлов, покрутившись и повиляв хвостом, 130-й Геркулес остановился. Все иллюминаторы у нас были задраены и «что же там за бортом» мы не знали.


Сержант Колд вышел из кабины пилотов, а он летел именно там, посмотрел на наши заспанные рожи и пролаял: «Парни, поздравляю, вы в Европе на островке Исландия. Стоянка сорок минут. Когда я покину борт, можете выползать на взлетную полосу. Температура за бортом десять градусов по Фаренгейту, в домик аэропорта идти не советую, справа по борту прекрасное место, подготовленное для вас вашими предшественниками — там вы и проделает все свои делишки, да не обморозьте свои окурки на исландском ветерке.» Сержант Колд нас не обманул — исландский ветер обжигал. Справа, ярдах в двадцати от взлетной полосы, в каменистой тундре располагался огромный шершавый кусок льда грязного желто-коричневого цвета величиной с три хоккейных поля. Это была замерзшие моча и кал американских военных путешественников. Мы бодро дошагали до этого странного стадиона, встали по ветру — то есть в направлении кабины пилотов нашего Геркулеса и в семьдесят две струи произвели свежую горячую заливку полярной ледовой арены. Я покурил, посмотрел на какую-то страшно далекую низкую гору, и залез по трапу в теплое брюхо лайнера. А еще через четыре часа мы плюхнулись в Гамбурге. Первое задание Центра было выполнено — я начал службу в 91-м разведывательном батальоне морской пехоты, размещенном на базе в Западной Германии.


Уже знакомые нам по аэропорту Огаста серые военные автобусы ждали нас в Гамбурге в аэропорту на острове Финке. Погрузка была недолгой, и вскоре по четвертому шоссе, о чем мне сообщили дорожные указатели, я продвигался на юг в Ильцен — старинный графский город на речке Ильменау. В Ильцене мы достаточно круто повернули на запад, вскоре попали на границу Люнебургской пустоши, повернули снова на север и через полчаса въезжали на территорию базы спецподразделений американской морской пехоты. Весь путь от аэропорта до базы занял четыре часа. Первое же, что бросилось мне в глаза по приезду, был высокий флагшток, воткнутый в массивное бетонное основание у штаба базы. На флагштоке зимний ганноверский ветер рвал полотнище американского флага. Сержант-майор Колд знал, очевидно, местные порядки. Он сам лично проследил за нашим построением, находясь строго по уставу на левом фланге строя, затем подозвал к себе командира первого отделения и отправил его в штаб как ротного вестового. Свои необычные действия Колд выполнял, будучи одет в парадный синий мундир и белую парадную фуражку, которые он напялил на себя в самолете при подлете к Гамбургу. Вскоре из штаба вышел очень высокий и худой капитан, также в парадном мундире и перчатках. Колд лично подал команду «смирно» и строевым уставным шагом мимо всего нашего строя подошел — подлетел к тощему капитану и что-то ему коротко доложил. Капитан прошел к центру строя, отдал нам честь, а затем, не говоря ни слова, удалился в свой одноэтажный штаб. После этого капралы по отделениям строем повели нас в нашу двухэтажную казарму в дальнем конце базы.


Театральное представление, устроенное сержантом Колдом, называлось «представление вновь прибывшего маршевого подразделения старшему начальнику» и более никогда не повторялось. Оно было предназначено одному зрителю — командиру нашего резервного 91-го разведбатальона Питеру Смитсону — тощему и высоченному капитану. Это был потомственный штабной вояка, помешанный на ритуалах, прохождениях, речевках, подъеме флага, сигналах горниста, барабанном бое и прочей херне, которую мы совершенно не изучали на базе в Огаста. Родился Смитсон в штате Массачусетс и считал себя потомком первых переселенцев из Англии. За высокий рост и сутулость он имел кличку Слипер Смитсон (т. е. Шпала Смитсон), и все его так и звали — или Слипер Смитсон или просто Слипер. Слипер в свободное от службы время, разумеется, читал местную и выписываемую из Америки военную газету, а также всякие военно-исторические журналы, разбирающие актуальные вопросы тактики 1774 года и прочую муру.


Самым говенным качеством Слипера было создание им в каждом подразделении батальона, и даже вне его, глубоко законспирированной сети секретных агентов — стукачей. Свое детище Слипер всячески лелеял, разоблаченного стукача — пытался «списать на берег», а на его тепленькое место искал очередного пидора и, конечно, находил. Под началом Слипера мне предстояло прослужить почти все тысячу с хвостиком дни, проведенные мной в Ильцене. Положительным качеством Слипера было то, что он не вылезал из своего штаба и с базы и не занимался непосредственно военной службой, как делом низким, грубым и не достойным его как местечкового военного теоретика. В итоге наши задницы, теперь уже задницы кадровых рядовых, а не курсантов, были опять в полном распоряжении сержанта Колда. Должность командира кадровой разведроты предназначалась для второго лейтенанта, а не сержанта-майора, но наш командир роты сержант Колд не мог получить новое звание, ибо нигде не учился. По должности и денежному довольствию, однако, эта военная сволочь стала офицером и находилась на взлете своей карьеры. Нам это дало большое облегчение в службе, — так как садист Ник Колд существенно умерил свои порывы.


Необходимо отдать должное военно-строительному управлению Пентагона — казарма, в которую заселилась наша пятая рота 91-го резервного разведывательного батальона, была очень хорошо продумана и удобна. На втором этаже размещались одноместные номера, по иному и не скажешь, для шести командиров шести отделений нашей пятой роты, двухместный номер командира роты, одноместные номера для работников службы управления роты, помещения самой службы управления. Во всех номерах были: санузел, душ, холодильник, большой встроенный шкаф, укрытый за сдвигающейся ширмой. В двух холлах для отдыха в противоположных концах коридора стояли буфетные стойки с посудой, общие морозильники, телевизоры.


У командира роты в гостиной на полу на ножках стоял индивидуальный телевизор, у окна располагался письменный стол. У левой стены командирской гостиной военные дизайнеры расположили столик журнального типа и два вращающихся кресла, а в спальне большую кровать с подогревающимся матрасом и потолочный вентилятор. По тем временам это был полный технический рай. Первый этаж, который отводился рядовому составу, имел два холла с телевизорами и общими холодильниками в противоположных концах широкого коридора, в котором легко можно было провести общее построение. По обе стороны коридора были жилые комнаты, рассчитанные на двух человек, в каждой был санузел и раковина с большим зеркалом. На этаже было четыре (!) общих душа. Основной и резервный входы в казарму размещались по центру здания. При этом основной вход выходил на плац, а резервный на тыл казармы, который граничил с закрытыми подстриженным декоративным кустарником двумя ротными спортивными площадками — гимнастической и баскетбольной. Подняться на второй этаж можно было только по лестницам, идущим наверх из холлов первого этажа. Холлы второго этажа имели аварийные пожарные двери, выходящие на две пожарные лестницы, прикрепленные к торцам казармы. Одним словом, это было удивительное здание.


И таких комплексов из казармы и спортивного ядра было на базе пятнадцать! К казарме с чудесными свойствами мы еще вернемся, а сейчас я хочу поговорить немного о других вещах.


Позднее я вспоминал свою биографию в поисках ответа на два вопроса.


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 48
печатная A5
от 302