Бесплатный фрагмент - Причём здесь ты? Стриптиз души танцую редко

Причём здесь ты? Стриптиз души танцую редко

Эту главу книги я с трепетом посвящаю себе — той, кто выстояла в бурях, кто видела кошмары, куда более жуткие, чем любые чернила, способные их описать. Тому, кто выжила вопреки всему и преодолела все боли благодаря творчеству.

Причём здесь ты, случайный гость печали?

Стриптиз души танцую в час ночной,

Когда сомнений мрак стальной

Меня в объятья скорбные заключает.

Когда тоска, змеёй коварной, в сердце вьётся,

И шепчет яд забвения в уши мне,

Тогда рождаются слова, в мучительном огне,

И в небо, пеплом, клетка за клеткой, уносятся.

Не всякий зритель глубину узрит сквозь слёзы,

Где боль и страх сплелись, как корни древних древ,

Где адский пламень выжигает скверну гнева,

Но правда обнажённая, как рана, кровоточит грёзы.

Не жду аплодисментов, их сиянье ложно,

Лишь выплеснуть всю боль, что копится внутри,

Чтоб строки – крик истошный – из кромешной тьмы

В мир отпустить, где ветры вечные тревожны.

Пусть ветер перемен уносит эхо боли,

Развеет пепел дней, что прожиты в тоске,

И луч надежды, тонкий и робкий, вдалеке

Забрезжит сквозь покров страданий поневоле.

Возможно, где-то там, за гранью пониманья,

Судьба готовит новый поворот,

Где исцеление души произойдёт,

И радость станет вместо горького стенанья.

А может быть, и нет. Кто знает, что нас ждёт?

Но в танце этом, сумрачном, ночном,

Я обретаю хрупкий, призрачный свой дом,

Где правда и отчаянье, как звёзды, в вечность льют.

И пусть стриптиз души – не зрелище для многих,

Но в нём – освобождение, как в первом вздохе дня,

Когда завеса тайны падает, звеня,

И сердце, словно птица, рвётся из силков.

Так пусть же длится этот траурный балет,

Пока не вычерпан до дна сосуд печали,

Пока не утихнут бури и шторма в дали,

И тишина не снизойдёт, даря покой в ответ.

Какое тебе дело до моей скорби, случайный наблюдатель? Я распахнута в ночной тиши, когда бессердечная тьма сомнений смыкает на мне свои траурные длани.

Когда печаль, змеёй-искусительницей, льнёт к сердцу, шепча о небытии, из меня, в мучительной агонии, рождаются слова, клетка за клеткой взмывающие пеплом в чёрное небо.

Не каждому дано разглядеть бездонную пропасть за моими слезами, увидеть переплетение боли и страха, словно корни вековых деревьев, где адский огонь выжигает слой гнева, и обнажённая истина кровоточит незаживающей раной, уничтожая мои призрачные замки.

Я не жажду аплодисментов, их блеск — лишь фальшивое золото, я стремлюсь выплеснуть эту сочащуюся боль, чтобы мои строки, как предсмертный крик, вырвались из кромешной тьмы и понеслись в мир, где вечные ветры стонут от тревоги.

И пусть случайный путник, споткнувшись о камень моих терзаний, ощутит холод вечности, прикоснувшись к отпечатку моего отчаяния. Пусть вздрогнет, увидев отражение собственной души в зеркале моего кошмара. Не ищите во мне развлечения, ибо здесь лишь концентрированная боль, выжженная на скрижалях существования. Я не утешитель, не пророк и не герой. Я лишь эхо, отдающееся в пустых залах забытых городов.

Пусть мои слова, как чёрные вороны, расклюют семена благодушия в ваших сердцах. Пусть заставят вас вопрошать о смысле жизни, о хрупкости бытия и о неизбежности смерти. Не бойтесь заглянуть в эту бездну, ибо только там, на самом дне, можно отыскать искру надежды, способную осветить путь во тьме.

Не ждите от меня истины в последней инстанции. Я лишь проводник, указывающий направление, а выбор пути — за вами. Идите медленно, вслушиваясь в шёпот ветров и стоны земли. Они расскажут вам о страданиях мира, о его красоте и о его трагедии.

Возможно, в конце этого пути вас ждёт разочарование, а возможно — просветление. Но одно я знаю наверняка: вы уже не будете прежними. Ибо прикоснувшись к боли, вы прикоснулись к самой сути человеческого существования.

Так что, случайный наблюдатель, не отворачивайся. Смотри, слушай и запоминай. Ибо кто знает, когда эта боль постучится в твою дверь.

Видели ли вы когда-нибудь медсестру в больнице, чьи глаза хранят безмолвное знание? Она уже видит, что человек ушёл, распознает неумолимые признаки угасания. Но протокол требует — укол, реанимационные действия, как бы их ни называли. В палате, вокруг уходящего в иной мир, столпились родные, два врача — хирург и реаниматолог, эта медсестра, санитарка и каталка — последний поезд надежды, призрачный шанс на чудо: «Мамочка, живи!» Но в душе уже зреет понимание — её нет. И этот сакральный взгляд медсестры, провожающей ежедневно вереницы душ за грань. Она-то знает наверняка — спасения не будет, человек покинул этот мир. И эти отчаянные разряды дефибриллятора. И команда: «Срочно на каталку!» И приглушённый шёпот санитарок, обсуждающих ушедшего, словно он всё ещё здесь. И дочь, срывающимся голосом: «Замолчите!» — сама бережно перекладывает самое дорогое, любимое тело на каталку и, спотыкаясь, бежит по мокрому полу. Пол вымыт до блеска — символично, его всегда моют после смерти. И вот она, реанимация, куда дочери вход заказан, двери захлопываются, словно отрезая от мира живых. Она всё понимает, этот путь — дорога в один конец, но ей молчат, щадят, дают призрачную надежду. Она возвращается в опустевшую палату, где уже перестилают постель для другого, живого, пациента. Моют палату обрабатывают дезинфицирующим раствором. Все всё знают и говорят дежурное: «Езжайте домой, чудеса случаются». Конечно, но не в моём случае. Ведь боль, чудовищная, незнакомая доселе боль, уже поселилась в душе. Она, как полноправная хозяйка, обживается там, давая понять — это надолго.

Но этой боли, новой боли, не будет одиноко: там живёт другая боль, болезненная ноша длиной в полтора месяца. Полтора месяца — это бездна времени, непостижимая вечность, особенно когда понимаешь, что это «надолго» прописалось в душе, выжгло там клеймо. У женщины этой было два родных человека, два якоря в этом бушующем море, и их разорвало в клочья, превратило в прах, в осязаемые фрагменты человеческой плоти. Друг, родственная душа, погиб на мине, исполняя святой долг, защищая Родину. А потом — мама, деменция, тромб, гангрена, ампутация… Жизнь, словно палач, обрушила свой удар.

Человек смертен, да, это закон, это обыденность существования. Но когда смерть забирает близких так жестоко и так стремительно, когда бездна разверзается под ногами за считанные недели, не остается места слезам. Ты проваливаешься в альтернативную вселенную, где время замерло, где все чувства притуплены. Стопор. Организм отказывается принимать пищу, словно протестуя против этой невыносимой реальности. И глаза… когда ты заглядываешь в них, чтобы умыться, они пустые, мертвенные, в них нет ничего, кроме отражения вселенской скорби.

И боль… она не постоянна, она не липнет к тебе, как вторая кожа. Она нападает внезапно, словно на горло наступает тяжёлый сапог, лишая воздуха, сковывая дыхание. А потом хватка ослабевает, появляется мучительная возможность вдохнуть, чтобы снова задохнуться от отчаяния. Это состояние — не просто горе, это паралич души, медленное угасание под гнётом невосполнимой утраты.

Мы все друг друга недостойны стали,

И мир вокруг томится в дымке знойной.

Не старость ли украдкой подступает?

Где юность наша, вихрем улетела?

Иль гордость, или времени теченье,

Оставили на сердце груз нетленный?

Казалось, лишь вчера, дитя беспечное,

Ты в мир вошла, лучами озарённой.

Уж виден горизонт последнего причала,

Где вечный сон и тишина начало.

А где же жизнь, полна любви и света?

Где нет ни боли, ни обид, ни бреда?

Объятья нежные, столь преданные руки

Вдруг стали чужды, словно от разлуки.

Мы все друг друга недостойны, верно,

И гаснет свет наш, медленно и скверно.

Но пепел прошлых чувств ещё пылает,

В нём тлеет уголёк воспоминаний.

И может быть, найдётся хватит сил,

Развеять грусть и тень страданий.

Быть может, сквозь туман обид и лжи,

Увидим свет, что раньше был нам дан.

И в глубине потрёпанной души,

Найдётся место для любви, где дивный сад.

Быть может, оступились мы в пути,

Блуждая в лабиринте тёмных троп.

Но искра веры может расцвести,

И луч надежды вновь коснётся роб.

Не всё потеряно, пока живёт мечта,

Пока пылает пламя в глубине.

Вновь сердце обретёт ориентир, как та звезда,

Что в утренней тиши проложит путь.

Растопим лёд безмолвия угрюмый,

Сорвём печать с обид, как с старых книг.

В объятьях искреннего, жаркого прощенья,

Воскреснет вновь надежда на двоих.

Пусть мы не ангелы, в грехах порой погрязли,

Но искра веры теплится в груди.

И пусть погаснут свечи старой славы,

В былом развеяв сумрачные дни.

А если нет, и всё окажется напрасно,

Что ж, примем неизбежность, как судьбу.

Я отпускаю то, что было так прекрасно,

Оставив лишь в душе печальную мольбу.

Ты младше меня на полжизни моей

Выражение «месть — это блюдо, которое подают холодным» — лишь бледная тень истины. Месть — удел тех, чей мир сжат тисками личной обиды. Она — мимолётный пожар, пожирающий всё вокруг, оставляя после себя лишь прах горечи и едкий смрад разочарования. Истинная же сила, подлинное торжество, рождается не в акте тлетворного возмездия, а в способности воспарить над ним, преобразить боль в горнило, закаляющее сталь духа. Достичь вершин, с которых обидчик предстанет песчинкой, затерянной в дымке былого.

Месть — убежище немощных, тех, кто не способен созидать, кто тешит самолюбие лишь через разрушение чужого. Это тропа, ведущая в бесплодную пустыню, в заколдованный круг ненависти и тщетности. Мудрец же узрит в предательстве не повод для злобы, а трамплин для дерзновенного взлёта, импульс к самосовершенствованию, к постижению сокровенных глубин знания и мудрости. Он выковывает свой дух, словно булатный клинок, делая его неуязвимым для жалких уколов зависти и злобы.

Истинное возмездие — не в унижении врага, а в триумфе над собой. В успехе, о котором не смели и помышлять, в процветании, ослепляющем недругов ярче солнца. Это демонстрация не силы кулака, а мощи духа, остроты интеллекта, непоколебимости воли. Не навязчивое стремление сломить, а великодушное желание вдохновить своим восхождением, явить миру величие созидания.

Что же затаилось в глубинах души этой проницательной женщины, что заставило её прийти к столь бескомпромиссному вердикту в отношении человеческой мести?

Её эрудиция не ограничивалась формальным образованием и опытом, но подпитывалась неутолимой жаждой познания, выходящей далеко за рамки профессиональных интересов. Днём она погружалась в хитросплетения финансового учёта, ночью же отдавалась магии — или, скорее, магия овладевала ею. Эксперт по санскриту, она не просто говорила на этом древнем языке, но с изяществом и убеждённостью выводила его сложные символы, казалось, даже мыслила на нём.

Её письмо было застывшей гармонией мироздания, каллиграфической поэмой. Каждое движение пера, одновременно лёгкое и уверенное, подобно вздоху ветра, рождало на пергаменте изысканные узоры деванагари. В символах чувствовалось эхо древних манускриптов, а безупречно ровные строки словно дышали мудростью и покоем. Она не писала — она творила заклинание, облекала мысль в зримую форму, где каждый штрих, как нота в сложной симфонии, имел свое место и предназначение. Чернила, настоянные на травах и при лунном свете, будто сами собой текли под её рукой, подчиняясь её воле, а символы, словно живые, воспаряли ввысь, к небесам, в поисках Истины.

Именно это странное сочетание рациональности и мистицизма, педантичной бухгалтерской точности и завораживающей глубины санскрита, делало её мнение о мести столь весомым и обескураживающим. Казалось, в бездонном омуте её души, там, где переплетались жёсткие нити логики и шелковистые пряди древней мудрости, таилось нечто, позволяющее ей прозревать сквозь туман страстей и бушующих эмоций. Она словно препарировала саму суть мести, разложила её на мельчайшие составляющие, обнажив лишь зыбкую иллюзию удовлетворения, мимолётную вспышку, после которой неизбежно наступает всепоглощающая тьма.

Возможно, причина крылась в санскрите, в его многовековой мудрости, в осознании извечной цикличности бытия, в глубоком понимании кармы. Возможно, ночные бдения под лунным светом, медитации в тишине, сборы трав на рассвете открыли ей потайные врата в иные измерения, где месть представала не долгожданным удовлетворением, а тяжёлой цепью, сковывающей душу, обрекающей её на вечный круговорот страданий. Быть может, именно познание древних текстов, кропотливое погружение в культуру, где понятия долга и ответственности сплетены воедино, помогли ей отделить истинное возмездие от жалкой попытки утолить собственную боль чужой кровью.

Или же всё гораздо прозаичнее и объяснимо? Возможно, она видела слишком много. Слишком много лжи, предательства, корысти и ледяного эгоизма, ежедневно проходящих сквозь призму её расчётов и отчётностей. Может быть, погружение в мир цифр и балансов, в мир, где всё должно быть учтено и выверено до последнего знака, наделило её иммунитетом к тем простым и удобным объяснениям, которыми люди лицемерно оправдывают свои тёмные поступки. Возможно, в каждой цифре, в каждой строке отчёта она видела неприглядное отражение человеческих страстей, их трагичные последствия и ту высокую цену, которую неизбежно приходится платить за каждый акт мести.

Как бы то ни было, её вердикт, вынесенный мести, звучал словно древнее проклятие, высеченное на камне: «Месть — это всегда поражение». Не триумф торжествующей справедливости, не исцеление кровоточащих ран, а лишь горькое поражение. Поражение и для мстящего, и для того, на кого направлен ядовитый укол мести. Поражение для всего человечества, обречённого на бесконечный танец насилия и всепоглощающей ненависти. И чтобы постичь всю пугающую глубину её слов, необходимо было заглянуть в её глаза, в которых смешались строгий бухгалтерский учёт, вековая мудрость санскрита и тихий, вселенский ужас от увиденного в тёмных глубинах человеческой души.

Начать историю непросто: за какой момент ухватиться, с чего начать повествование? Каждая секунда моей жизни — бесценный кадр. Позвольте представиться, меня зовут Натали. Редкое нынче имя. Да, Натали — моё имя, но у меня есть ещё четыре имени, сакральных, не для всех.

Стояла колдовская пора поздней осени. Утомлённая, я возвращалась домой после ещё одного трудового дня, к которым за минувшие двенадцать лет научилась относиться с философским спокойствием. Каждый из них — словно партия в шахматы, где удача — капризная дама. Случаются дни, похожие на затяжную игру в покер, требующие не только острого ума, но и тончайшего чутья, почти мистического предвидения. Нужно уловить момент, сделать выверенный ход, а иногда и изящно блефовать. Впрочем, разве вся наша жизнь — не бесконечная игра в блеф?

Я возвращалась в свою городскую обитель, на девятый этаж ничем не примечательного дома. Для меня мишура внешнего мира не имела значения, всё это лишь эфемерная оболочка. Люди жаждут престижа — жить в элитных районах, ездить на роскошных автомобилях, но как редко встретишь стремление к престижности ума. Я понимала, что всё это — лишь мимолётное отражение бренного мира. Главное — комфорт и душевное тепло. Сюда всегда тянет вернуться, здесь моё укромное убежище.

Припарковала машину на стоянке прямо перед окнами. Мне досталось место под номером шестьсот шестьдесят шесть. Замечательно! Все отказались, а я взяла. Мою машину прекрасно видно из окон квартиры, она стоит рядом с подъездом. Примечательно, что все во дворе относились ко мне с уважением, а может, и с опаской. Поговаривали об этой дамочке на дорогом внедорожнике цвета мокрого асфальта, всегда в чёрном, ухоженной и холодной. Нельзя было понять, рада она встречному дяде Васе или тёте Марине, или ей совсем не до них. Она просто направлялась домой.

Для всех, кто видел её в этой причудливой игре под названием жизнь, она была облачена в траурный чёрный. Но в сокровенном уголке собственной души она отдавала предпочтение фисташковой зелени, не кричащей, а приглушённой, словно растворённой в горьком кофе с молоком — восхитительное сочетание, которого Натали не позволяла себе в реальности. Шоколад она не любила. Только кофе — обжигающе горький, с едва уловимой щепоткой сахара и несколькими капельками Baileys, чтобы смягчить его непримиримость. Сигареты претили — чужое послевкусие.

Она боготворила свою добротную, длинную трубку из благородного бриара, видя в ней не просто предмет, а врата в сокровенный мир. Её коллекция, казалось, вобрала в себя голоса столетий, шёпот забытых цивилизаций и эхо древних ритуалов. Длинные и короткие, изогнутые причудливой вязью и строгие в своей классической безупречности, украшенные серебром, слоновой костью, инкрустированные мерцающими самоцветами, — каждая трубка дышала собственной историей, манила в неведомые дали. Мундштуки, словно драгоценные скипетры, отполированные до зеркального блеска, таили тепло её губ и отпечаток неукротимой воли.

Выбор табака для Натали был не просто актом – священнодействием, таинственным ритуалом. Она подходила к этому с алхимической тщательностью, подбирая ингредиенты для эликсира, с благоговением жреца, готовящего подношение богам. Баночки и кисеты выстроились в строгом порядке на полке, словно пестрая армия, замершая в ожидании знака. Здесь и вирджинский табак, золотой и солнечный, словно сотканный из лучей полуденного зноя. И пряный ориентал, с его обжигающим калейдоскопом специй и экзотических фруктов, пробуждающий дремлющие воспоминания о дальних странствиях. И крепкий, дымный латакия, словно отголосок древнего костра, опалившего письмена ушедших эпох. И терпкий берли, с его землистыми нотами, погружающий в созерцание вечного.

Когда Натали выбирала табак, на её лице застывала печать сосредоточенности и глубокой задумчивости. Она брала щепотку, закрывала глаза, вдыхая аромат, словно пытаясь проникнуть в самую суть его, ощутить его душу. Затем медленно, с любовью и трепетом, набивала трубку, стремясь к идеальному балансу, той самой гармонии между плотностью и лёгкостью, что рождает истинное наслаждение. В этот миг её душа наполнялась тишиной и покоем, сознание очищалось от бренной суеты.

Курение трубки было для Натали не просто привычкой, а медитацией, способом диалога с собой и с миром, постижением его глубинных тайн. В причудливых клубах ароматного дыма она видела образы и символы, искала ответы на сокровенные вопросы, угадывала предзнаменования будущего. Она владела санскритом и тайными знаниями, её разум был бездонным колодцем мудрости. Магия была для неё не иллюзией, не фокусом, а инструментом преображения реальности, способом достижения гармонии и просветления.

И когда она сидела в глубоком кресле, окутанная дымкой табачного аромата, с трубкой в руке, она казалась воплощением древней богини, хранительницей забытых знаний, жрицей таинственного культа. В её глазах отражался свет далеких звёзд, а в душе царила безмятежность и мудрость тысячелетий.

Прежде чем погрузиться в медитативный ритуал, Натали готовила себе кофе. Из шкафчика извлекалась заветная банка с зёрнами арабики, собранными на высокогорных плантациях и обжаренными до угольной черноты. Зерна перемалывались вручную, высвобождая терпкий аромат, который плотным бархатом окутывал комнату. Старинная медная кофеварка, капризная и требовательная, в её руках творила чудеса, раскрывая всю полноту кофейного букета. Вода — кристально чистая, фильтрованная, нагретая до идеальной температуры. Наблюдая за медленным восхождением тёмной жидкости по колбе, она извлекала из холодильника бутылку Baileys, добавляя в горячий кофе лишь несколько капель, чтобы придать напитку шелковистую сливочную нежность.

Затем наступал черёд трубки. Аккуратно, почти благоговейно, она извлекала её из бархатного ложа футляра. Тёмный, полированный бриар приятно тяжелел в руке. Натали обожала его вес, его гладкую, словно отполированную веками поверхность, причудливый узор прожилок. Наконец, выбирался табак. Сегодня её выбор пал на вирджинию с едва уловимым оттенком чернослива. Открыв кисет, она жадно вдыхала его богатый, глубокий аромат. Медленно, скрупулезно, она набивала трубку, слой за слоем, стараясь не повредить нежные листья, и аккуратно утрамбовывая каждый из них специальным тампером. Это было действо, исполненное неторопливости и сакральности.

Наконец, всё было готово. Натали подносила зажжённую спичку к табаку, делала несколько коротких, жадных затяжек, пока он не начинал ровно тлеть. Первая затяжка — и тёплый, ароматный дым заполнял лёгкие, смывая тревоги и заботы, словно осенний дождь — пыль с опавших листьев. Она откидывалась на спинку кресла, любуясь танцующими тенями от уличных фонарей и медленно потягивая кофе с Baileys. Мир замирал, растворяясь в уютном свете, пряном аромате дыма и горьковато-сладком привкусе на языке. Она была дома.

Осенней поздней магии фантом,

Волшебный плен – души моей мотив.

Усталость дня, и тени за тобой,

А трубка бриара, так игрива,

Дымок из ней, танцуя, воспарит,

Плетя узоры, тайну вызывая.

И негой душу словно усыпит,

В блаженном забытьи мой ум скитается.

Арабики зерно, в огне кипя,

Воспламеняет чувства, страсти луч.

И в турке медной таинство творя,

Пьянящий аромат, как будто ключ.

Вода хрустальная, в кипении поёт,

Легенды гор, вершин далёких зов.

Baileys, как нежность, в кофе льёт,

Даря глоток небесных снов.

Табак Вирджиния, чернослива сласть,

Вдыхаю жадно – день сгорает в нём.

Набивка трубки - выверена власть,

Тампером сжала - путь мы свой найдём.

От спички пламя дымкой к луне взлетает,

Кофе, обжигающий с Baileys, грусть унимает.

В ритуале этом медленно тону,

Тревоги дня, как пепел, в ночь стряхну.

Она санскрит читает в тишине,

Гадает в мире тайн, сокрытом тьмой.

А он страдает, думая о ней,

Как покорить её, что столь возвышенна.

Он молод, на полжизни от неё,

Но видит в ней сиянье и тепло.

На всё готов с ней, это не вранье,

И даже на уступки, чтоб ей было хорошо.

Он смотрит в окна, где танцует тень,

Ища ответ, что сердце ей пленить.

Он хочет быть с ней каждый день,

Её улыбку видеть, рядом быть, любить.

Санскритские слова, как тайный код,

Меж ними пропасть, словно лёд.

Но вера в сердце не умрёт,

Любовь растопит этот долгий год.

Он растворяется в уступках без остатка,

Любовь его — бездонный омут зыбкий, где звёзды тонут.

Навеки скован клятвой, в плену у взгляда неземного,

Безумно, безрассудно очарован, навек пленён её красивым слогом.

Он пишет ей стихи, без витиеватых фраз,

Но трепетные строки рвутся из души.

О неземной красе, что льётся из очей,

И тайнах сердца, что молчанием хранит.

Он дарит ей цветы, впитавшие прохладу рос,

Их аромат пьянящий, словно дивный сон.

И шепчет комплименты, нежнее лепестков,

Под бледным ликом месяца, что в небе одинок.

И вот однажды ночью, когда луна полна,

Сребристым светом заливая спящий мир,

Он к ней подходит тихо, словно тень из сна,

И говорит: «Позволь, прошу, позволь мне мир

…Узреть в глазах твоих, где звёзды вечные живут,

Позволь коснуться рук, что бархата нежней.

Позволь мне прошептать, как тысячи поют,

Всё в сердце от любви к тебе, богине дней.»

Она безмолвна, взор отводит в тень,

Лишь пальцы робко трогают край шали.

В глазах — веков забытая ступень,

И тайн хранилище, чью глубь не жаль.

Но в тишине, под властью лунных чар,

Вдруг шёпот хрупкий ночь перечеркнёт:

«Ты зряч увидеть то, что скрыто в дар,

И сердце, как кристалл, в тебе поёт.»

И в этот миг спадает пелена,

Мир новый расцветает в ярких красках.

Любовь, что долго пряталась одна,

Соединяет два сердца в нежных ласках.

Берёт его ладонь в свою — как лёд,

Она изящна, властна и тонка.

В ней мудрость зрела, где река течёт,

Где время тянется, безумно глубока.

Сидят вдвоём под звёздным полотном,

И шёпот льётся, словно тихий омут.

Он больше не чужой, не просто гость потом,

А часть души её, её корней, безумства.

Санскритским эхом мантры вдаль летят,

Уносят грусть и горести с собой.

Осенний вечер в пламени горит,

Сжигая прошлое, рождая ночь судьбой.

Едва стрелка часов миновала полдесятого, как она погрузилась в свой вечерний ритуал. Ужин? Нет, душа молчала, не просила. Лишь кофе с Baileys, в тонкой фарфоровой чашке, да длинная трубка, подобная шаманскому мундштуку, приоткрывали врата в царство умиротворяющей тишины. Она умела растворяться в этом безмолвии, усмиряя безудержный поток мыслей, словно дрессировщик — дикого зверя.

Тишину разорвал дверной звонок, словно ледяное лезвие, вспоровшее густую, бархатную ткань ночи. Она даже не вздрогнула, не задалась вопросом — нутром ощущала неминуемое приближение того, кто стоял по ту сторону порога. Стас.

Молодой мужчина, едва перешагнувший порог тридцатилетия. Амбициозный ум отточен, как клинок, успех ослепителен, словно зарница в ночи, а в глазах пляшут озорные искорки неподдельного энтузиазма. Подтянутый, среднего роста, он источает уверенность дикого зверя, приготовившегося к прыжку, первобытную силу, от которой сбивается дыхание. И дело не только в юности — в нём клокочет тестостерон, заставляющий женщин оборачиваться, словно очарованных сирен, готовых безропотно следовать за своим капитаном хоть на край света. Голос Стаса — бархатный баритон, которым он владел с виртуозностью кукловода, меняя тембр, завораживая интонациями, сплетая из них сети. Он жил им, этим голосом, дышал им, как воздухом. Глаза… в бездонном омуте этих глаз тонули целые галактики женских надежд, разбиваясь о скалы несбывшихся мечтаний. Гений, творящий сложные программные миры для бухгалтерского учёта и не только. Романтик, увлечённый звёздами, мечтающий о мощном телескопе, чтобы часами исследовать мерцание далёких миров, разгадывать их тайны. Но в лихорадке мобильной эпохи на это оставалось преступно мало времени, и он любовался бриллиантовой россыпью звёзд из окна своей квартиры на девятом этаже, как узник, зачарованный видом вожделенной свободы.

Натали — женщина сорока семи лет, и назвать её просто красивой было бы неточно. В ней ощущалось нечто большее — пленительная загадка, флёр тайны, постичь которую дано не каждому. Копна волос цвета горького шоколада волной ниспадала на её плечи. Без чёлки они особенно шли ей, подчеркивая глубину зелёных глаз. Нос — маленький, прямой, точёный. Фарфоровая белизна кожи хранила неразгаданную тайну, будто одолжённую у магии или ниспосланную природой в дар. Невысокая ростом, она обладала магнетической притягательностью, ускользающей красотой, словно бросала вызов собственному отражению, испытывая его критическим взглядом. Ухаживала за собой, как и любая женщина, приближающаяся к полувековому рубежу. Но фарфоровая кожа будто не знала власти времени. Конечно, возраст оставлял едва заметные следы, однако она не скрывала его, несла свои годы с гордостью, словно заслуженную награду.

А ведь каких-то дюжина лет назад она ослепляла, словно готическая дива, сотканная из теней и полуночи. Каскад иссиня-чёрных волос волной ниспадал на плечи, а чёлка каждый раз являла собой новое чудо, словно сошедшее со страниц ретро-журнала. Губы алели багрянцем спелой вишни, обещая сладость запретного плода, а в глубине глаз мерцали озорные чертовщинки.

Её гардероб был одой ночи, гимном пленительной тайне. Платья струились вокруг фигуры, словно шёпот теней, окутывая мягким бархатом каждый изгиб. Чёрный — главный цвет её палитры, цвет элегантной загадки, цвет, в котором она чувствовала себя королевой ночи. Костюмы, скроенные по последней моде, облегали стан, словно вторая кожа, а асимметричные линии придавали образу дерзкую независимость. Никакой вычурности, лишь безупречность кроя и благородство ткани.

Чулки, тончайшие, словно паутина грёз, украшенные кружевами, словно морозными узорами, кокетливо выглядывали из-под подола, дразня воображение. Аксессуары из кожи — узкий ремень, акцентирующий точёную талию, перчатки из лайки, взлетающие до локтя, добавляли образу пикантности и привкус опасности. Она любила играть на контрастах, соединяя грубую кожу с нежным бархатом, будто отражая свой внутренний мир — мир страсти и хрупкости.

Женская обувь на её ногах была особым видом искусства: натуральная, непременно чёрного цвета и дорогая. Её гардероб, казалось, был одой вневременной элегантности, где каждая пара обуви, словно виртуозно сыгранная нота, вносила свой неповторимый вклад в симфонию стиля.

Весна: С первыми лучами тёплого солнца, когда природа пробуждается от зимней дремы, её ноги облекались в изящные кожаные лодочки. Классический силуэт, безупречная выделка, тонкий каблучок — они были воплощением женственности и лёгкости. Чёрный цвет, казалось, не утяжелял образ, а, наоборот, подчёркивал свежесть и новизну весеннего настроения. Иногда она выбирала туфли с деликатной перфорацией, позволяющей коже дышать, или же модели с небольшим вырезом, открывающим изящный изгиб стопы.

Лето: В знойные летние дни предпочтение отдавалось минимализму и комфорту. На смену лодочкам приходили сандалии из тончайшей кожи, с переплетёнием ремешков, словно паутина, обнимающих ногу. Или же это могли быть эспадрильи на джутовой платформе, удобные и стильные, идеально подходящие для долгих прогулок по городу или неспешных вечеров на террасе. Но даже среди летнего разнообразия, чёрный цвет оставался неизменным фаворитом, придавая образу строгость и утончённость.

Осень: С наступлением осени, когда листья окрашиваются в багряные и золотые оттенки, её обувь становилась более практичной и уютной. В гардеробе появлялись ботильоны на устойчивом каблуке, идеально подходящие для дождливой погоды. Или же это могли быть кожаные броги со стильной шнуровкой, добавляющие образу нотку мужественности и уверенности. Особое место занимали жокейские сапоги, высокие и элегантные, словно созданные для верховой езды по осеннему лесу. Чёрный цвет, как и прежде, доминировал, гармонично сочетаясь с осенней палитрой.

Зима: В зимние месяцы, когда землю укрывает снежное покрывало, на первый план выходили тепло и комфорт. На смену ботильонам приходили высокие зимние сапоги из толстой кожи с меховой подкладкой. Или же это могли быть утеплённые ботинки челси на толстой подошве, обеспечивающие надёжное сцепление с обледенелой дорогой. И даже в зимней обуви она находила способ подчеркнуть свой безупречный вкус: лаконичные силуэты, изысканная фурнитура, безупречное качество кожи. Чёрный цвет, как символ элегантности и практичности, оставался её верным спутником даже в самые холодные дни.

Каждая пара обуви была не просто предметом гардероба, а отражением её внутреннего мира, её настроения, её неповторимого стиля. Это был язык, который она умело использовала, чтобы говорить о себе без слов. И этот язык всегда был безупречен, элегантен и, конечно же, чёрного цвета.

Кружева, словно застывшие зимние узоры, обвивали воротники блузок из тончайшего шёлка, манжеты платьев, добавляя образу романтизма и толику декаданса. Она умела носить кружева так, что они не казались пылью веков, а подчёркивали её неповторимость и изысканный вкус. Каждая деталь одежды была продумана до мелочей, каждый элемент находился на своём месте, создавая гармоничный и незабываемый образ.

Блузки из полупрозрачного чёрного шифона, с высоким воротником-стойкой, расшитым чёрным бисером, намекали на бурю чувств, томящуюся под маской строгости. Она никогда не обнажала слишком много, но всегда давала понять, что за этой оболочкой скрывается нечто большее, нечто волнующее и непостижимое. Её образ был словно воплощение элегантного шика готики, смесь траура и соблазна, загадки и манящей таинственности.

Каждое мгновение жизни она пила жадно, до дна, опьяняясь собственной неотразимостью, терпким вкусом бытия, пьянящей людской суетой. Не жила — парила в вихре восхищённых взглядов, словно готическая бабочка в солнечном саду, сотканная из теней и лунного света. Мотылёк, вырвавшийся из объятий тьмы, летел навстречу обжигающему солнцу. «Здравствуй, радость моя», — произнёс он, когда она открыла дверь. «Привет», — сухо отозвалась женщина. «Пригласишь на чашку кофе?» — спросил он. «Вообще-то, не собиралась. Сам пришёл», — отрезала она. «Я просто выпью кофе, побуду рядом и посмотрю на тебя, моя огромная радость и… боль», — тихо произнёс Стас. Она усмехнулась, криво и горько. «Боль… Рано тебе ещё говорить про боль», — ответила Натали. «Проходи и не смей меня жалеть, слышишь? Никто и никогда не посмеет меня жалеть. Хочешь смотреть — смотри. Кофе сварю. Я же и есть кукла пустая, что с меня взять?» «Прекрати, Тусенька, милая моя», — вздохнул Стас. «Руки вымой, — бросила она через плечо, — меня знаешь, где искать… Смотрит в свой телескоп… и смотрит…» И, развернувшись, скрылась на кухне, оставляя его в коридоре. Натали исчезла в кухне, двигаясь с выверенной грацией, но в каждом движение сквозило напряжение, словно натянутая струна. Кофе она варила молча, облачённая в маску отстранённости, которую Стас уже изучил наизусть. Она словно отгораживалась от него невидимой стеной, позволяя наблюдать, но запрещая прикасаться. Аромат свежесваренного кофе заполнил просторную квартиру, смешиваясь с терпким запахом трубочного табака.