Бесплатный фрагмент - Праздник к нам приходит

Введение

Хвала Аллаху, Господу миров, мир и благословения благороднейшему из посланников, нашему Пророку Мухаммаду, его семье и всем его сподвижникам!

К написанию этой книги меня подтолкнуло большое количество вопросов, которые возникают каждый год в преддверии Нового года. Почему мусульманам нельзя его праздновать? В чём именно проблема, если он кажется таким безобидным, красивым и «родным»? Ёлка, шарики, гирлянды, мандарины, подарки — всё это воспринимается как часть детства, как тёплая и светлая традиция, лишённая какого-либо вреда.

Именно эта кажущаяся безобидность и стала причиной необходимости глубокого разбора и проведённого исследования. Потому что Новый год — это не просто дата и не просто семейный вечер. Это устойчивая традиция с конкретными историческими корнями, мировоззренческой основой и системой смыслов, которые формировались задолго до нас и продолжают влиять на человека, даже когда он этого не осознаёт.

Цель этой книги — не поверхностно ответить на вопрос «можно или нельзя», а через исследование показать, что на самом деле стоит за празднованием Нового года, откуда берётся эта традиция, почему она так прочно закрепилась в культуре и почему она вызывает столь сильную эмоциональную привязанность. Без понимания этих корней невозможно осознать ни саму проблему, ни причины внутреннего сопротивления, которое возникает у человека при попытке от неё отказаться.

Многие могут сказать, что на эти вопросы уже давно даны ответы. Что достаточно одного поста, одной статьи, одного разъяснения с точки зрения фикха (исламского права) и тема будет закрыта. Но реальность показывает обратное. Я наблюдаю развитие этого вопроса не первый год и вижу: сколько бы ни публиковали разъяснений, сколько бы ни приводили доводов, недопонимание остаётся. Традиция продолжает жить, передаваться дальше и восприниматься как нечто естественное именно потому, что у людей нет ясного и цельного понимания, почему и в чём заключается опасность.

Причина этого — не в упрямстве и не в отсутствии доводов. Причина в том, что разговор о Новом годе часто сводится к формуле «разрешено — запрещено», тогда как сам вопрос лежит глубже. Он касается мышления, формирования привязанностей и того, как определённые формы становятся для нас «нейтральными» просто потому, что мы выросли внутри них.

Когда человек не знает истории возникновения традиции, не понимает культурный и мировоззренческий контекст, в котором она формировалась, у него неизбежно возникает внутренний протест: почему от него требуют отказаться от красивого, привычного и, на первый взгляд, доброго? Именно это незнание порождает ощущение несправедливости и делает любые короткие ответы недостаточными.

Поэтому эта книга была задумана как исследование. Не как очередное разъяснение в формате поста, а как попытка показать корни традиции, путь её формирования и те смыслы, которые она несёт. Чтобы вопрос о Новом годе перестал быть эмоциональным спором и стал осознанным пониманием того, что именно человек принимает и почему от этого призывают отказаться. Не потому, что речь идёт о внешней форме или отдельной дате, а потому что за внешне красивым и привычным скрывается система смыслов, которая формировалась вне поклонения Единому Творцу.

При этом важно сразу обозначить: это послание не адресовано исключительно мусульманам. Да, в книге приводятся аяты Корана, хадисы Пророка (саллаллаху алейхи ва саллям), говорится об Аллахе и исламском мировоззрении. Но по своей сути этот труд обращён ко всем, кто верит в Единого Создателя, ко всем, кто стремится к чистому единобожию и хочет осознанно очистить свою веру от примесей.

Эта книга для тех, кто находится в поиске. Для тех, кто только начинает задавать вопросы. Для тех, кто уже пришёл к вере, но хочет разобраться, какие формы и смыслы он впускает в свою жизнь. Для людей, которые отвергают любые языческие проявления в поклонении и не готовы закрывать глаза на то, что противоречит вере в Единого Бога, даже если это выглядит красиво и привычно.

Мы часто боимся поднимать такие темы, опасаясь задеть эмоции или обесценить детские воспоминания. Но цель этой работы не спорить с чувствами и не отрицать прошлое. Цель — понять, откуда всё это взялось и почему оно так прочно укоренилось в нашей жизни. Без этого понимания невозможно двигаться дальше осознанно. С этого и началась эта работа.

В процессе исследования стало очевидно: невозможно говорить о современных традициях, не обращаясь к их истокам. Мы привыкли воспринимать праздники в их нынешнем виде, как набор знакомых деталей, эстетики и эмоций. Но у любой традиции есть прошлое. И если это прошлое не изучать, человек остаётся на уровне внешней картинки, не понимая, что именно он принимает в свою жизнь.

Я сознательно выбрала исследование культуры древних славян не потому, что эта тема важнее других, а потому что именно в этом контексте живёт большинство из нас. Это та среда, в которой формировались привычные представления о праздниках, смене времён года, символах, образах и ритуалах. Невозможно понять настоящее, не разобравшись с тем, что было до него.

Может возникнуть вопрос: какое отношение древние славяне имеют к нам сегодня? Мы живём в регионе с глубокой и сложной культурной историей, в многонациональной стране, где традиции, образы и обычаи переплетаются и продолжают влиять на людей, независимо от их вероисповедания. Мы неизбежно находимся в этом культурном поле, и именно поэтому так важно различать, что может быть для нас нейтральным, а что — вредным.

К этому добавляется и советский период, когда атеизм стал государственной идеологией. Людей лишили религиозной и культурной самоидентификации, оборвали связь с прошлым. Многие традиции были утрачены, и сегодня значительная часть общества не знает ни своей истории, ни корней окружающих обычаев. Лишь в последние десятилетия началось осторожное возвращение к этим вопросам, но огромный пласт был вычеркнут из коллективной памяти.

В результате произошла общая ассимиляция, и сейчас действительно сложно понять, где и когда произошла подмена, почему она стала возможной и что с этим делать. Именно на этом фоне заимствованные традиции укоренились особенно глубоко — без понимания их происхождения и последствий.

Очень часто можно услышать: «Но сейчас же не язычество, сейчас XXI век», «Люди давно стали единобожниками». И внешне это действительно так. Но культурная память не исчезает просто потому, что сменилось название веры. Многие обрядовые формы, символы, образы продолжают жить, меняя оболочку, но сохраняя внутреннюю логику. И именно это мне было важно показать.

Праздники — это не просто даты. Это всегда отражение верований. В языческом мировоззрении они были частью поклонения силам природы, циклам, духам, божествам, от которых ожидали защиты, благополучия, урожая, продолжения жизни. Эти формы не были даны людям Всевышним — они были придуманы людьми как способ взаимодействия с тем, во что они верили.

Когда позже происходила христианизация, а затем и секуляризация, многое из этого не исчезло. Оно было переосмыслено, упрощено, очищено от явной жестокости, но не исчезло полностью. Остались символы, ритуалы, образы, привязанные к определённым датам и сезонам. И со временем они стали восприниматься как «просто традиция», без осмысления их происхождения.

В этом и заключается основная проблема. Мы берём только поверхность — красивый фасад, привычную форму, эстетику. Мы видим ёлку, огни, подарки, снег, и не задаёмся вопросом, почему именно эти символы оказались здесь и что они значили изначально. У нас формируется туннельное мышление: мы видим только то, что перед глазами, не заглядывая глубже.

Это исследование стало попыткой выйти за пределы этой узкой перспективы. Показать взаимосвязи. Понять, как формировалась сама система праздников, а не отдельная дата. Потому что Новый год — это не какое-то изолированное явление. Это один элемент большой цепочки, связанной с древними представлениями о мире, времени и человеке. И без этого понимания разговор о нём всегда будет обрывочным и неполным. Ведь проблема не в одном конкретном празднике и даже не в Новом годе как таковом. Проблема в подходе. В том, как легко мы впускаем в свою жизнь то, что кажется привычным и красивым, не задаваясь вопросом, чем это является по сути и какое место оно занимает в нашей системе ценностей.

Когда человек говорит: «Ничего же такого я не делаю», он искренен. Внешне действительно нет ничего резкого или пугающего. Но Ислам учит смотреть не только на форму, а на содержание и последствия. Аллах призывает верующего к осознанности, к размышлению, к ответственности за своё сердце и своё мировоззрение. Не жить по инерции, не следовать за большинством только потому, что «так принято».

Мы часто не замечаем, как маленькие, на первый взгляд незначительные вещи постепенно меняют нас изнутри. Это происходит незаметно и без резких переломов. Человек не просыпается однажды с мыслью, что он отходит от религии. Это всегда путь из мелких шагов, уступок, компромиссов, которые кажутся безопасными именно потому, что выглядят безобидно.

Когда мы не знаем истории предыдущих поколений, не понимаем, в какой среде формировались привычные нам традиции, любое объяснение остаётся поверхностным. Оно может быть логичным, правильным, но не затрагивает сердце. А без этого невозможно ни осознанное принятие, ни осознанный отказ. Внутри остаётся сомнение, внутренняя тяга, ощущение утраты — и человек снова и снова возвращается к тому, от чего вроде бы отказался.

Именно поэтому я решила не ограничиваться общими формулировками. Мне было важно рассмотреть Новый год не как отдельную дату, а как пример целой системы заимствованных праздников, которые мы приняли, не разобравшись в их смысле, природе и ценностях. Эта система формировалась в рамках языческого мировоззрения, где поклонение было направлено не к Единому Творцу, а к различным силам и представлениям, созданным самими людьми.

Исследование вывело меня далеко за пределы темы «культурной привычки». Оно показало, насколько легко чужое может стать для нас «своим», если мы не знаем его происхождения. И насколько важно для верующего человека не только знать нормы религии, но и понимать, почему они таковы.

Эта книга — не попытка напугать или запретить. Это приглашение задуматься. Посмотреть глубже. Взять ответственность за то, что мы передаём дальше своим детям, своему окружению, следующему поколению. Потому что незнание не освобождает от последствий. И каждое явление, которое мы впускаем в свою жизнь, заслуживает того, чтобы быть изученным и осмысленным.

Пусть этот труд станет причиной прояснения, а не смуты, укрепления, а не сомнений. Пусть он поможет смотреть глубже, думать осознаннее и выбирать не по привычке, а по убеждённости. И пусть этот труд будет во благо.

Посвящается моей маме, чьи вопросы, размышления и искренние разговоры стали для меня поводом взглянуть глубже и не останавливаться на поверхностных ответах. Я надеюсь, что эти страницы будут прочитаны с открытым сердцем и станут поводом для новых размышлений.

И моему супругу — с благодарностью за его поддержку и за то, что был опорой на каждом этапе этой работы.

РАЗДЕЛ I. ЯЗЫЧЕСКИЕ ВЕРОВАНИЯ ДРЕВНИХ СЛАВЯН

Глава 1. Космология и мировоззрение древних славян

Трёхчастная структура мира: Правь, Явь, Навь

Когда мы обращаемся к дохристианским представлениям древних славян, важно сохранять баланс в оценке материала на подлинность. Источники крайне разрознены, значительная часть сведений дошла в пересказах летописцев-христиан, которые фиксировали языческие верования уже как уходящую традицию. Остальное — позднейшие народные сказания, фольклорные образы, этнографические записи XIX века и современные реконструкции. Это значит, что перед нами не цельная религиозная система, а фрагменты разного времени и уровня достоверности. Именно поэтому исследователь обязан отделять реальные данные от домыслов и избегать идеализации древних культов.

Одним из самых известных представлений, обычно относимых к славянскому мировоззрению, является деление мироздания на три сферы: Правь, Явь и Навь. Такое деление удобно как схематическая модель, но важно понимать: его современное звучание сформировано не столько древними источниками, сколько поздней интерпретацией.

Слова «явь» и «навь» действительно имеют древние корни. «Явь» восходит к идее явленного, видимого мира — того, что доступно человеку здесь и сейчас. «Навь» связано со всей группой слов, означающих мёртвых, усопших, погребение. В древних сказаниях и обрядах это слово использовалось для обозначения мира предков, мира смерти, пространства, откуда «возвращаются» сны, страхи и знамения. Эти два термина укоренены в реальной языковой традиции и подтверждаются фольклорными данными.

Слово «правь» вызывает наибольшие сомнения. Его значение «божественный порядок» или «мир богов» не зафиксировано в подлинных древнерусских источниках. Подобная трактовка укрепилась в XIX–XX веках, особенно в неоязыческих учениях, где стремились создать стройную и возвеличенную модель дохристианской религии. Поэтому современное употребление термина следует рассматривать осторожно: за ним стоит не древнее вероучение, а поздняя попытка систематизировать разрозненные сведения.

Тем не менее сами представления древних славян о трёх уровнях мироздания вполне прослеживаются. Они не были чёткой догматической системой, но выражались в образах, которые повторяются в обрядах, сказаниях и символах. Это вертикальная модель мира, где:

— верхний слой ассоциировался с небом, силами, управляющими жизнью природы;

— средний — с землёй, человеческой жизнью, трудом и бытом;

— нижний — с миром умерших, которого одновременно боялись и от которого ожидали покровительства.

Эта схема отражала не высокую философию, а страхи и потребности аграрного общества. Люди зависели от погоды, урожая, болезни и смерти были постоянными соседями. В такой системе ритуалы и жертвы воспринимались как попытка удержать равновесие между силами, которые считались непредсказуемыми и иногда враждебными. Трёхчастная модель служила объяснением того, почему жизнь переполнена опасностями и почему человек должен постоянно «умилостивлять» невидимые силы.

Архаичность этих представлений подчёркивает отсутствие у славян строгих категорий морали в религиозном смысле. Понятие греха, ответственности перед Творцом, единой верховной воли — всё это появится на Руси позже, с принятием христианства. В языческом же контексте мир делился не на добро и зло, а на опасное и безопасное, правильное и нарушающее привычный порядок. Мир предков считался тёмным не потому, что был местом наказания, а потому что отсутствовали свет и жизнь. Это была не духовная категория, а бытовое объяснение смерти.

Если рассматривать триаду «Правь — Явь — Навь», она представляется скорее образом народного сознания, чем законченной религиозной системой. Она отражает разрыв между жизнью и смертью, страх перед природой и попытку упорядочить хаос с помощью символов. Эта схема не содержит идеи Единого Бога, не даёт нравственного закона и не объясняет смысла человеческого существования — она лишь фиксирует примитивное деление мира, типичное для многих древних культур.

В дальнейшем именно эта мировоззренческая почва стала причиной того, что языческие обряды, календарные праздники и обычаи глубоко укоренились в быту, пережили смену религии и маскировались под новые названия уже в эпоху христианства. И, что особенно важно для нашего исследования, позже многие из этих языческих элементов станут основой празднования «нового года» — праздника, который ни по происхождению, ни по смыслу не имеет отношения к монотеизму, исламу и исламской культуре в целом.

Семантика терминов: Правь, Явь, Навь — что означали слова и как ими пользовались

Явь.

Этимологически слово «явь» связано с корнем яв- — «явный, явить, показаться». В русском языке оно стабильно сохраняет значение того, что предстало перед глазами, что реально, ощутимо. В контексте дохристианских представлений «явь» обозначала земную, видимую реальность: хозяйство, семейную жизнь, поле и дом, устои общины и быт. В повседневных обрядах это та часть мира, где действуют человеческие законы — договоры, право обычая, правила посева и жатвы. Соответственно, ритуалы, призванные «упорядочить» жизнь (молитвы о дожде, обряды плодородия, обряды вступления в брак), принадлежат сфере яви: они адресованы не абстрактному «праву богов», а практическим нуждам людей. Это значение подтверждается и в языке, и в фольклоре — термины, родственные «яви», употреблялись для обозначения очевидности и реальности.

Навь.

«Навь» — слово, ясно связанное с темой мёртвых. Оно входит в семейство слов, обозначающих «мертвеца», могилу и связанные с загробным миром мотивы. В представлениях славян Навь — это нижний мир, область мрачная, лишённая света и плодовитости, откуда «приходят» сны, духи, наваждения и откуда исходят опасности для живущих (болезни, неурожай, внезапная гибель). В обрядах навь проявляется в поминальных церемониях, в требованиях правильного захоронения и соблюдения ритуалов «отпуска души», а также в запретах — что делать с телом и что нельзя — чтобы не разозлить покойников. Это бытовая, прагматическая категория: не нравственная (не «грех» в христианском понимании), а прагматическая — «правильно» и «неправильно» относительно отношения живых к мёртвым.

Правь.

«Правь» — самый проблемный термин. В современном обиходе (и особенно в неоязыческих реконструкциях) «Правь» трактуют как «мир богов», «божественный порядок», «истина». Однако при трезвом разборе видно: в аутентичных древнерусских источниках слово как самостоятельное имя мира не зафиксировано однозначно; чаще встречаются его производные и употребления в смысле «правильно», «по праву». Концептуализация «Прави» как отдельного уровня мироздания — это во многом более поздняя систематизация; её популяризация связана с XX веком и движениями реконструкции дохристианских верований, а также с текстами сомнительной подлинности (см. далее про «Велесову книгу»). Следовательно, «Правь» в исходных источниках, скорее всего, отражает идею «правильного порядка», но превращение её в собственное имя «верхнего мира» — результат ретропроекций и идеологических реконструкций. Такой вывод подтверждают исследования филологов и историков, анализирующих лексическое употребление и источниковую базу.

Фольклорные свидетельства и эмпирические примеры обрядов: где проявляются Явь и Навь

Помины, поминальные обеды и связанные с ними табу (например, запрет оставлять открытой дверь в поминальные дни) — это прямое выражение заботы о Нави: живые заботятся о покое предков, чтобы те не навредили. Такие обряды фиксируются в больших массивах фольклора и этнографии XIX–XX вв. и часто сопровождаются практиками «поддержания порядка» в соотношении с усопшими (приношения, оставления пищи, особые молитвенные формулы). Эти практики прямо подтверждают, что представления о Нави были функциональны: они регулируют поведение общины, минимизируют риск «возвращения» усопших как причин несчастий.

Обрядовые действия, адресованные яви.

Посевные и жатвенные приношения, заклинания от засухи и ритуалы, связанные с домашним очагом, — это сфера Яви. В фольклоре часто встречаются «заклинания» и заговоры, которые читают прямо «для поля» или «для коровы», — они лишены идеи нравственной оценки и ориентированы сугубо прагматически: получить дождь, урегулировать плодородие, уберечь хозяйство. Такой прагматизм — признак того, что Явь мир земной, утилитарный, где религиозные практики служат хозяйственной устойчивости.

Переходные обряды и запреты (граница Яви и Нави).

Обряды перехода (похороны, поминки, свадебные обряды, обряды «провожания» детей в полон) подчеркивают границу между жизнью и смертью, между явью и навью. Многие табу (например, нельзя стричься или переезжать в дом рядом с могилой в определённые дни) — это практические меры по «удержанию» границы и предотвращению смешения сфер. Фольклор содержит многочисленные мотивы о «неправильной смерти» (убийство, самоубийство, нечитая захоронение): такие смерти ведут к появлению «нечистой силы» и требуют особых действий со стороны живых.

Мировое древо — образ, знакомый из многих индоевропейских традиций: дерево, чьи корни уходят в подземное царство, ствол поддерживает земной мир, крона упирается в небо и обиталище богов. У славян этот образ встречается в декоре (вышивка, орнаменты), в народных сказаниях и в космологических представлениях. Мировое древо выполняет нужную функцию: визуализировать вертикальную связь между мирами и оправдать ритуалы, направленные на «соединение» уровней (жертвоприношения, подношения у священных деревьев, обёртывание ствола лентами в честь духов). В быту это было наглядным образом — дерево как метафора порядка мироздания и средства связи с предками. Важно, что образ древнего дерева сам по себе не содержит «идеи спасения» или нравственного суда: он технически показывает, как мира связаны и через какие «пути» (корни, ствол, крона) проходят отношения между живыми и умершими.

Практическая связь живых и мёртвых.

Связь с предками реализовывалась через несколько приёмов:

— поминальные подношения (еда, простые вещи) ставились в «границе» между миром живых и мёртвых (на могиле, у порога дома);

— ритуалы у священных деревьев — липы, дубы и др. выступали в роли «опор» мирового древа;

— сохранение семейной памяти: имена предков, рассказы о них, поведение в быту, повторение обрядов — всё это укрепляло связь и, одновременно, служило средством контроля над возможными вредоносными «приходами» Нави.

Эти практики ясно показывают, что взаимодействие с Навью было не философским созерцанием, а повседневной мерой защиты общества от реальных угроз (болезни, гибель скота, неурожай).

Мировое древо как модель устройства мироздания

Образ древа, пронизывающего мир сверху донизу, встречается во многих древних традициях; у славян он выступает не как философская система, а как наглядная схема, помогающая объяснить практические отношения между живыми и усопшими, между полем и небом, между обычным домом и «тем, что по ту сторону». Это не метафизическая спекуляция мудрецов, а рабочая карта общинной жизни: через неё крестьянин видел, где искать причину неурожая, почему приходят болезни и где следует оставить подношение, чтобы успокоить тех, кто уже ушёл.

В простых, но устойчивых образах мировое древо делится на три уровня: корни — уходящие в Навь, ствол и крона в Яви, верхушка — устремлённая в Правь. Корни — не просто ботаническая метафора, это символ «места, где обитают предки и тёмные силы», то, откуда могут прийти наваждения и беды. Ствол — условный «посредник», мир людей, их труда и обычаев. Крона и птицы в ней — знак небесных сил, солнечных и погодных явлений, которые управляют судьбой урожая и жизни поселения. Именно через это древо легко читать практическую логику обрядов: подношения у корней и на пороге, ритуалы на поляне у дерева, возлияния и заклинания, обращённые «ввысь».

Археологические находки и фольклор подтверждают: сакральные деревья и рощи действительно занимали центральное место в культуре. Так, в бассейне Днепра и Десны были обнаружены остатки «священных дубов» с вмонтированными в стволы объектами — свидетельство того, что дубы использовались как места культовых действий и жертвоприношений. Эти находки подтверждают, что дерево служило материальным узлом между мирами, к которому обращались при нужде и которому доверяли покровительство.

Визуальная фиксация образа древа прослеживается в народном орнаменте: мотив «деревца жизни» устойчив в вышивке и декоративной резьбе; центральная ось, где последовательность цветов или бутонов выстраивается по вертикали, интерпретировалась как ствол, а боковые элементы — как ветви и корни. Эти орнаментальные схемы не просто эстетика, а перенос практических представлений о мире в повседневный предмет, будь то рубахи, рушник или домовая резьба; таким образом, модель древа «вшивалась» в домовую жизнь и постоянно напоминала о вертикальной структуре мироздания.

Нужно подчеркнуть: символ мирового древа у славян был прагматичен, а не сакраментален в христианском смысле. Это не дерево-спаситель и не объект поклонения ради самого себя; это инструмент объяснения и управления рисками. Поставить подношение у корней — значит попытаться нейтрализовать угрозу Нави; повязать ленточку на ветку — значит отметить границу и просить покровительства у высших сил; воздать почести у дерева — значит зафиксировать связь рода с местом и с предками. В этом смысле древо выполняло функцию «технического устройства» для поддержания общественного порядка и безопасности, а не роль объекта теологического культа.

Сравнительная перспектива тоже полезна: аналогии с «мировым древом» в других индоевропейских традициях (например, у германцев — Иггдрасиль) показывают общность мотивов, но и подчёркивают локальные различия. У славян древо чаще ассоциируется с дубом или сосной, с бытовыми практиками подношений и с явлениями, которыми реально управляли — погодой, плодородием, покоем предков. То, что у соседей мог появиться сложный пантеон символов и мифов, у славян перерастало в практические ритуалы, а не в абстрактные богословские построения.

Когда древний славянин произносил слово «мир», он имел в виду не просто пространство вокруг. Это было нечто живое, дышащее, включающее в себя и землю под ногами, и небо, и тот невидимый слой реальности, где, по его убеждению, сходились судьбы людей. Объединяющим образом для всех этих уровней становилось Мировое Древо — тот образ, который встречается в разных вариациях у многих индоевропейских народов, но у славян приобретает свой оттенок, свои акценты и свою эмоциональную окраску.

1. Дерево как образ вселенной

Древние славяне представляли мир через живое дерево: корни уходят в тёмное подземье, ствол держит земное пространство, крона раскрывается над головами, устремляясь в небесные высоты. Исследователи отмечают, что этот образ встречается в целом пласте восточнославянского фольклора — от заговоров до свадебной обрядности. Владимир Топоров указывал, что дерево в славянской традиции «соединяет три зоны космоса и служит точкой перехода между мирами» (Топоров В. Н., «Мировое дерево: универсальные структуры мифопоэтики»).

В их восприятии дерево не столько описывало устройство мироздания, сколько помогало осмыслить, как разные уровни бытия связаны между собой. В условиях плотной связи человека с природой, когда каждый день зависел от дождя, ветра и плодородия почвы, дерево становилось естественной метафорой: достаточно было поднять голову к вершине векового дуба, чтобы ощутить, как земля и небо соединяются в единую вертикаль.

2. Три зоны мироздания

Мировое Древо делило вселенную на три области, каждая из которых была наполнена своим смыслом.

Корни — низший мир.

Это не «ад» в христианском понимании, и не место мучений, а, скорее, тёмная, скрытая часть мироздания, где пребывают силы, не принадлежащие человеческому миру. Археолог Борис Рыбаков писал, что в представлении восточных славян подземное пространство связано с водой, мраком и тайной жизни, которая скрыта под землёй (Рыбаков Б. А., «Язычество древней Руси»). Корни дерева символизировали истоки, глубины памяти, нечто предвечное.

Ствол — мир людей.

Там происходила повседневная жизнь. Ствол Мирового Древа — крепкий, прямой, устойчивый — символизировал порядок, стабильность, уклад общины. В заговорах и народных песнях именно к стволу обращены просьбы о силе, защите, стойкости. Это не значит, что дерево выступало объектом поклонения: оно скорее служило образной моделью, через которую описывалась духовная логика мира.

Крона — высший мир.

Небесная область, где живут силы, которые человек считает выше себя: духовные существа, судьба, само небо с его законами. В ряде сказаний птицы, живущие на вершинах дерева, выступают посредниками между небом и землёй. Это отражено, например, в севернорусских песнях, где птица приносит вести из «иной страны» или предвещает перемены.

Так формировалась вертикальная структура, доступная пониманию простого человека, — наглядная, живая, укоренённая в природе. Она объясняла, почему мир не хаотичен; почему у явлений есть источник; почему порядок должен соблюдаться.

3. Дерево как ось мира

Любопытно, что славяне, как и многие другие народы, использовали Мировое Древо для объяснения связи между различными частями вселенной. Это дерево не просто стояло в центре — оно соединяло.

Этнографы отмечают, что в ритуалах часто использовали реальное дерево — чаще берёзу или дуб, в зависимости от местности. Это делалось не из-за веры в «святость» дерева, а из-за желания подчеркнуть связь «верха» и «низа» и дать участникам обряда ощущение единства мира. Об этом упоминает С. А. Токарев, описывая функции дерева в славянской символике (Токарев С. А., «Ранние формы религии и их развитие»).

В дереве видели ось мира, вертикальную линию, по которой условно двигались силы и события. Через этот образ объясняли и смену времён года, и чередование дня и ночи, и даже судьбу человека. Всё в мире связано, и это единство лучше всего выражает дерево: корни питают ствол, ствол держит крону, крона тянется к свету. Мир целостен — и человек должен искать своё место в этой целостности.

4. Отражения древнего образа в фольклоре

Иногда дерево разделяет пространство между живыми и умершими, или выступает дорогой, по которой духи приходят в мир людей. Это не обязательно означало веру в переселение душ; скорее, воспринималось как образ того, что все уровни мира связаны, и переход между ними возможен.

5. исламское мировосприятие

Исламская картина мироздания принципиально не сопоставима с языческими космологическими моделями. Язычество — это всегда попытка человека нащупать истину в условиях отсутствия откровения, объяснить устройство мира через символы, образы природы и мифологические конструкции. Эти поиски не могут рассматриваться как альтернативное знание — они изначально относятся к сфере заблуждения.

Ислам, напротив, основан не на догадках и символических интерпретациях, а на откровении Всевышнего, ниспосланном через пророков. Космология ислама формируется не из наблюдений за природой и не из философских построений, а из Божественного Слова. В Коране и достоверной Сунне ясно обозначена структура мироздания, включая существование небесных уровней, о чём сообщается, в частности, в хадисах о ночном вознесении Пророка Мухаммада (саллаллаху алейхи ва саллям), переданных в «Сахихе» аль-Бухари и других признанных сборниках. Классические толкователи, такие как Ибн Касир, разъясняли эти тексты именно как часть откровенного знания, а не как аллегорические образы.

Поэтому, обращаясь к древним славянским представлениям о Мировом Древе, важно ясно понимать: речь идёт не о параллельной системе истины, а о продукте эпохи, в которой люди были лишены руководства единобожия. Образ дерева как «оси мира» — это не отражение реального устройства бытия, а символическая попытка упорядочить хаотично воспринимаемую реальность, найти опору в природных циклах и видимых формах.

Изучение этих представлений необходимо не для сопоставления с исламом и не для поиска сходств, а для осознания глубинного контраста. Там, где человек, живущий в языческой среде, вынужден был опираться на миф и образ, откровение принесло ясность, точность и освобождение от поклонения творению. Ислам не дополняет языческие модели — он пришёл, чтобы очистить веру от них и вернуть человека к поклонению Единому Творцу без посредников и символов.

Именно этот разрыв между мифологическим мышлением и откровенным знанием позволяет понять, почему подобные образы так прочно входили в повседневную жизнь древних обществ: они становились заменой утраченного знания о Боге. И именно поэтому исламская традиция столь последовательно отсекает любые формы сакрализации предметов, образов и природных сил, сохраняя чистоту таухида как основу веры.

1. Дерево как участник обрядов перехода

Славянская традиция богата обрядами перехода — свадьбами, родинами, поминальными ритуалами, обрядами совершеннолетия. Во всех этих процессах Мировое Древо так или иначе присутствовало, пусть иногда в символической форме.

Этнограф Сергей Токарев указывает, что дерево или его замещающие символы использовались в обрядах благодаря своей «вертикальной природе», позволяющей связать земное с «верхом» и «низом» (Токарев С. А., «Религия в истории народов мира»).

Например, в свадебной обрядности встречался так называемый «гильце» — украшенная ветвь молодого дерева, чаще всего берёзы или ели. Оно ставилось в доме невесты и символизировало начало новой жизни, уход из родного мира в мир мужа. Историки фольклора указывают, что это ветвь читалась как вертикальная ось: девушка покидала своё «ниже стоящее» положение в родительском доме и поднималась в новый статус жены (см. исследования Е. Веселовского и Ф. Буслаева).

В некоторых регионах существовал обычай проводить похоронную процессию вокруг дерева или оставлять на его ветвях узелки ткани. Это не было поклонением: узелки служили образом связки между миром живых и миром ушедших, подчёркивая, что смерть — не хаос, а переход.

2. Дерево как посредник между мирами

В восприятии славянина дерево становилось естественным посредником. В отличие от камня или воды дерево обладает ростом, жизненным циклом — то есть способностью трансформировать пространственные уровни.

Борис Рыбаков приводит примеры, как в заговорной традиции дерево называлось «сторожем трёх миров» (Рыбаков Б. А., «Язычество древней Руси»). В этих текстах дерево упоминалось как точка, через которую можно было обратиться к высшим силам или, напротив, защититься от вмешательства низших. Оно служило как бы «закрытой дверью», которую можно было «попросить» не открывать.

Подобное отношение к дереву объяснимо: в условиях отсутствия книги, Писания и пророческого знания человек искал посредников среди того, что видел. В отличие от исламской традиции, где посредничество между человеком и Творцом отвергается как ширк (см. Коран 39:3), у славян дерево становилось своеобразной опорой, точкой контакта с непостижимым. Но важно подчеркнуть: это не всегда равнялось обожествлению дерева; чаще речь идёт о символическом посредничестве, пусть и построенном на ошибочном представлении.

3. Обряд очищения и возрождения

Интересно проследить, как дерево включалось в ритуалы очищения. В Купальскую ночь молодые деревья, особенно берёзы, становились центром хороводов, вокруг них водили огненные факелы или украшали лентами. Исследователь Александр Афанасьев отмечал, что дерево в этот момент воспринималось как «столп жизни», к которому человек прикасался, чтобы обновить свои силы и встретить летний цикл очищенным (Афанасьев А. Н., «Поэтические воззрения славян»).

Для исламского читателя важно не путать реконструкцию образа с его идеализацией. Мы описываем попытку языческого мира найти опору в природе, скрываясь от неизвестности посредством ритуала. Это часть духовной истории человечества, но не эталон для подражания. В Сунне Пророка (саллаллаху алейхи ва саллям) есть прямые запреты на попытки искать благословение через деревья: он велел спилить дерево, на котором ещё в джахилии совершались подобные действия (хадис в «Муснаде Ахмада», №2803).

Тем не менее, понимание роли дерева в славянской обрядности помогает увидеть мотивы: человек стремится к очищению и обновлению, но без истинного знания ищет их в природных символах.

4. Дерево как центр общины

В некоторых славянских поселениях существовало «общинное дерево» — чаще всего дуб. Под ним решали важные вопросы, собирались старейшины, устраивали праздники.

Британский антрополог М. Элиаде приводит многочисленные параллели подобных практик у разных народов, объясняя их как стремление поместить центр жизни в точку, которая воспринимается устойчивой и «связанной с небом» (Eliade M., «Patterns in Comparative Religion»). У славян это дерево становилось не просто объектом в природе, а символом порядка, вокруг которого выстраивалась гармония общины.

Через него община ощущала себя частью большего пространства, где человеческие дела не оторваны от природного и космического порядка. Это ощущение единства с мирозданием — одно из главных чувств, которые древний человек искал в своей религиозности.

Представления о душе, смерти, загробном мире

Смерть у древних славян не было чем то абстрактным; это был практический факт, хозяйственная и психологическая опасность, с которой приходилось жить каждый день. Люди, для которых соседством с утратой были война, неурожай и болезни, выстроили вокруг ухода из жизни целую сеть правил, обрядов и запретов — не потому что искали утешения в философии, а потому что искали способ удержать жизнь там, где она ещё была возможна. Понимание души и загробного пространства у них было прагматичным: душа — это не бессмертное творение в религиозном смысле, а нечто подвижное, подверженное влиянию ритуала, и потому требующее внимания со стороны живых.

Слово «навь» — это не только лексика, это история отношения к ушедшим. Навь — мир мёртвых, мир, который одновременно почитают и боятся; место, откуда могут прийти несчастья, если с ним обращаться неверно. Фольклор и этнография наглядно фиксируют это: поминальные дни, особые обычаи вокруг могил, табу и правила для тех, кто пережил утрату, — всё это элементы практической антропологии, в которой смысл смерти определяется не догматом, а риском. Живые старались «удержать» умершего там, где ему и положено быть, и в то же время — заручиться его покровительством; ошибка в ритуале могла обернуться болезнью, неурожаем или бедой для рода.

Душа в представлениях восточных славян — не всегда целая и не всегда надёжная. Много говорилось о «неправильной смерти»: человек, погибший насильственно, утонувший или умерший раньше срока, не «входит» в привычный порядок перехода и потому опасен. Этнографические записи полны историй о домовёриях, леших и возвращающихся призраках, которые возникают во многом потому, что ритуал не был соблюдён или потому, что общество не выполнило своих обязательств перед умершим. В этих историях нет христианской морали о грехе и наказании; есть бытовая логика: порядок нарушен — придут беды.

Похоронная практика у славян представляется разнородной: археология фиксирует и кремацию, и захоронение в землю, и смешанные формы. Такое разнообразие указывает на региональную и временную вариативность, но главное — на то, что методы обращения с телом имели функциональную задачу: завершить переход и защитить живых. В погребальных комплексах археологи находят подношения, вещи для «путешествия», иногда следы специальных огненных действий всё это интерпретируется как попытка человеку в тонком смысле обеспечить «путь» для души и минимизировать её возвращение в виде угрозы для общины.

Поминальные обычаи, сохранившиеся в народной культуре XIX–XX веков, дают нам богатую этнографическую картину того, как люди взаимодействовали с Навью. Кутья, поминальные столы, особые дни поминовения (семик, родительские субботы и т. п.), обмен угощениями, раздача пищи нищим — всё это не только выражение памяти, но и практический обряд, призванный «успокоить» усопших и тем самым защитить род. Часто сами поминки содержали элементы запрета: не шуметь, не созывать гостей в определённое время, не выполнять привычные бытовые действия — во избежание нарушения границы между мирами.

Нельзя обойти вниманием и образные представления: Ирий, луга Велеса, дальние страны «по ту сторону моря» — эти мотивы встречаются в сказках и преданиях и помогают визуализировать загробный мир. Они не дают системы спасения, но дают место — где «жить» умершему: иногда это тёмная безвременная обитель, иногда — образный луг предков. В фольклоре часто соседствуют разные представления: и безрадостный, тихий мир мёртвых, и светлые поля предков, и образы возвращения — всё это показывает, что мысль о потустороннем не была монолитной; она текуча и многослойна, как и сама народная память.

Славянская же картина — прагматична и локальна: она решает социальные и хозяйственные задачи, а не вопросы вечной справедливости. Поэтому мусульманину важно увидеть за обликом народной психологии отсутствие тех нравственных и онтологических оснований, которые даёт религия. Ислам не оставляет человека в неопределённости и потому не формирует тех практик умилостивления предков, которые у славян были частью бытовой защиты.

Наконец, есть ещё один важный практический вывод: многие из обрядов, которые выжили в фольклоре и в календаре, не имеют отношения к поклонению Единому Богу и потому не являются допустимыми для мусульманина как религиозные практики. Они — историческое наследие, культурный пласт, который можно изучать этнографически и из которого можно черпать понимание прошлого, но которое не должно становиться образцом религиозной жизни. Это материал для размышления и сопоставления, а не руководство к действию.

Глава 2. Пантеон языческих «богов» и ключевые древнеславянские культы

Кто был кем: Род, Сварог, Лада, Дажьбог, Велес, Перун, Макошь, Мара, Карачун

Когда мы сталкиваемся с именами древнеславянских языческих божеств, существует соблазн воспринимать их как часть упорядоченной и даже «гармоничной» религиозной системы — своеобразный пантеон с распределёнными ролями и иерархиями. Однако такой взгляд во многом является следствием поздней реконструкции и современного стремления эстетизировать прошлое. В действительности перед нами форма идолопоклонничества, характерная для эпохи глубокой духовной дезориентации человека, утратившего связь с Единственным Творцом.

Языческие культы древних славян формировались в условиях отсутствия откровенного знания о Боге. Их религиозная жизнь строилась вокруг капищ, идолов, жреческого сословия волхвов и ритуалов, призванных умилостивить силы природы, духов и вымышленные божества. Поклонение несло в себе страх, а не осознанную нравственную ответственность; оно было направлено не на очищение человека, а на удовлетворение его земных потребностей — урожая, погоды, плодородия, защиты от бедствий.

Важно подчеркнуть: речь идёт не просто о «другой религиозной системе», а о состоянии, противоречащем самой природе человека — фитре, о которой говорится в Коране. Идолопоклонничество не возвышало человека, а, напротив, опускало его до уровня инстинктов, подчиняя поклонение циклам природы, телесным желаниям и коллективному страху. Именно поэтому такие общества были пронизаны жестокостью, нестабильностью и постоянным ощущением угрозы.

В этом разделе будут названы основные языческие божества и связанные с ними культы — не с целью придать им значимость или мистическую глубину, а для того, чтобы ясно показать, в какой духовной реальности жили люди до прихода единобожия. При этом необходимо учитывать, что многие имена и функции дошли до нас фрагментарно: через христианские полемические тексты, поздний фольклор и археологические находки, интерпретация которых не всегда однозначна. Поэтому далее будут обозначены как относительно устойчивые данные, так и спорные реконструкции с обязательным разграничением между историческим фактом и поздней интерпретацией.

Такой подход позволяет избежать романтизации язычества и увидеть его таким, каким оно было на самом деле: тёмной, тяжёлой и разрушительной формой религиозного опыта, от которой человечество было освобождено через послание пророков и утверждение чистого единобожия.

Род — культ предков и родовой замкнутости

В древнеславянских верованиях имя «Род» связывалось не с Творцом в подлинном смысле этого слова, а с представлением о происхождении и продолжении человеческого рода. Это божество мыслилось как покровитель родовой линии, предков и потомков, некая сила, от которой, по представлениям язычников, «приходят» души новорождённых. Таким образом, Род занимал центральное место в системе верований, где источник жизни и судьбы человека связывался не с единым Создателем, а с родовой памятью и кровной преемственностью.

Культ Рода был тесно вплетён в социальную структуру общины. Он укреплял замкнутость рода, культ предков и зависимость человека от своего происхождения. В источниках упоминаются жертвенные трапезы, подношения хлеба и соли, поминальные обряды, направленные не к Богу, а к обожествлённой родовой силе. Эти практики, сохранившиеся в народной среде вплоть до позднего времени, отражают характерное для язычества смешение памяти о предках с элементами поклонения.

С точки зрения единобожия подобное мировоззрение является формой идолопоклонства, поскольку судьба, жизнь и благополучие человека приписываются не Всевышнему, а абстрактной родовой сущности. Это подменяет веру в Творца культом крови, происхождения и коллективной идентичности, что в конечном итоге лишает человека личной ответственности перед Богом.

Сварог — культ огня и ремесла

Сварог в источниках упоминается как божество, связанное с огнём, кузнечным ремеслом и, в некоторых реконструкциях, с небесной сферой. Однако сведения о нём крайне фрагментарны. Его имя появляется в летописных перечнях и позднейших компиляциях, где он иногда называется «отцом» других языческих божеств. Представление о Свароге как о верховном боге во многом является результатом поздних интерпретаций, а не достоверной древней традиции.

Тем не менее связь Сварога с огнём и ремеслом находит подтверждение в лингвистических данных и фольклорных мотивах. Огонь в языческом сознании воспринимался как сакральная сила, способная как созидать, так и уничтожать. Его обожествление отражает страх человека перед природными стихиями и стремление подчинить их через культ и ритуал, а не через нравственное подчинение воле Творца.

Важно подчеркнуть: в отличие от религий откровения, где ремесло и труд рассматриваются как часть человеческой ответственности и служения Богу, в язычестве огонь и ремесло становились объектом поклонения сами по себе. Это ещё одна форма смещения акцента — от поклонения Создателю к поклонению созданному.

Лада — образ, возникший на стыке обряда и фольклора

Образ Лады чаще всего связывают с темами брака, весны, красоты и плодородия. Однако её культ остаётся одним из наиболее спорных элементов древнеславянской религиозной реконструкции. Ранние прямые свидетельства о Ладе отсутствуют; основные упоминания появляются в поздних церковных полемических текстах, где духовенство фиксировало народные обрядовые практики и осуждало «поклонение Ладе» в ходе весенних празднеств.

Часть исследователей указывает, что Лада могла быть не самостоятельным божеством, а фольклорным образом или ритуальным именем, связанным с песенной традицией и брачными обрядами. Со временем этот образ был переосмыслен и включён в реконструируемый пантеон как «богиня любви и брака». Подобный процесс характерен для языческих традиций, где граница между обрядом, символом и объектом поклонения часто размыта.

С религиозной точки зрения здесь важно отметить следующее: независимо от степени «реальности» культа, подобные образы закрепляли представление о том, что семейное счастье, любовь и продолжение рода зависят от обрядов и обращения к символическим фигурам, а не от нравственного выбора человека и его связи с Творцом. Именно эта подмена лежит в основе языческого мировоззрения и делает его внутренне уязвимым и нестабильным.

Дажьбог (Даждьбог) — культ солнца и «дающей силы»

Имя Дажьбога встречается в источниках и фольклоре достаточно устойчиво, что позволяет говорить о широком распространении его почитания. Само имя указывает на восприятие этого божества как «дающего» — тепла, света, урожая и жизненных благ. В языческом сознании солнце становилось не просто частью сотворённого мира, а самостоятельным источником благодати, от которого напрямую зависела жизнь человека.

Постепенно солнечная функция Дажьбога переплеталась с образом культурного героя — того, кто «дал» людям законы, ремёсла или порядок. Эта особенность характерна для языческих систем: природная сила наделяется человеческими чертами и превращается в объект благодарности, страха и жертвенного поклонения. Таким образом, зависимость от солнечного цикла закреплялась не как напоминание о могуществе Творца, а как повод для обожествления самой стихии.

С точки зрения единобожия здесь проявляется одна из ключевых проблем язычества: дар воспринимается отдельно от Дающего, а созданное — наделяется тем, что по праву принадлежит только Всевышнему.

Велес (Волос) — подземный культ и власть над границей миров

Велес — одна из наиболее устойчиво реконструируемых фигур древнеславянского язычества. Его связывали со скотоводством, лесами, водной стихией и одновременно с миром мёртвых. Такое соединение хозяйственной и загробной сфер делало его особенно значимым для общины, зависящей от скота и природных ресурсов.

В мифологическом сознании Велес часто противопоставлялся Перуну: «подземное» — «небесному», хаотичное — силовому порядку. Этот конфликт отражал не столько нравственную борьбу, сколько попытку объяснить непредсказуемость жизни, болезни, смерть и утрату имущества. Почитание Велеса сопровождалось обрядами у рощ, водоёмов, а также элементами поминальной практики, где граница между живыми и мёртвыми осмыслялась через ритуал, а не через веру в Суд и ответственность перед Богом.

Перун — культ силы, войны и принуждённого порядка

Перун — наиболее чётко зафиксированная фигура в источниках. Его образ связан с громом, молнией, оружием и военной силой. Он занимал центральное место в общественном культе и был тесно связан с княжеской властью и идеей порядка, поддерживаемого через страх и насилие.

Почитание Перуна отражает характер языческого мировоззрения, где порядок обеспечивается не нравственным законом, а грубой силой. Очищение понималось как разрушение, победа, как проявление божественной воли, а власть — как санкционированная стихией. Именно поэтому идолы Перуна занимали видное место, а их уничтожение при христианизации приобрело символическое значение отказа от прежней системы ценностей.

Важно отметить: культ Перуна не создавал устойчивого морального фундамента. Он воспитывал подчинение силе, а не ответственности перед Богом, что делало общество жёстким, но внутренне уязвимым.

Макошь (Мокошь) — бытовой культ и сакрализация повседневности

Макошь выделяется среди других фигур как божество, связанное с женским трудом, влагой, прядением и домашним укладом. Она фигурирует в киевском языческом перечне как единственная женская культовая фигура, что подчёркивает её значение в повседневной жизни.

Её почитание отражает характерную для язычества тенденцию сакрализовать быт: ремесло, заботу о доме, женские обязанности. То, что в религиях откровения относится к сфере человеческой ответственности и труда ради Бога, здесь становилось предметом ритуального обращения и магических ожиданий. В народной среде образ Макоши постепенно сливался с образом «матери», что делало культ особенно живучим и трудноотделимым от привычных форм жизни.

Мара (Морэна) — культ смерти и циклического разрушения

Образ Мары, Мораны или Морэны связан с зимой, умиранием природы и страхом перед смертью. В обрядовой практике её «изгоняли» или «уничтожали», сжигая или топя чучело, чтобы ускорить приход весны. Эти ритуалы ярко демонстрируют языческое восприятие мира как бесконечного круга разрушения и возрождения, где смерть не имеет нравственного измерения, а является лишь фазой цикла.

Важно понимать: подобные обряды не были символической игрой. Они отражали глубокое внутреннее напряжение и страх перед природными силами, которые человек пытался контролировать через ритуал. Смерть в этой системе не связана с ответом перед Творцом, Судом или смыслом жизни, а лишь с необходимостью «переждать» зиму и вернуть плодородие.

Именно это отличает языческое мышление от религий единобожия: там, где язычество ищет спасение в повторении обряда, откровение даёт человеку смысл, ответственность и надежду за пределами земного цикла.

Карачун / Корочун — культ перелома года, ночи и смерти

Карачун (Корочун) — образ и термин, связанный с зимним солнцеворотом, самым коротким днём года и предельной точкой убывания света. В разных источниках и наречиях это слово имеет несколько значений: «смерть», «резкий обрыв», «перелом», а также название времени или обряда, приходящегося на зимнее солнцестояние. В фольклорных представлениях Карачун осмыслялся как период особой опасности, когда тьма достигает своего максимума, а граница между мирами считалась истончённой.