Бесплатный фрагмент - Предел текучести

Настоящее издание является художественным произведением. Все мертвецы вымышлены, их прототипы никогда не были живы, любые совпадения с реальными лицами и обстоятельствами случайны.

Книга содержит сцены физического и сексуализированного насилия, подробные описания смерти и телесных повреждений, изображения государственного произвола, а также эпизоды употребления алкоголя и суицидальных переживаний.

Автор рекомендует ознакомиться с этой информацией до начала чтения.

Глава 1. Двухсотая

Общество, не способное похоронить свое прошлое и разобраться со своими преступлениями, обречено жить среди оживших трупов — как буквальных, так и метафорических.

В. Винтер.

Грязно-лиловый рассвет с желтыми подтеками по краям огромным синяком взошел на востоке. Он неторопливо пополз по крышам еще спящих домов, заглядывая в темные окна, стыдливо прикрывшиеся выцветшим от стирок тюлем, скатился по покосившимся трубам промзоны, торчащих гнилыми зубами из зевающей пасти города, и вязко осел на дне дворов-колодцев. Колючий морозный ветер приветственно прокатился по металлическим ребрам пустой карусели, покрытой язвами ржавчины и намертво вмерзшей в лед, и легонько толкнул качель с сорванным сиденьем, невпопад лязгнув цепями.

Где-то вдалеке, за забором из профнастила, сипло закашлял дизелем снегоуборочный самосвал. Эхо его кашля разбилось о глухие стены гаражного кооператива и спугнуло стаю дремлющих ворон, тотчас же сорвавшихся с веток пульсирующий черной тучей и разразившихся отрывистым криком, похожим на удар костяной палочки по черепу: «Крра! Крра! Крра!»

Деревянный медведь, некогда украшавший детскую площадку, а теперь медленно исчезающий под грудой битых бутылок и мусора, проводил птиц единственным глазом-пуговкой — второй выжгли сигаретными окурками вандалы, отчего медвежья морда приобрела идиотско-злобное выражение. Бледный фиолетовый рассвет растекся по его уставшей фигуре, и тени придали его чертам еще больше неестественной живости. Утро вступило в свои права.

В этот момент в доме восемь дробь один у площади Рогожская Застава зазвонил телефон. Степан Степанович Каланча, уже проснувшийся и прибитый к влажной от пота постели ужасным похмельем, попытался задушить себя подушкой, чтобы оттянуть момент подъема, но назойливая трель «вертушки» все продолжала и продолжала вкручиваться ему в голову с упрямством сверла по металлу. Степан Степанович выругался и поднял трубку.

— Дежурный по отделению, сержант Мякишев, — взволнованно отрапортовали из аппарата. — Вставайте, Степан Степаныч. Вызов.

— Опять бомжи потравились? — прохрипел Каланча.

— Не-а. Девушка. За домом культуры. Дядя Витя с бригадой нашли.

Повисла пауза. Каланча подкурил сигарету. Затянулся.

— И че?

— Так… труп же. Сообщают — «возможно, криминал».

Каланча раздраженно выдохнул дым через нос.

— Заебали вы меня. Скоро буду.

Труп девушки лежал в сугробе за домом культуры «Металлург». Четыре таджика в замызганных зеленых бушлатах во главе с тучным краснощеким бригадиром дядей Витей шатались вокруг, чесали щетинистые подбородки, смолили и басовито переговаривались, то комментируя сине-багровое лицо девушки, то планируя поскорее «залить за воротник» остатки вчерашней «Столичной» «не пьянства ради, а сугреву для».

Степан Степанович прибыл на место через час. Страдающий головной болью такой силы, словно его виски зажали станочными тисками, и пытающийся устоять на ногах в плывущем перед глазами мире, и оттого разозленный, как бешеная овчарка, он заработал локтями, протискиваясь между рослыми дворниками.

— Расступитесь, граждане, не толпитесь! — гаркнул он, едва успев подавить рвотный позыв.

Хоть Каланча и был на голову ниже всех присутствующих, а изо рта его пахло, как из перегоночного аппарата, толпа все же отступила под авторитетом погон. Степан Степанович подошел к трупу. Чтобы разглядеть лицо, ему пришлось присесть на корточки, и это унизительное движение, будто он кланяется покойнице, вызвало у него новую волну тошноты. По-кроличьи красноватые глазки милиционера забегали, осматривая тело.

Девушка. Молодая. Обнятая со всех сторон серовато-белым снегом, она уставила застывший взгляд в сизое, безучастное небо. Тело еще не пахло разложением, а лишь слегка отдавало сладковатым духом промерзшего за ночь мяса.

— Ну, красавица, — хрипло пробормотал Каланча, — и кто тебя так уделал? Мороз? Мужик?

В этот момент он почувствовал резкий запах гнили, выбивший из легких дыхание точным ударом под дых. Степан Степанович инстинктивно зажал ладонью нос и рот, но это не помогло. Запах шел не от трупа, а как будто от него самого, из его собственных пропитых внутренностей. Каланча закашлялся, отплевываясь.

— Товарищ старший лейтенант, какие дальнейшие действия? — раздался голос над его головой. Погончик-новобранец Петров, вчерашний подросток, еще по-юношески неловкий, худощавый и долговязый, топтался рядом с лицом потерявшего кобылицу жеребенка. Каланче, чтобы посмотреть на него, пришлось закидывать голову, и мир тотчас же охотно завертелся каруселью сложного вращения «Грибок-32».

— А какие действия тут еще можно сделать? Вызывай неотлож… Тьфу, блядь. Труповозку, естественно.

Петров засуетился, достал рацию. Каланча тем временем наклонился ближе, стараясь не дышать. На шее девушки он заметил след от удушения и несколько странных колотых ран поверх, сделанных через равные промежутки тонким острым предметом. Достаточно маленькие, чтобы не заметить их сразу на синюшной полосе.

И тут тело дернулось. Рука с хрустом вывернулась в суставе и мазнула по снегу, а серые глаза с заиндевевшими ресницами, медленно, со скрипом, повернулись и уставились на Каланчу.

— Блядь! — охнул побледневший Степан Степанович и грузно осел на зад.

— Товарищ старш… — озабоченно начал Петров, но Каланча перебил его.

— Ничего, ничего. Поскользнулся просто, — проблеял он и, поднимаясь, подумал: «И допился, блядь, до разноцветных мультиков.»

Но сам он в свою мысль не поверил, потому что покойница все еще глядела прямо на него. На лбу и шее Каланчи выступила горячая липкая испарина. Степан Степанович крепко зажмурился и распахнул глаза снова, в надежде избавиться от наваждения, но вместо этого он увидел Ее. Рядом с телом, в морозном мареве, стоял полупрозрачный силуэт. Та же девушка, что лежала мертвой на снегу. И она так же смотрела на него, как и ее тело. Губы девушки шевельнулись.

«Помоги», — прошелестело у него в мозгу. Каланча отпрянул, с силой тряхнув головой.

— Ты че копаешься? — рявкнул он Петрову. — Срочно эту… Блядь… Машину для «двухсотых»!

Напуганный и удивленный Петров снова потянулся к рации, а Каланча схватился за голову и понесся прочь, загребая ботинками снег.

Глава 2. Рыбка

Сознание вернулось к Ольге резкой вспышкой, как будто кто-то пощечиной наотмашь выбил ее из глубокого обморока. И сначала не было ни мыслей, ни ощущений, только ослепляющая белизна люминесцентных ламп. А потом пришло понимание, что у нее нет тела. Она не чувствовала ни рук, ни ног, не могла пошевелиться. Она просто была, парила, как частичка пыли в луче света. И это было таким противоестественным, что вызвало волну паники и вопль. Но вопль не имел голоса.

И тогда ее «взгляд» упал вниз. Прямо под ней, на холодном металлическом столе, лежало ее обнаженное тело. Узнать его было страшно легко. Неидеальное, покрытое мелкими полосками белесых растяжек на животе и бедрах, распластавшаяся грудь с большими бледно-розовыми ореолами сосков, россыпь коричневых родинок на руке. Лицо было странного цвета, сиренево-воскового, с глубокой, почти черной синевой, залегшей у губ и носа. Тело выглядело как кукла, Ольгина копия, но это точно было оно. Оно — не она. Потому что она была здесь, наверху.

Их было двое.

Мир вокруг обрел четкость. Ослепительное пространство оказалось просторной комнатой. Белые кафельные стены были в мелких брызгах чего-то бурого, затертого, но все равно оставившего следы и разводы. В углу расположились металлические стеллажи с прозрачными дверцами. На полках стеллажей виднелись стеклянные емкости, и странные объекты в них — багряно-серые, плавающие в мутной жидкости. Ольга смотрела на них, не понимая, что это, пока ее сознание не сложило картинку: почки, печень, разрезанное пополам сердце. Органы. Чьи-то органы в банках, расфасованные как консервы.

Тишину нарушало только мерное, монотонное гудение. Оно исходило от ряда массивных металлических коробов с блестящими ручками. Она поняла — это морозильные камеры. В них наверняка лежали другие «они» — такие же, как ее тело.

Ее внимание привлек другой стол. На нем лежали инструменты: блестящие стальные пилки с мелкими зубьями, странные ключи, огромные ножницы, похожие на кусачки для проволоки. Все это лежало на клеенке, аккуратно разложенное, как на рабочем месте фабричного работяги.

И только тут до нее дошла вся простота и чудовищность ее положения — это чертов морг, и ее тело готовят к вскрытию. Воспоминания обрывками кассетной пленки замелькали в сознании: длинный рабочий день, путь домой, группа школьников, попросившая подсказать время, боль в затылке и… Темнота. А следующее — странный милиционер, таращащийся на нее сверху вниз так, словно он увидел призрак. Когда все это было? Понятие времени размылось.

В этот момент дверь с глухим стуком открылась и в секционный зал шагнул высокий грушеподобный санитар. Медленной походкой хозяина территории он подошел к столу с телом, плотоядно ухмыльнулся и шумно сглотнул, словно перед ним лежал не труп, а богато накрытый новогодний стол.

Санитар Валера был не просто уродом. Он был уродом с философией. Его жизненное кредо заключалось в том, что мертвые не пожалуются. А раз не пожалуются, значит, с ними можно делать что угодно. Поэтому, не церемонясь, Валера протянул огромную лапищу с толстыми квадратными пальцами и стиснул Ольгину грудь.

— Эх, краля, — сытым котом промурлыкал он, продолжая сжимать плоть. — Живая бы такая пошла — и разговаривать бы не стал. А тут… А что у нас тууут…

Санитар неторопливо, словно нарочно оттягивая момент, повел ладонью вниз по мертвому телу.

«Нет!» — мысленно закричала Ольга. Всем бесплотным существом она ощутила отвращение и злость, но тело на столе оставалось недвижимым, не замечающим ее метаний.

Валера тоже ничего не замечал. Прикусив губу, он со стоном провел рукой по кудрявому треугольнику внизу живота покойницы и скользнул пальцами между складок. Потные дрожащие пальцы второй руки потянулись к резинке спортивных штанов.

— Рыбка моя… — выдохнул он, оттягивая трикотаж. — Люблю рыбку… Я сейчас, сейчас.

«Нет, нет, нет! — беззвучно завизжала Ольга. — Это уже переходит все границы! Ты что, хочешь, чтобы это чудовище тебя оприходовало? Шевелись, кусок мяса, я знаю, что ты можешь! Шевелись!»

Она сконцентрировалась, как никогда в жизни, в попытке пробудить погибшее тело. Девушка попыталась вспомнить, каково это — когда к тебе прикасаются без спроса, и пропустила через всю себя унижение, гнев и ярость, вкладывая в свой труп не команду, а чистую, нефильтрованную эмоцию.

И тело откликнулось.

Стеклянные глаза внезапно обрели ясность и покосились на санитара. Ведомая не сознанием, но древним рептильным рефлексом защиты, рука тела топорно, но невероятно сильно вскинулась вверх. Валера ахнул, но не успел отскочить — ноги его запутались в спущенных до щиколоток штанах. Мертвые пальцы вцепились в его горло стальной хваткой резко разжавшейся пружины, с силой, на которую было не способно живое тело.

— Отпусссти, сссука… — просипел Валера, брыкаясь и царапая руку трупа. Но ногти проскальзывали по холодной коже, не оставляя следов.

Тело Ольги легко подняло Валеру в воздух, словно тот ничего не весил. Он больше не брыкался. Глаза санитара выкатились из орбит, и алая паутина лопнувших сосудов поползла по белкам, затягивая их мутной пеленой. Одутловатое лицо пошло красными пятнами, язык вывалился, а волосатые ноги, разлинованные варикозом, судорожно задергались. На пол потекла темно-янтарная зловонная жидкость.

Раздался тихий хруст. Хватка мертвой руки ослабла, и бездыханный санитар с глухим стуком рухнул на терракотовый кафель. Тело Ольги сползло со стола и тоже шмякнулось на пол.

«Ты что такое делаешь? Надо убираться отсюда!» — взвилась Ольга.

Но тело не спешило убираться. Оно встало на четвереньки, подползло к Валере и уткнулось лицом в его шею. Мертвые ноздри втянули воздух, уловив запах пота, страха и внезапно опорожненного кишечника. Затем покойница хищно оскалилась, и сознание Ольги вновь погрузилось во тьму.

Глава 3. Могильный гарнизон

Двери Степан Степанович не запирал принципиально. Не потому, что ничего не боялся, а потому что надеялся, что когда-то кто-нибудь войдет к нему квартиру с обрезом и прикончит его, Каланчу, к едрене фене. Причин для такого жизненного поворота за время работы в органах накопилось великое множество, и если ему суждено произойти в обозримом будущем, то Степан Степанович твердо уверен — это будет закономерно и вообще, поделом.

А в последние двое суток желание помереть стало еще острее. От дела Каланчу отстранили, потому как поганец-новобранец все-таки вызвал следаков и криминалистов сразу после санитарного автомобиля, напуганный поведением начальника и его побегом. Более того, молодой чертяка даже дал показания, из которых следовало, что Степан Степанович, дескать, приехал на место происшествия в неадекватном состоянии, и потому мог умышленно нарушить порядок действий, чтобы поскорее открепиться от вызова. Самое ироничное, что он попал в точку.

— Далеко пойдет, сволочь, — буркнул себе под нос Каланча и икнул.

На кухонном столе Степан Степановича, застеленном выцветшей клеенкой, продырявленной то тут, то там ожогами сигарет, выстроилась шеренга пустых поллитровых бутылок пива «Останкинское». Рядом валялась консервная банка из-под кильки в томате, выскобленная до блеска, обглоданная до белой кости куриная ножка и ржаная хлебная корка, засохшая и изогнувшаяся в форме жуткого звериного когтя.

Степан Степанович нагнулся, извлек из-под стола новую бутылку, откупорил ее, запыхтев от натуги, и глубоко задумался. Хреново было даже не само отстранение, ведь до пенсии Каланче оставалось всего ничего, и даже если по итогам служебного расследования его обвинят в халатности и уволят — это уже ни на что в его жизни глобально не повлияет. Но вот незадача: тело загадочным образом исчезло прямо из морга, «препараты» понадкусывали, разбив все банки и расплескав формалин, а одного медработника кто-то жестоко растерзал. «Кровищи целое море, вы представляете? Кадык — в кашу. Башка расколота, как арбуз, а мозгов внутри нету. Девки-то как это увидали, так без чувств и попадали…» — вспомнил рассказ Мякишева Степан Степанович и поморщился, как от зубной боли. Это обстоятельство меняло абсолютно все. Неровен час, хитрые мудаки из следственного свяжут одно с другим и поедет он, Степан Степанович, прочь из Москвы, в Сибирь — лес валить и баланду хлебать, причем стопроцентно без зубов, потому что — мусор. И еще то странное видение…

Какое-то мутное и неопределенное ощущение перекатывалось в захмелевшем уме Каланчи, словно он забыл что-то очень важное, и абсолютно точно это «важное» было связано с телом девушки, найденным возле «Металлурга». Но то ли от растекающегося ватным теплом по телу опьянения, то ли от еще не прошедшего нервного срыва, Степан Степанович никак не мог это ощущение ухватить. Мысли в его голове прыгали и слипались друг с другом комковатой манной кашей, и рассчитать их на «первый-второй» не выходило.

Оставив попытки вспомнить забытое, Каланча включил телевизор и рассеяно уставил в него уставшее морщинистое лицо. Мягкий свет, льющийся с пузатого экрана «шилялиса» немного успокоил Каланчу.

По ЦТ-1 шло что-то похожее на «Программу «А». Сначала по сцене бодро скакала Пономарева со своей русско-цыганской подтанцовкой. После Макаревич объявил выступление «Товарищей». Такого коллектива Каланча не знал, но с первого взгляда парни ему жутко не понравились -высокие, длинноволосые, в обтягивающих штанах и чрезмерно прыгучие. Музыка у них была такая же — резкая и нервная, словно кто-то долбит гитарное соло по оголенным нервам. Стало неуютно.

Неожиданно картинка на телеэкране пошла рябью и потемнела. Степан Степанович чертыхнулся и потянулся к телевизору, чтобы поправить положение антенны, но рука замерла, не дотянувшись до ее «рогов». Через помехи на него в упор глядела безумным взглядом Жанна Агузарова. Камера захватила ее крупным планом, но с «ящика» глядела не юная девушка со смешной блондинистой стрижкой, а страшная, постаревшая на полвека зловещая кукла, с лицом, похожим на посмертную маску. Маска открывала рот, и до слуха Каланчи доносился знакомый звонкий голос, но изображение никак не стыковалось с ним. Чем веселее она пела, тем жутче искажалось ее лицо, становясь совсем искусственным. С каждой пропетой строчкой на нем появлялось все больше трещин, как на пересушенном гипсе. К припеву половина ее лица совсем осыпалась, открыв за слоем грима голый череп с пустой глазницей. Камера уехала на общий план.

— Она че, ваще погнала, — нахмурился Каланча. — Как это только в эфир пропускают.

Об эпатажности певицы ходили разные слухи, но даже для нее это был перебор. В том, что увиденное — лишь ее новый сумасшедший образ, Степан Степанович не сомневался. До тех пор, пока на экране не показали зрительный зал.

От партера до галерки во всех креслах сидели разлагающиеся трупы в нарядных одеждах. Агузарова допела песню про красоту и доброту, и зрители повскакивали с мест, нестройно аплодируя разлагающимися кистями, роняя вокруг отлетающие кусочки плоти. Тем временем диктор за кадром провозгласил: «А сейчас для вас, дорогие товарищи живые и мертвые, выступает Ансамбль песни и пляски Могильного гарнизона!»

Каланча вскочил с табурета, не в силах отвести взгляд от экрана. На сцену с двух сторон закулисья начали выходить солдаты. По деревянным театральным подмосткам грохочуще и тревожно забили в набат сорок пар сапог, подбитых казенными гвоздями. От марша с солдатских подошв во все стороны полетели комья чернозема, но пустые провалы глаз на серых иссушенных лицах не замечали этого, лишь слепо таращились в камеру, продолжая идти. Истлевшие мундиры с оборванными аксельбантами свободно болтались на провалившихся до костей плечах. По кухне тонко разлился грибной запах влажной земли.

— Ебись-провались! — хрипло завопил Степан Степанович, и выдернул телевизор из розетки.

«Шилялис» недовольно моргнул и потух, и в хрущевке стало так тихо, что Каланча услышал свое собственное сердце, бешено колотящее по ребрам изнутри. В этот момент в прихожей протяжно скрипнула петлями входная дверь.

Глава 4. Белочка

Петли скрипнули снова, на этот раз с нудным, утробным звуком, словно кто-то неторопливо, почти по-хозяйски, распахнул дверь шире. Степан Степанович замер, а сердце его, напротив, вскочило, как ошпаренное, и с новой силой забило рваный ритм уже где-то в горле, угрожая вот-вот вытолкнуть наружу кильку и пиво. Кухня покачнулась, в солнечном сплетении закололо, и Каланча схватился за грудину, ощутив недостаток воздуха в легких, и захлопал обветренными губами, как выброшенная на берег рыба, силясь сделать глубокий вдох.

Из темноты прихожей потянуло колючим холодом, запущенным из подъезда. Морозец скользнул по ногам Степан Степановича, потянулся вверх, обдул его раскрасневшееся лицо, и Каланча с облегчением вдохнул. А спустя еще мгновение он услышал шаркающие шаги. Не осторожные и крадущиеся, как если бы в квартиру проник злоумышленник, а тяжелые и влажные, будто по линолеуму волокли мокрый мешок с песком. Каланча медленно поднял голову.

В проеме кухни стояла девушка с «Металлурга». Абсолютно голая, заиндевевшая и землисто-серая, она стояла на покачивающихся ногах, глядя прямо на Каланчу пустыми и мутными глазами. По полу за ней тянулся сырой след из растаявшего в тепле снега. Нос и рот Степан Степановича мгновенно забились таким резким запахом гнили, что Каланчу сразу же стошнило на пол. Стало легче.

— Тыыы… — хрипло выдавил Каланча, отползая к плите и нащупывая взглядом хоть что-то, что могло бы сойти за оружие. Пустая бутылка? Консервная банка? Сковорода? — Ты как… здесь?

Губы покойницы не шевельнулись. Ее голос, как и в прошлый раз, прозвучал прямо у него в голове: «Помоги мне!»

— Нет-нет-нет! — взвыл Каланча, зажимая уши ладонями. Это оказалось бесполезно — слова ввинчивались прямо в его мозг. — Это не реально! Я просто ебнулся! Допился, «белочка»… Сейчас в «ноль три» и никаких… И все… Телефон!

Каланча попытался было дернуться в сторону коридора, но девушка сделала шаг вперед. Задубевшее тело двигалось неестественно, с легким, но оттого еще более жутким скрипом в суставах, и сочным хрустом трескающейся ледяной корочки на коже. Голова ее закачалась как у «собачки» на «торпеде», а рука, покрытая трупными пятнами, неловко вскинулась в предупреждающем жесте.

«Успокойся!» — приказал голос Ольги.

Ее тело подошло к Каланче вплотную, так близко, что у него заслезились от вони глаза. Мертвая рука коснулась его скулы, заросшей седой щетиной, провела по ней, а после размахнулась и отвесила звонкую пощечину. Голова Степана Степановича мотнулась в сторону, а в глазах его на мгновение потемнело.

«Чувствуешь, значит все реально, — жестко бросила Ольга. — А теперь кончай истерику. Мне нужна твоя помощь.»

Взбодрившийся от удара Каланча взглянул на покойницу осознанно, словно видел ее впервые. Щека горела, и эта боль окончательно вышибла из него опьянение. Степан Степанович удивленно провел ладонью по лицу.

— Помочь… — откашлялся он, и его голос зазвучал прокурено и устало. — Да я сам себе помочь не могу. И как ты вообще меня нашла?

Покойница резко крутанулась вокруг себя, глупо качнув повисшими вдоль тела руками, словно управляемая невидимым кукловодом марионетка, подковыляла к стулу, похожему на школьный, и шлепнулась на вздутую гнутоклееную фанеру голым задом. Голос Ольги тем временем вторгся в разум Каланчи.

«Как мы нашли тебя — не знаю. Мы… Раздвоились как бы, понимаешь? Я, как сознание, не постоянно присутствую, и не все вижу. А она, как тело, сознания не имеет вовсе. Сколько оно в таком виде шароебилось по морозу и скольких несчастных прихлопнуло — мне тоже неизвестно. Очнулась я уже тут — перед твоими дверьми. Спросила бы я у нее, как она твой след вынюхала, да боюсь, не ответит. Могу лишь предположить, что без моего присутствия тело движется на каких-то инстинктах, потому как из морга оно само утопало, без моего сопровождения…»

— Так это ты, сучка, санитара уработала? — Каланча перебил звучащий внутри него самого женский голос. Тот раздраженно цокнул.

«Эта тварь жирная меня выебать хотела. Так что так ему, козлу, и надо!»

Эта информация совершенно не впечатлила Степана Степановича, словно он каждый день слышал о том, как советские граждане насилуют мертвецов или, по крайней мере, планируют это сделать, поэтому он просто скрестил руки на груди и раздраженно выругался.

— Ну допустим, — сварливо согласился он. — А мозги-то зачем ему было высасывать и до кучи органы с банок подъедать?

«Не по адресу вопрос. Мне-то откуда знать, зачем она это сделала?» — огрызнулась Ольга.

Но Каланча уже и сам все понял: тело девчонки превратилось в так называемого «мертвохода», если по-нашему, или «зомби» — на америкосовский манер, и ему надо что-то есть, а голос, что он слышит в башке — это ее душа или, по-другому, приведение, которому на питание в целом наплевать. Страшилки и сказки Степан Степанович не любил, и религию совсем не уважал, но читать по жизни приходилось много разного, в том числе и подобные вещи, поэтому и ярлыки для непонятных ему явлений нашлись быстро. Объяснение происходящему было зыбким и абсурдным, почти дебильным, но даже такое лучше, чем никакого вообще, поэтому Каланча удовлетворенно кивнул сам себе. Как так вышло, почему он вообще способен слышать голос мертвячки и что делать дальше, Степан Степанычу еще предстояло выяснить, но теперь, обретя условную почву под ногами, он, по крайней мере, больше не ощущал страха. Все случившееся добавило привычной картине мира новых измерений, каких-то пугающих пластов, но серьезно ничего не меняло: все тот же он, все те же трупы, все те же загадки.

— И чем я тебе… вам помогу? — спросил он и потянулся к пачке «Беломора». Желтые крошки табака сразу же прилипли к вспотевшим пальцам.

«Ты найдешь того, кто меня убил,» — произнесла Ольга.

Каланча чиркнул спичкой о коробок и подкурил сигарету. Запахло серой и дымом, немного перебивая гниль.

— Некисло ты придумала, — процедил он. — Почему я?

Голос Ольги тяжело вздохнул. «Потому что ты единственный можешь меня слышать, — терпеливо пояснила она. — Я не имею ни малейшего понятия, почему эта способность досталась именно тебе. И почему мое тело с тобой связано — тоже не понимаю. Но одно я точно могу сказать: если ты не поможешь мне — я никуда не уйду. Я чувствую, что застряла здесь, и чем скорее ты разберешься во всем, тем скорее я от тебя отстану.»

— Или я тебя добью прямо сейчас, и ты отстанешь от меня еще быстрее, — задумчиво протянул Каланча, и сигарета в его руке дрогнула. — Как тебе такой расклад, а?

Глава 5. Серп и Молот

Покойница не проявила эмоций, только судорожно мотнула головой, словно от удара током. А в Ольгином голосе засквозила злая насмешка: «Неужели ты думаешь, что ты сумеешь справиться с ней? Тот здоровый гад не сдюжил, тебе-то до него куда?»

Сигарета в руке Каланчи подрагивала от сдерживаемого напряжения, и сизый дым выходил из нее рваными зигзагами. Скула, куда пришелся удар, противно ныла. Мысль о том, чтобы «добить» эту тварь, была, конечно, закономерной, но абсолютно пустой, ведь Каланча знал, во что превратился санитар, а проспиртованная тушка Степан Степановича против этой ожившей мясорубки имела такие же шансы, как полевая мышь против асфальтового катка. Будь у него пистолет, разговор бы складывался совсем иначе, но, даже застрели он эту мертвячину, какова вероятность, что пуля помогла бы упокоить ее насовсем? И куда бы он дел тело? Ее нахождение в его квартире было опасно само по себе, а уж если она подохнет окончательно прямо здесь… Каланча досадливо зарычал.

Тело на стуле не отреагировало. Оно сидело, бессмысленно вперившись в стену, и по его лицу медленно ползли тающие капли грязной воды. Каланча затянулся, пустил струйку дыма в сторону покойницы. Та даже не моргнула.

— Ясно. И меня ты… она тоже не убьет, так? — процедил Степан Степанович, сверля взглядом серо-багровое лицо трупа.

«Она не тронет тебя, пока я здесь. Но я не всегда могу контролировать… ее порывы. Кажется, ей нужна… еда, чтобы оставаться послушной. В морге я чуть не сошла с ума, пытаясь остановить ее. А когда снова пришла в себя…» — голос Ольги дрогнул, выдав усталость. «Я чувствовала вкус его мозгов. Ты понимаешь? Это… отвратительно».

Степан Степанович молча докурил «Беломор», раздавил окурок о подоконник и швырнул его в пепельницу-консервную банку. Он мельком глянул на свое отражение в мутном оконном стекле: помятое лицо алкоголика, глаза-щелочки, седая щетина. Герой-спаситель, похожий на труп даже больше, чем девчонка перед ним.

— Ладно, — хрипло выдохнул он. — Допустим. С чего, по-твоему, мне начать? Милиция уже списала меня в утиль, я отстранен от дела. Ты — здесь, и не исключено, что теперь следствие сочтет, будто это я труп из морга спер и санитара убил, с этих дебилов станется.

«Но ты же был ментом. Ты знаешь, как это делается. Начни с того, кем я была. Где я работала».

— Хм… — Каланча снова потянулся к пачке сигарет, но передумал. — Да, верно. Итак, вы… ты обязана говорить правду, за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний наступает уголовная ответственность согласно статье 182 УК РСФ… Черт возьми, какой бред. Просто представься и расскажи мне все, что тебе известно до момента смерти… и после нее.

В его голове наступила короткая пауза, будто призрак листал невидимое досье.

«Меня зовут Ольга Сергеевна Миронова. Родилась седьмого ноября тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, умерла… я не помню день. Работала лаборанткой в химлаборатории на „Серпке“. Жила одна в общежитии на улице Строителей, дом 25, комната 418…»

Каланча мысленно отметил: металлургический завод «Серп и Молот» — предприятие режимное, с серьезным отделом кадров и своим, «заводским», отделом милиции. Копнуть туда без статуса будет непросто. Общежитие… значит, соседи, коллеги, потенциальные ухажеры. Старая, как мир, история: молодая женщина, одинокая жизнь, криминал на бытовой почве. Но тогда при чем здесь странные колотые раны на шее?

— Что ж, Ольга Сергеевна, — пробурчал он и почесал затылок. — Первым делом — отмыться и переспать. Потом… разберемся. Даю слово.

Он направился в сторону ванной, стараясь не смотреть на мертвеца за столом. Но на полпути остановился.

— А это… оно… — он кивнул в сторону Ольгиного тела, — со мной будет шляться?

«Нет. Ей нужно… питаться. И отдыхать. Холод замедляет распад.»

Пузатый холодильник «Бюрюса» протестующе загудел за спиной Каланчи. Степан Степанович истерично усмехнулся, а Ольга продолжила: «Я постараюсь увести ее куда-нибудь в подвал, пока ты будешь заниматься делом. Но мы будем рядом. Она… наверное, почувствует, если ты попытаешься сбежать».

Последние слова прозвучали почти отчаянно, а не угрожающе. Каланча мотнул головой и, шатаясь, заковылял в коридор. Мысль о том, что по подвалам его дома теперь будет бродить людоед-зомби, показалась ему на удивление логичным завершением этого ада.

Он зашел в ванную, включил свет. Лампочка мигнула и загорелась, озарив зеленоватую плитку и рыжую от ржавчины раковину. Степан Степанович вгляделся в замыленное зеркало. Из его глубины на Каланчу смотрел не он, а изможденный напуганный старик, доживающий свои последние дни. И где-то за спиной этого отражения, в темноте коридора, застыл невидимый, но ощутимый холод, и тишина квартиры была теперь не пустой, а наполненной чужеродным пристальным вниманием.

Каланча открыл кран, и вода с визгом хлынула в раковину, заволакивая крохотную комнатку клубами горячего пара. Дело начиналось.

Глава 6. Рыжий

Наутро похмелье, конечно, никуда не делось — мир все так же расцветисто плыл, как бензин по луже, но теперь, впервые за много лет, у Каланчи появилась цель. Пусть дикая, пусть ведущая прямиком в психушку или, того хуже, в тюрьму, но она была. А с ней родилось и подобие плана.

Первым делом — очевидцы, те, кто нашел тело. Найти бригаду дяди Вити было делом получаса. В двух километрах от площади Рогожская Застава, в промзоне между гаражами притулилась их бытовка — кирпично-металлическая коробка с ржавой дверью, со всех сторон утопающая в грязно-серых сугробах.

В бытовке пахло махоркой, перегаром, жареным салом и потом. Степан Степанович ввалился внутрь, затянув с собой немного морозной свежести, но ей было не по силам разогнать плотный дух внутренностей бытовки. Двое таджиков, похожие на замерзших воробьев, сидели на деревянных ящиках, еще двое спали на нарах, закутавшись в ватные одеяла. У стола на табурете восседал сам дядя Витя и наливал из стеклянной бутылки без этикетки что-то мутное в алюминиевую кружку.

— Ба, Степан Степаныч! — нараспев протянул он, увидев Каланчу, и его румяное лицо расплылось в поддатой, но радушной ухмылке. — А мы уж думали, тебя по этапу… того… Всякое, знаешь, болтали. Ну, пришел на своих двоих, да в пальте, значит, еще на воле! Присаживайся, гость будешь!

— Не буду, — буркнул Каланча, с наслаждением вдыхая знакомую вонь. После ледяного кошмара в собственной квартире она казалась ему поразительно живой и оттого почти приятной. — По делу.

— Ага, — дядя Витя многозначительно подмигнул. — Дело у тебя одно — «Останкинское». Не зарься, Вахтанга, подвинься, начальству место дай!

Каланча махнул на таджика рукой и остался стоять.

— Сиди. Про ту девочку, у «Металлурга». Хочу кое-что уточнить.

В бытовке наступила тишина, нарушаемая лишь храпом спящих. Таджики переглянулись.

— Ну, нашли и нашли, — недовольно сморщился дядя Витя. — Чего уточнять-то? Она лежала, мы милицию вызвали, как положено. Все по уставу.

— По уставу, — усмехнулся Каланча. — А перед этим, небось, карманы проверили по уставу?

Дядя Витя сделал вид, что не слышит, надулся и громко глотнул из кружки.

— Слушай, Вить, — Каланча наклонился к нему. — Ты меня знаешь. Я сейчас, по большому счету, три хуя в «банане», а не мент. Мне эти показания твои в протокол срисовывать не надо. Но для себя, чисто по-человечески, нужно. Ты ее первым увидел?

Дядя Витя, тяжело вздохнув, отставил пойло.

— Ну я. Мы с Санько, — он кивнул на одного из спящих, — снег с крыши дома культуры скидывали. А она там, в сугробе, как есть. Я сначала — бомжиха, с перепою. Ан нет, личико видать. Девка молоденькая. Хорошенькая, жалко. Карманы не трогали, мы шакалы что ль по-твоему?

— И больше никого вокруг? Ни машин, ни прохожих, ни ребятни на худой конец?

— Ребятни-то… — дядя Витя задумался, почесал щетинистую щеку. — А ведь были пацаны. Не в тот момент, а минут за десять, может. Бегут, орут, ржут, как кони. Я им: «Вы, шпана, че тут расшумелись?» А они — еще пуще. Один, гад, еще и кукиш мне показал. Я им вдогонку: «Я вас, сук, отловлю!» — а они уже за угол. И так странно — рань же еще совсем, едва рассвело, а они носятся.

Каланча медленно выдохнул. Первая зацепка. Пока не ясность, а так, болотная муть, но уже что-то.

— И как они, эти пацаны? Запомнил кого?

— Да кто их разберет, в куртках, шапках… Один, вроде, рыжий был, который мне — фигу. А так… — дядя Витя развел руками. — Обычные пацаны. Школьники, небось.

Из нарах приподнялся один из «воробьев», самый тощий, и сказал что-то быстро и визгливо на своем языке. Дядя Витя поморщился.

— А, точно. Санько говорит, у того, который рыжий, на рукаве шеврон был. Такой, с молотом. Заводской.

Каланчу словно шарахнуло «двести двадцать». Заводской, с молотом. Точно «Серпок». Он кивнул, сунул руку в карман, достал помятую пачку «Беломора», бросил ее на стол.

— На, согревайтесь. Спасибо, Витя.

— Да не за что, Степан Степаныч, — просиял бригадир. — Заходи, если что. Всегда рады.

Следующей точкой была мусорка близ «Металлурга». Там, в большущей бетонной трубе, прикрытой рваным брезентом, обитал его старый знакомый — бомж по кличке Профессор.

Каланча побрел вниз по улице, с трудом удерживая равновесие на обледенелой дороге. Воздух возле помойных баков был густой, влажный и пах гнилыми овощами. Степан Степанович затаил дыхание и отдернул брезент.

— Профессор! Ты тут, старый хрыч?

В глубине трубы, на груде скомканных тряпок, полулежал дед с лицом, напоминающим высохшую грушу. Он чистил картофелину маленьким ржавым ножом.

— Степаныч, — проскрипел он без особого удивления. — Занесла нелегкая. Али опять пузырь припрятал в моих апартаментах?

— Не до пузырей, — Каланча присел на корточки, и колени тут же жалобно затрещали. — Вопрос к тебе, как к местной газете. Пацаны тут шляются на районе, трое. Одного рыжего видел? С шевроном завода.

Профессор перестал чистить овощ, его мутные глаза сузились.

— Видел. Шеврон не с завода, а с ПТУ при «Серпке». Ученический. Мальчик-то, рыжий, — Сашка, сын Костина, мастера из прокатного цеха. Живут вон в той девятиэтажке, — бомж мотнул головой в направлении спальных районов. — А что он натворил?

— Да так… А ты их не видел, скажем, ночью, четыре дня тому назад?

— Ночью я сплю, как порядочный советский человек, — обиженно сказал Профессор. — Но… — он отложил нож, потер переносицу. — Но ту ночь помню. Не спалось. Ходил, грелся. И видел я не пацанов. Видел «Волгу». Синюю, с грязными номерами. Стояла она на обочине, за «Металлургом». И из нее вышел не кто-нибудь, а сам Костин. Михаил Иванович. С багажника выгрузил сумку здоровенную. Закинул ее на спину, как мешок с цементом, присел и пошел на полусогнутых, да не к дому, а в сторону дэ-ка. А через минут пять вернулся без сумки. И был таков.

Каланча замер. В голове, поверх свинцово-мерзкого состояния, начали наслаиваться картинки. Пацаны. Костин. Заводской ПТУ. Сумка.

— Сумка какая? — тихо спросил он.

— Здоровенная ж, говорю. А точнее — хрен ее знает, темно же, а фонарь тут один всего. Может «баул», а может и нет.

— И больше никого?

— Да пес его знает, Степаныч, — вздохнул Профессор. — Туман еще был. Ну, почудилось, будто за ним кто-то шел. Баба что ли? Но неясная, сизая, как дым. Или это у меня зрение уже то…