Бесплатный фрагмент - Позывной «Родник»

Глава 1: Тишина 436-й день

День начинался не со света, а со звука. Вернее, с его отсутствия. Это отсутствие было первой мыслью, которая прорезала сонное забытье — тяжелое, густое, как мазут. Тишина. Не та, что между словами, а фундаментальная, материальная. Тишина, которая, казалось, вытеснила из мира даже воздух, оставив лишь вакуум, давящий на барабанные перепонки.

Алексей открыл глаза. Потолок, знакомые каждому утру трещины в форме антарктиды. Он не вставал сразу, а лежал, слушая. Сердце стучало глухо, будто запертое в соседней комнате. За окном — ни чириканья воробьев, ни гудка автомобиля, ни гулкого эха шагов во дворе. Собаки перестали выть недели три назад. Исчезли или умерли. Или просто сдались.

Он поднялся, и старый диван скрипнул, будто вскрикнув от неожиданности. Ритуал. Ритуал — последняя крепость рассудка. Сначала — к окну. Пятно собственного дыхания на холодном стекле. Внизу — та же картина. Проспект, застывший в немом крике. Автомобили, брошенные так, словно их покинули на ходу. «Волга» посреди перекрестка с открытой дверцей. Трава, пробившая асфальт у остановки «Площадь Революции» (ирония, о которой теперь некому было подумать). На фонарном столбе болтался клочьями обрывок агитплаката, некогда ярко-красного, теперь грязно-розового: «…И ЛЕН…».

Он отвернулся. Следующий пункт ритуала — проверка запасов. Кладовая в бывшей детской. Полки, аккуратно заставленные банками: говядина тушеная, каша гречневая с говядиной, зелёный горошек, сгущенное молоко. Консервы — его хлеб, его валюта, его бессрочный паёк в бессрочной ссылке. Он достал одну банку, проверил дату. 1989 год. Ещё жива. Запасов хватит надолго. В этом и был весь ужас.

Завтрак — холодная каша прямо из банки. Он ел медленно, механически, глядя в пустоту кухни. На стене — плакат с клубникой и надписью «Дары нашей Родины». Родина. Это слово теперь значило только это: пять этажей его подъезда, три квартала, которые он обходил за час, и бесконечное, безгласое пространство за ними.

Главный ритуал — радиовахта.

Он устроил свой пост в гостиной, у окна. Тут стоял его «Урал» — тяжёлый, угловатый, пахнущий озоном, пылью и старым радиотехническим счастьем. Аппарат его жизни. Его проклятия. Его единственная нить, протянутая в никуда.

Он включил питание. Лампы замигали, затем загорелись ровным оранжевым светом, наполнив комнату призрачным теплом. Этот свет был единственным в городе после наступления темноты. Алексей наушники. И начал.

Ручка настройки плавно вращалась под его пальцами. Эфир был не просто пуст. Он был болен. Шипение, свист, внезапные выбросы статики, похожие на крики. Иногда — обрывки того, что было: три аккорда, скрип тормозов поезда; смех ребенка, обрывающийся на пол-тоне; голос диктора, вещающего о перевыполнении плана по молоку. Фантомные боли мира.

Сегодня было как всегда. 436-й день одиночества. Он уже не верил. Вера кончилась где-то на сотый день. Осталась лишь привычка. Механическое движение руки. Сканирование частот было его молитвой атеиста — обращением в пустоту, в которой ты уже точно знаешь, что никого нет.

Он перешёл на УКВ, поймал гулкую, многоголосую какофонию — эхо множества когда-то работавших телеканалов, слившееся в один белый шум. Похоже на шум моря в раковине. Только это было море из призраков.

Отчаяние, тупое и знакомое, подкатило к горлу. Он откинулся на стуле, закрыл глаза. Зачем? Зачем он это делает? Чтобы снова и снова подтверждать свою единственность во вселенной? Чтобы слышать, как тишина в динамике издевается над его надеждой?

Именно в этот момент, когда его пальцы уже потянулись к выключателю, это и случилось.

На частоте 1.42 МГц — частоте вешания гражданской обороны, которая молчала все эти 436 дней — шипение вдруг свернулось. Не исчезло, а сложилось, как ткань, образовав туннель ясности в хаосе. Алексей замер, не веря ушам. Это мог быть сбой, наводка, галлюцинация, наконец.

Но потом он услышал.

Не сразу слова. Сначала — ритм. Ритм человеческого дыхания, усиленный микрофоном. Вдох, выдох и голос.

Мужской. Низкий. Невероятно усталый и поникший. Искаженный дистанцией и помехами, но настоящий.

«…всем… вызывает Родник-1… проверка связи…»

Слова шли медленно, с трудом, будто говорящий поднимал гири.

«…есть кто живой?…»

Пауза. В паузе — только слабое потрескивание, биение сердца эфира.

Алексей не дышал. Весь мир сжался до размеха наушников, до этого хриплого шёпота из небытия. Кто живой. Три слова, которые взорвали реальность.

И потом… музыка. Вернее, её призрак. Детский голос, невероятно чистый и жуткий в этой могильной тишине его комнаты, пропел несколько нот:

«Солнечный шар! Небо везде!»

И — обрыв. Резкий, как удар ножом. Шипение вернулось, ядовитое, победное, заполнив собой всё пространство.

Алексей рванул с себя наушники. Они с глухим стуком упали на стол. В комнате стояла та же тишина, что и минуту назад. Но теперь она была другой. Она была осквернена. В неё вторглись. Она больше не была абсолютной.

Он схватился за сердце. Оно билось бешено, дико, стуча в рёбра, как птица в клетке. Голова кружилась. Родник-1. Кто живой. Солнечный шар.

Он засмеялся. Короткий, истеричный звук, разорвавший тишину комнаты. Потом смех перешел в рыдающий всхлип. Он уткнулся лицом в ладони. Пятнадцать месяцев одиночества. Пятнадцать месяцев молчания. И вот — голос. Один-единственный, хриплый, отчаянный голос в бесконечной пустоте.

Он поднял голову, вытер лицо рукавом халата. Нет. Не может быть. Он сходит с ума. Одиночество, наконец, добралось до рассудка и породило эту чудовищную, прекрасную галлюцинацию.

С почти религиозным трепетом он снова надел наушники. Руки дрожали так, что он с трудом поймал частоту. Только шипение. Он стал крутить ручку, быстрее, отчаяннее. Ничего. Только призраки. Голос исчез. Как будто его и не было.

Но он был. Алексей знал это всем нутром, всеми своими израненными нервами. Это не был сон. Это был сигнал.

Он бросился к стеллажу, к старому катушечному магнитофону «Яуза-10» — своему второму алтарю. Провода, дрожащие пальцы, кнопки. Он поставил чистую катушку, подключил выход приёмника. Он должен был поймать это. Запечатлеть. Доказать самому себе, что не сошёл с ума.

Он снова запустил сканирование, включив запись. Минуты тянулись в мучительном напряжении. Ничего. Только шум. Отчаяние снова накатывало. И тогда он вспомнил. Он не просто слушал — он записывал всё, что шло с выхода приёмника, последние десять минут. Включая момент, когда он отвлёкся…

Он перемотал ленту назад, нажал «воспроизведение». Сначала — обычное шипение его бесконечного сканирования. Потом — его собственное движение, скрип стула, когда он откинулся. Пауза. И… да. Там. Сначала — изменение тона шума. Потом… Он прибавил громкость до максимума.

«…всем… вызывает Родник-1… проверка связи… есть кто живой?… Солнечный шар! Небо везде!»

Голос был тише, приглушенный слоем шума, но он был. Магнитная лента не лжёт. Это не галлюцинация. Это факт.

Алексей выключил всё. Внезапно наступившая тишина оглушила его. Он подошёл к балкону, распахнул дверь. Ледяной воздух ноября хлынул внутрь, заставляя его вздрогнуть. Он высунулся, вглядываясь в сумеречный пейзаж своего царства-тюрьмы.

Город лежал под низким, свинцовым небом. В разбитых окнах напротив уже темнело. Где-то вдали, на заводской трубе, одиноко трепыхался клочок чего-то красного. Он смотрел на эту безжизненную громаду бетона и кирпича, в которой замерли миллионы жизней, и вдруг понял: он больше не её страж. Не последний житель.

Он — получатель.

Кто-то там есть. Кто-то, кто дышит, говорит, включает передатчик. Кто-то, кто борется с той же тишиной. «Родник-1».

Слова сами вырвались у него из груди, тихие, сорванные:

«Я здесь… Я живой…»

Ветер подхватил его шёпот, унёс через балкон, растворил в опустевших улицах. Ответа не было. Но теперь в этой тишине жила возможность.

Он вернулся в комнату, к столу. Взял в руки банку с холодной кашей. Вкус был всё тот же — безвкусная паста. Но мир уже не был прежним. В нём появилась координата. Появился вектор. Появилась цель.

Алексей посмотрел на карту области, висевшую на стене, рядом с портретом дочери. Его взгляд пополз на северо-восток, туда, где за пределами города начинались леса, болота и условные знаки секретности на старой военной карте.

«Родник-1, — сказал он уже твёрдо, глядя в северное окно, где сгущались самые тёмные тучи. — Держись. Я иду».

И впервые за 436 дней следующий день имел смысл.

Глава 2: Хлеб пустоты

Решение пришло не как озарение, а как неизбежность — тяжелая, холодная, как гиря на сердце. Идти. Слово эхом гуляло по опустевшим комнатам, сталкиваясь с призраками прошлой жизни. Идти? Туда? Сквозь эту мертвую тишину на сотни километров? Это было самоубийство. Это была единственная разумная мысль за последние пятнадцать месяцев.

Первые сутки после сигнала Алексей провел в лихорадочном ступоре. Он включал и выключал запись, припадая к динамику, как к роднику в пустыне, выискивая в искаженном голосе скрытые смыслы, признаки лжи, следы безумия. «Родник-1» это название отдавало советской утилитарностью и тайной. Родник — источник. Источник чего? Воды? Сигнала? Надежды? Или это просто позывной, случайный набор букв и цифр?

На вторые сутки он начал готовиться. Разум, дремавший все эти месяцы в коконе рутины, проснулся и заработал с ледяной, безжалостной эффективностью.

Часть первая: Инвентаризация ада

Он начал со склада — бывшей детской Кати. Комната сохраняла следы девочки: блеклые наклейки пони на шкафу, пыльный букварь на полке. Теперь здесь царил порядок апокалипсиса. Алексей вывалил содержимое двух ящиков на одеяло с героями мультфильмов.

Консервы. Царство жести и сгущенки. Он сортировал их с бухгалтерской педантичностью, отбраковывая вздувшиеся банки.

Главный калибр: Говядина тушёная 23 банки, каша с мясом 17 щтук.

Баланс: Зелёный горошек, кукуруза, болгарский лечо.

Валюта и антидепрессант: Сгущённое молоко 11 банок. Это был его «золотой запас». Иногда, в особенно черные дни, он позволял себе ложку — приторно-сладкий взрыв в мире, лишенном всех вкусов.

Неприкосновенный запас: три банки шпрот в томате. На самый крайний случай.

Он взвесил банку. 400 грамм. На день нужно минимум две. Плюс энергия для перехода. Он прикинул в уме: тридцать банок мяса — это пятнадцать дней полноценного пайка. Двадцать банок овощей — еще десять. Сгущенка — на обмен, если вдруг… Он оборвал мысль. С кем меняться? С призраками?

Следующий пункт — вода. В квартире она давно не текла. Он растопил на балконе снег, пропустил через три слоя фильтра из марли и угля, прокипятил на походной горелке. Получилось шесть литров мутной, но питьевой жидкости. Залил в пустые бутылки из-под лимонада. Бутылки заняли половину старого школьного рюкзака Кати, ярко-розового, с единорогом. Контраст между единорогом и содержимым — тушёнка, вода, аптечка — был настолько абсурден, что Алексей фыркнул. Звук вышел сиплым, непривычным.

Аптечка. Пластмассовая коробка из поликлиники. Бинты, йод (почти пустой), вата, анальгин, левомицетин, активированный уголь. Ценнейшим предметом были две пачки антибиотиков широкого спектра, найденные в разгромленной аптеке в первый месяц. Он не был уверен, действуют ли они еще. Не было срока годности. Как и у всего в этом мире.

Одежда. Он выбрал самое теплое и прочное: ватные штаны, плотный свитер, сверху — куртка из кожи и брезента, доставшаяся от отца. Шапка-ушанка, мех которой давно вылез, но форма держалась. Две пары шерстяных носков. Валенки для снега и крепкие, разношенные ботинки для пути.

Оружие. Здесь был провал. В доме не было ничего, кроме кухонного ножа и монтировки, которую он использовал для вскрытия запертых дверей. Он взял и то, и другое. Монтировка висела тяжелым, неудобным грузом сбоку рюкзака, но ее холодный вес успокаивал.

И главное. Связь. «Урал» был слишком тяжел. Алексей с болью в сердце отключил его, отсоединил лампы, аккуратно завернул в тряпки и спрятал в шкаф — на случай возвращения. Вместо него он взял компактный транзисторный приёмник «ВЭФ-Сигнал» и военный, похожий на кирпич, «Родина-М» с ручным подзаводом. И, конечно, «Яузу» с драгоценной катушкой. Он сделал еще три копии на другие бобины, спрятав оригинал под половицу. Если с ним что-то случится, свидетельство должно уцелеть.

Карта. На столе он разложил большую карту области масштаба 1:200 000. Его город — жирный узел дорог. К северо-востоку — леса, пунктиры просёлочных дорог, синие прожилки рек. И там, в двухстах километрах, в квадрате, отмеченном жёлтым, — группа условных значков: несколько точек, соединённых линией с надписью «Н-32». Рядом рукописная пометка синими чернилами: «Объект „Водопад“. Закрыто».

Это и был «Родник»? «Водопад»? Совпадение? Алексей не верил в совпадения. Он обвел квадрат жирным карандашом. От его города к нему вела тонкая нить асфальта — дорога местного значения, уходящая в лесной массив. Примерно 180 километров по прямой. По дороге, с учётом обходов, разрушений и… всего прочего — все двести, если не больше.

Он посчитал в уме. При хорошем темпе — тридцать километров в день. Неделя пути. Но «хороший темп» в этом мире был понятием из другой вселенной. Он дал себе две. Две недели в пустоте.

Часть вторая: Прощание с мирами

На третий день он совершил последний обход своих владений — не для запасов, а для прощания.

Сначала он поднялся на крышу девятиэтажки. Ветер здесь был сильнее, рвал полы куртки. Город лежал под ним, как макет в музее катастроф. Серые коробки домов, тёмные глазницы окон, застывшие в последнем моменте движения машины. На центральной площади одиноко торчал каркас новогодней ёлки, которую так и не успели убрать. Флаги на здании горисполкома истлели до лент, которые бились о древко, как пленные души.

Отсюда, с высоты, пустота была особенно величественна и безнадежна. Она не была хаосом. Она была порядком — порядком небытия. И где-то там, за линией леса на горизонте, в этой безмолвной вселенной, горела одна крошечная точка. Его точка.

Потом он спустился вниз, во двор. Зашел в свой подъезд. На стене у лифта висел стенд «Наши лучшие люди». Фотографии ударников труда поблекли, они были выжжены солнцем в белые пятна. Он прошел мимо, поднялся на свой этаж. Постоял перед дверью соседей, семьи Ивановых. За дверью — тишина. Он так и не решился войти туда после Исчезновения. Боялся увидеть… что? Накрытый стол? Разбросанные игрушки? Пустоту? Нет, пустоту он видел каждый день. Он боялся увидеть обыденность, застывшую, как в янтаре.

Он вернулся в свою квартиру. Последний вечер. Он позволил себе расточительство — открыл банку шпрот, разогрел на горелке. Запах копченостей и томата заполнил кухню, вызвав слюну и острую, режущую тоску по обычной жизни. Он ел медленно, смакуя каждый кусочек, запивая теплой водой.

Потом сел к столу и взял блокнот. Он должен был оставить записку. На случай, если… если кто-то когда-нибудь войдет сюда. Он писал карандашом, стараясь выводить буквы четко.

«Кто бы ты ни был. Меня зовут Алексей. Я ухожу на северо-восток, на объект „Водопад“ (или „Родник“). Там, возможно, есть люди. Если ты нашел это — проверь частоту 1.42 МГЦ. Иди на сигнал. В кладовке еды хватит на годы. Бери. Выживай. И если можешь… скажи им, что я шёл»

Он положил записку под стекло на кухонном столе, придавил пустой банкой из-под шпрот. Символично. Его последний ужин в квартире стал памятником самому себе.

Ночь он провел почти без сна. Лежал и смотрел в потолок, слушая, как ветер воет в вентиляции старую, бесконечную песню. В голове проносились обрывки: голос диктора из приёмника, смех Кати, скрип двери подъезда в тот последний день, когда он вернулся с работы и обнаружил, что мир опустел. Не сразу. Сначала он думал, что это какая-то странная забастовка, сон. Потом — тихий ужас, нараставший с каждым пустым окном, каждой брошенной машиной.

Перед рассветом он встал, собрался. Надел всё самое теплое. Ботинки. Рюкзак весом, наверное, килограммов двадцать пять лег на плечи, заставив крякнуть. Он поправил лямки, взял в одну руку монтировку, в другую — приёмник «Родина». На прощанье оглядел свою квартиру — капсулу, в которой он провел 436 дней, медленно превращаясь в призрака.

«Прощай, — хрипло сказал он пустоте. — Спасибо за убежище».

Он вышел на площадку, закрыл дверь. Не стал запирать. Пусть будет открыто для того, кто придет. Или для того, что придет.

Спуск по лестнице в полутьме. Шаги гулко отдавались в бетонной шахте. На первом этаже он остановился перед почтовыми ящиками. В своем ящике что-то белело. Он открыл его. Это была открытка, пожелтевшая, с видом Сочи. На обороте — детскими каракулями: «Папе на работу. Скучаем. Целуем. Катя и мама».

Он не помнил, чтобы видел ее раньше. Возможно, она пришла в последний день и так и пролежала здесь все это время. Он взял открытку, аккуратно сложил, сунул во внутренний карман куртки, к сердцу. Теперь у него было не только голос в эфире. У него была материальная причина идти.

Он толкнул тяжелую дверь подъезда. Утренний воздух ударил в лицо — холодный, сырой, пахнущий гниющими листьями и далекой гарью. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в грязно-сиреневый цвет.

Алексей сделал первый шаг со своего крыльца на покрытую инеем траву. Потом второй. Третий. Он не оглядывался. Он шел вперед, к проспекту, который уводил на окраину, к той самой дороге, что вела на северо-восток.

Его фигура — сгорбленная под рюкзаком, с монтировкой в руке — казалась крошечной и нелепой на фоне громады спящих, мертвых домов. Но он шёл. Против ветра. Против тишины. Против безнадежной логики этого мира.

Он исчез в утренних сумерках, растворившись в серой полосе асфальта, как последняя буква в стирающейся надписи. Город, молча проводил его взглядом тысяч пустых окон.

Путь начался. Двести километров до надежды. Двести километров до сумасшествия. Двести километров до ответа.

Или до конца.

Глава 3: Дорога из пепла

Первые пять километров были делом привычки. Алексей шел по знакомой улице, мимо гастронома «Океан» с выбитыми витринами, мимо Дворца пионеров, где на колоннах всё ещё висели потрепанные гирлянды последнего сбора макулатуры. Это была его территория, его охотничьи угодья. Он знал каждую трещину в асфальте, каждый скрипучий знак. Пустота здесь была домашней, обжитой его страхом.

Но вот последняя пятиэтажка, последний покосившийся гаражный кооператив — и город кончался. Асфальт сужался, переходя в дорогу местного значения, уходящую в стену хмурого, преимущественно хвойного леса. Стоял указатель, стрелка: «п. Лесной — 15 км». Краска облупилась, буквы съела ржавчина.

Алексей остановился на этой границе. За спиной — царство бетона и призраков. Впереди — царство леса и неизвестности. Ветер здесь был другим — не городским сквозняком, а полновластным хозяином, гулявшим меж стволов, шуршавшим прошлогодней листвой. Он нес запахи: сырой земли, гниющих грибов, чего-то дикого и мшистого.

Он обернулся. Город в утренней дымке казался игрушечным, нереальным. Его окна отражали блеклое небо, словно слепые глаза. Прощай, — подумал он без особой грусти. Там нечего было больше терять.

Он шагнул в лес. Асфальт под ногами быстро испортился, покрылся трещинами, порос травой и молодыми берёзками, пробившимися сквозь твердь. Через километр дорогу пересек первый поваленный ствол — огромная, серая от гнили сосна. Алексей перелез через неё, ощутив неприятную слабость в ногах под тяжестью рюкзака.

Тишина леса была иной. Она не давила, а обволакивала. Она была населена: шорох мыши в валежнике, стук дятла где-то вдалеке, шелест веток. Звуки были природные, беззлобные. Но его городской, израненный тишиной слух выискивал в них угрозу. Каждый треск сучка заставлял вздрагивать, оборачиваться, вжимать голову в плечи.

Через три часа он вышел к покинутой деревне — несколько домиков по сторонам дороги, почта, клуб с обвалившейся крышей. Название на табличке утрачено. Он решил не заходить в дома. Опыт подсказывал: внутри может быть что угодно — от скелета до худшего. Он присел на крыльце магазина, скинул рюкзак. Плечи горели огнем. Он достал бутылку, сделал два глотка тепловатой воды, вскрыл банку горошка. Ел холодным, прямо из банки, ложкой. Горох был сладковатым, крахмалистым. Пища топлива.

И тут он услышал. Не звук. Отсутствие звука. Дятел замолчал. Ветер стих. В наступившей тишине было что-то натянутое, ожидающее.

Алексей медленно поднял голову. Дорога перед ним была пуста. Лес стоял стеной. Но из-за угла дальнего дома, того, что с голубыми ставнями, показалась тень.

Не тень от облака. Не силуэт. Это было пятно более густого мрака, бесформенное, колышущееся, будто смотанное из черного дыма. Оно не имело четких границ, расплывалось по краям. И оно двигалось. Не шло — плыло по земле, медленно, но неотвратимо, прямо к нему.

Холодный пот выступил на спине. Он знал про «Тени». Догадывался. Читал в своем дневнике смотрителя посёлка «Светлый». Но видеть — это другое. Это было нарушение всех законов реальности. У него сжалось горло. Он не мог пошевелиться, завороженный этой безглазой, беззвучной пустотой в форме.

Тень остановилась в десяти метрах. Казалось, она его рассматривала. Потом из её глубины, будто из глубокого колодца, донесся звук. Не голос. Эхо голоса. Обрывки слов, наложенные друг на друга, искаженные до нечленораздельности: «…мамочка… ссс… отчет… ссс… хлеба… очередь… ссс…».

Звук был леденящим, лишенным всего человеческого, кроме самой своей сути — когда-то произнесенного слова. Алексей вскочил, рюкзак тяжело ударил его по спине. Он отступил на шаг. Тень тут же сделала шаг навстречу. Она пахла — озоном, статикой, холодным камнем.

Инстинкт кричал: бежать! Но куда? В лес? В дом? Он сжал в руке монтировку. Железо было ледяным. Они не материальны, — пронеслось в голове. Они — эхо. Отражение в разбитом зеркале.

И тогда он вспомнил. Вспомнил, как в первые дни, в панике, включал на полную мощность все радиоприёмники в квартире, пытаясь заглушить тишину. И как иногда, в наложении множества голосов, возникали такие же призрачные, смысловые обрывки.

Он не побежал. Он, преодолевая дрожь в коленях, медленно поднял руку с монтировкой. Не для удара. Он ткнул железным концом в землю между собой и Тенью и провел грубую, глубокую черту.

Тень замерла. Казалось, она склонилась, «рассматривая» черту. Эхо-голос стихло. Пятно черноты заколебалось, стало менее плотным. И через несколько секунд, медленно, будто нехотя, оно стало отступать. Не развернулось — просто попятилось тем же путем, растворяясь в тени дома, из которой появилось. Через мгновение его не стало. Дятел снова застучал. Ветер шевельнул верхушки сосен.

Алексей стоял, опираясь на монтировку, дыша прерывисто и громко. Сердце колотилось как бешеное. Он только что столкнулся с призраком этого мира. И он… он отступил. Не от железа. От черты. От границы, проведенной человеком.

Он посмотрел на свою черту на пыльной дороге. Простая царапина в земле. Но для Тени она стала стеной. Им нужен порядок, — промелькнула догадка. Они — хаос, но хаос, стремящийся к форме. К границам. К словам, которые когда-то что-то значили.

Он больше не отдыхал. Схватив рюкзак, он почти бегом покинул деревню, не оглядываясь. Адреналин гнал его вперед еще часа два. К полудню силы оставили его. Он свернул с дороги в лес, нашел относительно сухое место под огромной елью, свалил рюкзак и рухнул рядом. Сделал шалаш, развел долгоиграющий костер.

Сон настиг его мгновенно, тяжелый, кошмарный. Ему снился город, но не его, а какой-то другой, из кривых зеркал. В нем двигались Тени, и они все говорили голосами его дочери, жены, его собственным голосом, но слова были перепутаны, бессмысленны. А он бежал по бесконечным коридорам, и на стенах были нарисованы те же черты, что он провел на дороге, и Тени не могли пересечь их, но смотрели на него пустыми лицами из тьмы.

Он проснулся от холода, костер догорал. Сумерки сгущались быстро. Лес превращался в море теней — уже обычных, природных. Но теперь он знал, что среди них могут быть другие.

Он оживил костерок, рискуя, но холод и необходимость в горячем перевесили. Вскипятил воду, засыпал из пакетика сублимированной картошки (редкая находка в туристическом магазине). Горячая похлебка с кусочками тушёнки вернула его к жизни, к реальности тела: ноющие мышцы, натертые лямками плечи, мозоли на ногах.

Он включил «ВЭФ». Эфир, как всегда, болел. Но сегодня он слушал его иначе. Он пытался услышать не голос, а… структуру. Порядок в хаосе. И он начал его улавливать. За шипением скрывался ритм — как будто чей-то пульс. За писками — обрывки мелодий, всегда обрывающиеся на одной ноте. Это было не случайно. Это было следствие. Эхо того самого «канала», о котором говорил учёный в его будущей находке. Мир не просто молчал. Он — звенел. Как стеклянный колокол после удара.

Перед сном он сделал последнее за день. Достал блокнот, карандаш. При свете огня вывел:

«День 1 (или 436-й). Прошел ~18 км. Встретил Тень в покинутой деревне. Реагирует на границы, на черты. Боится (?) порядка. Эфир не пуст. Он полон структурированного хаоса. Они здесь. Они везде. Идут на север».

Он положил блокнот, шаел костер, залез в спальник, натянув его почти на голову. Лес ночью оживал. Крики неведомых птиц, шорохи, треск. Каждый звук заставлял его вздрагивать. Он лежал, сжимая рукоять ножа, и смотрел в темноту сквозь узкую щель спальника.

Где-то там, в сотне восьмидесяти километров, кто-то, возможно, тоже смотрел в свою темноту и слушал эфир. Родник-1. Держись. Я иду медленно. Я иду с страхом. Но я иду.

И тогда, прямо перед сном, его осенило. Он не просто шел на сигнал. Он шел навстречу причине. Тени, эфирный шум, Исчезновение — всё это было связано. И «Родник», что бы это ни было, был эпицентром. Или клапаном или раной.

Над лесом, сквозь разрыв в тучах, выглянула луна. Холодная, мертвая, безучастная. Она освещала дорогу, уходящую в чёрную гущу тайги. Дорогу, по которой он был обречен идти.

Алексей закрыл глаза. Заснул под беззвучный гул пустоты, ставший теперь фоном его существования. Первый день пути закончился. Впереди было семнадцать. Или вечность.

Глава 4: Чертоги забвения

Утро второго дня пути встретило его ледяным дождем. Мелкая, колючая изморось проникала под воротник, насквозь пропитывала куртку. Лес превратился в мокрый, серый частокол, из которого сочилась вода и тоска. Дорога стала скользкой грязевой жижей. Каждый шаг требовал усилий, каждое движение отзывалось ноющей болью во всех мышцах.

Но было и странное облегчение. Дождь заглушал звуки. Он создавал свой шумовой купол — равномерное, монотонное шуршание по листьям, по капюшону. В этом белом шуме нельзя было расслышать подкрадывающиеся шаги или шепот Теней. Можно было просто идти, уткнувшись взглядом в грязь под ногами, превратившись в машину по перемалыванию километров.

К полудню дождь стих, уступив место пронизывающему ветру. Алексей вышел на открытое пространство — огромное, заброшенное поле. Когда-то здесь сеяли рожь или овес. Теперь это было море бурьяна и чахлых кустарников, над которым возвышались ржавые скелеты сельхозтехники. Комбайн, похожий на гигантского доисторического жука, застыл посреди поляны, навечно зацепившись ковшом за землю.

Алексей обогнул его, и тогда увидел их.

Сначала показалось, что это просто странные холмы или кучи мусора на краю поля. Но при ближайшем рассмотрении холмы обрели форму. Правильную, геометрическую. Бункеры. Полусферические бетонные купола, частично вросшие в землю, поросшие травой и мхом. Входы — низкие, как лаз в нору, закрытые массивными стальными дверьми с тяжелыми штурвалами. Рядом — покосившиеся столбы с оборванными проводами. Это была заброшенная ракетная база, вероятно, ещё хрущёвских времён, «объект №» что-то там. Теперь — просто памятник страху, который оказался ненужным перед лицом настоящего конца.

Любопытство пересилило осторожность. Алексей подошел к ближайшему куполу. Дверь была приоткрыта. Не взломана, а именно оставлена приоткрытой, будто кто-то вышел и не вернулся. Он толкнул её плечом. Металл с противным скрипом поддался.

Внутри пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то химическим, едким — возможно, остатками ракетного топлива или консервантов. Свет из щели двери выхватывал из мрака фрагменты интерьера: пульт управления с рядами тусклых, мертвых лампочек, стеллажи с пожелтевшими инструкциями в пластиковых файлах, на стене — плакат с изображением ракеты и лозунгом «Мир — народам, ракеты — Родине!». Ирония была густой, как эта темнота.

И тут он услышал. Не снаружи. Изнутри. Из глубины бункера, куда не достигал свет.

Стук. Нерегулярный. Металлический. Тук… тук-тук… пауза… тук…

Сердце упало. Он замер, вцепившись в косяк. Это не Тень. Тени не стучат. Это что-то материальное. Кто-то… или что-то.

«Есть… кто там?» — вырвалось у него, голос прозвучал чужим, хриплым эхом в бетонной полости.

Стук прекратился. Воцарилась тишина, ещё более густая, чем снаружи. Потом скрип и шарканье. И из темноты, медленно, как призрак из-под земли, выплыла фигура.

Это был человек. Или то, что от него осталось. Старик в рваной, когда-то военной форме без знаков различия. Лицо — маска из морщин и грязи, глаза запали глубоко, но горели в темноте лихорадочным, нездоровым блеском. В одной руке он держал гаечный ключ, в другой — потрескавшуюся фаянсовую кружку.

Они смотрели друг на друга секунд десять. Старик первым нарушил молчание. Его голос был похож на скрип ржавой двери.

«Проверка связи? — спросил он, и в его глазах мелькнула искра какого-то странного, служебного рвения. — Ты с проверкой? Я, гражданин начальник, всё исправно. Дежурил. Как положено. Не ушёл.»

Алексей понял. Сумасшествие здесь приняло специфическую, советскую форму. Этот человек не просто сошёл с ума от одиночества. Он встроил свой бред в старую систему, в долг, в устав.

«Я… не с проверкой, — осторожно сказал Алексей. — Я иду на север. Ищу людей.»

«Людей? — Старик хмыкнул, и звук перешел в сухой, лающий кашель. — Людей нет. Есть личный состав. На боевом посту.» Он махнул ключом в сторону пульта. «Система „Гранит“ на боевом дежурстве. Я поддерживаю. Чищу контакты. Жду приказа.»

«Какого приказа?»

«Приказа на пуск, конечно! — в глазах старика вспыхнул фанатичный огонь. — Они же идут. Все они идут. Мы должны дать ответный удар. По плану.» Он подошел ближе, и Алексей почувствовал запах немытого тела и безумия. «Ты с „Большой земли“? Привез директиву?»

Алексей медленно покачал головой. «Нет. Никакой директивы. Большой земли… больше нет.»

Старик замер. Огонь в его глазах погас, сменившись пустотой, ещё более страшной. «Нет… — прошептал он. — Не может быть. Им не удалось…» Он вдруг схватился за голову. «А радио? Радио почему молчит? Я обязан докладывать о готовности каждый час!»

«Радио молчит, — тихо сказал Алексей. — Все радио молчат. Уже давно.»

Старик отшатнулся, будто от удара. Его тело ссутулилось, ключ со звоном упал на бетонный пол. Он казался вдруг бесконечно старым и хрупким.

«Тогда… зачем? — пробормотал он, глядя в пустоту. — Зачем я всё это… сорок лет…» Он поднял на Алексея мутный взгляд. «Они ушли. Все ушли. А мне сказали… „Жди приказа, сержант. Твоя смена — вечность“.»

Он рассмеялся. Звук был ужасен — хриплый, безутешный, лишенный всякой радости.

Алексей понял, что перед ним — ещё один вид Тени. Человек, настолько встроенный в механизм, что когда механизм сломался, он продолжил вращать шестерёнки в пустоте, не в силах остановиться. Его ад — не отсутствие людей, а отсутствие приказа, который бы освободил его от долга.

«Вы можете уйти, — осторожно сказал Алексей. — Смена кончилась. Вас… освободили от дежурства.»

Старик смотрел на него, не понимая. «Уйти? Куда? Здесь мой пост. Здесь моё оружие.» Он кивнул в темноту, где угадывались контуры старой, наверняка давно разукомплектованной ракеты. «Без приказа — ни шагу.»

Алексей понял, что ничего не добьется. Этот человек умер давно, его тело просто ещё не получило известие. Он шагнул назад к выходу.

«Прощайте, сержант.»

Старик не ответил. Он уже отвернулся, бормоча что-то себе под нос, поднимая с пола ключ. Он возвращался к своему пульту, к своему вечному дежурству в бетонной гробнице, охраняя ядерный призрак от призрачного врага.

Алексей выбрался наружу, на холодный, влажный воздух. Он глубоко вдохнул, стараясь вытеснить из легких запах безумия и тлена. Когда он обернулся, чтобы бросить последний взгляд на бункер, он увидел, что старик стоит в проеме двери. Он смотрел ему вслед. И медленно, по-военному чётко, поднёс руку к виску. В последнем салюте. Последнем отдании чести несуществующему командованию. Или ему, Алексею, как вестнику конца, наконец-то прибывшему.

Алексей развернулся и пошел дальше, прочь от чёртовых куполов, прочь от этого музея абсурдной преданности. Его собственная преданность — голосу в эфире — казалась теперь не такой уж и безумной.

К вечеру он набрел на полуразрушенную лесную кордон. Избушка без окон, но с целой дверью. Решил заночевать. Развел маленький, почти бездымный костер из сырых веток в печурке, высушил носки, согрел воду.

Достал блокнот. Рука дрожала от усталости и пережитого.

«День 2. Дождь. Прошел ~15 км. Встретил Сержанта. Не Тень, но хуже. Живой мертвец системы. Он ждет приказа, которого никогда не будет. Его ад — вечное дежурство. Интересно, сколько их еще? Стражей пустых крепостей? Мой путь кажется ему безумием. Его путь кажется безумием мне. Кто из нас прав? Иду дальше. Ноги убиты. Душа тоже.»

Он положил блокнот, прислушался. Снаружи выл ветер. Где-то далеко, на бывшем ракетном поле, возможно, сержант стучал ключом по металлу, отдавая честь призракам командиров. А где-то на севере, в «Роднике», кто-то, может быть, тоже сидел у пульта и ждал. Не приказа. А просто другого живого голоса.

Алексей завернулся в спальник, положил нож рядом. Он думал о сержанте. О том, как легко можно сломаться и выбрать в качестве якоря не любовь, не память, а инструкцию. И как этот якорь превращается в гроб.

«Я не как он, — прошептал он в темноту, словно давая обет. — Я иду не по приказу. Я иду по зову. Это разница. Это должна быть разница.»

И тогда, перед сном, он сделал то, чего не делал со дня Исчезновения. Он достал из внутреннего кармана сложенную открытку от Кати. Развернул её. При тусклом свете тлеющих углей детские каракули были почти не видны, но он знал их наизусть. «Папе на работу. Скучаем. Целуем.»

Он не плакал. Слез больше не осталось. Он просто держал в руках этот хрупкий клочок бумаги — свидетельство того, что мир любви и связи был реален. Что он не выдумал его. Что он не сержант, охраняющий призрак. Он — отец, идущий сквозь ад, чтобы найти ответ. Хотя бы на один вопрос: почему?

С этим вопросом на устах он и уснул, а ветер завывал за стеной, сметая с лица земли последние следы человеческих дорог и человеческого смысла.

Глава 5: Отражения в стекле

Третий день начался с того, что Алексей обнаружил на своих ботинках странный, серебристый налет. Он стер его травинкой — липкая, тягучая субстанция, похожая на жидкое стекло. Вокруг кордона, на мху и коре деревьев, тоже виднелись блестящие пятна, будто кто-то разбрызгал ртуть. Он не придал этому значения.

Путь становился сложнее. Дорога окончательно растворилась в лесной тропе, а потом и та исчезла, поглощенная буреломом и молодым осинником. Приходилось идти по азимуту, продираясь сквозь заросли, обходя топкие места. Рюкзак, казалось, с каждым часом тяжелел, впиваясь лямками в тело.

К полудню он вышел к широкой, почти пересохшей реке. Русло было завалено стволами деревьев, вода стояла в мутных, застойных омутах. Мост, обозначенный на карте, представлял собой груду искорёженного металла и бетона, сваленную в воду — словно гигантская рука смяла его и отшвырнула в сторону.

Алексей ругнулся про себя. Обход означал лишние километры. Он присел на корточки на берегу, разглядывая хаос из плит и арматуры. И тут его взгляд уловил движение. На противоположном берегу, среди коряг, мелькнула фигура.

Он замер, натянув капюшон глубже на лицо. Это не было Тенью — силуэт был плотным, материальным. И он… повторял его движения.

Когда Алексей наклонился, чтобы затянуть шнурок, фигура на том берегу сделала то же самое. Когда он поднял голову — она подняла. Сердце екнуло. Зеркало? Но воды были мутными, отражать ничего не могли.

«Эй!» — крикнул Алексей, вставая.

Фигура на том берегу тоже встала. Но не ответила. Она просто стояла, смотря в его сторону. Расстояние и дымка мешали разглядеть детали, но что-то было не так с пропорциями. Слишком длинные руки. Слишком неподвижная поза.

Алексей сделал шаг в сторону, к груде обломков моста, надеясь найти брод. Фигура синхронно шагнула в том же направлении. Раздражение пересилило осторожность. Он снял с плеча «ВЭФ», включил его и направил динамик на того, другого. Из приёмника полилось шипение.

И тогда фигура на том берегу подняла руку к уху. Точное, зеркальное движение. Но у нее в руке ничего не было.

Ледяная волна прокатилась по спине. Это не человек. Это… отражение. Но не света. Чего тогда?

Он резко выключил приёмник. Фигура опустила руку.

Они учатся, — пронзила его мысль. Тени копируют формы. А это… копирует действия. Как будто хочет понять механику.

Алексей решил действовать. Он быстро двинулся вдоль берега, ища место для перехода. Его двойник на той стороне засеменил следом, с странной, подражающей пластикой. Иногда он спотыкался, когда Алексей перешагивал через бревно, и его движения становились резкими, рваными, как у марионетки с перепутанными нитями.

Наконец, нашлось место — узкая коса из камней и песка, почти перекрывавшая реку. Вода здесь была по колено, но течение всё ещё сильным. Не раздумывая, Алексей ступил в ледяную воду. Шок от холода вырвал у него стон.

На том берегу двойник замер на мгновение, как будто его «программа» столкнулась с неожиданным сценарием. Потом он тоже шагнул к воде… и остановился у самой кромки, беспомощно заколебавшись. Он смотрел на воду, потом на Алексея, потом снова на воду. Его движения стали хаотичными, бессмысленными — он махал руками, поворачивал голову из стороны в сторону, как сломанный автомат.

Алексей, цепляясь за скользкие камни, медленно перебирался на другую сторону. Он не сводил глаз со своего имитатора. Тот, казалось, нервничал. Он сделал робкое движение, словно пытаясь ступить на невидимую поверхность над водой, и тут его «нога» коснулась мокрого песка на самом краю.

И произошло нечто ужасное. Материал, из которого состояла фигура — эта серебристая, стекловидная субстанция — при контакте с водой начала течь. Не растворяться, а именно течь, как мед, теряя форму. «Нога» расползлась, сливаясь с влажным грунтом. Фигура затрепетала, попыталась отступить, но потеря опоры заставила ее рухнуть вперед. Она упала в мелководье, и начался быстрый, необратимый процесс растворения.

Серебристая масса пузырилась, шипела, теряя очертания человека, превращаясь в аморфное пятно, которое тут же уносилось течением, распадаясь на миллионы блестящих крупинок. Через несколько секунд от двойника не осталось ничего, кроме легкого маслянистого отблеска на воде.

Алексей выбрался на противоположный берег, дрожа от холода и пережитого шока. Он оглянулся. Никого. Только лес, река и тишина. Он скинул рюкзак, с трудом стянул промокшие ботинки и носки. Ноги были белыми, ледяными. Он быстро растерал их, надел сухие носки из рюкзака. Мысли путались.

Это была не Тень. Это была… попытка. Попытка чего-то бездушного принять форму, научиться поведению. Как будто сама пустота, пропитавшая мир, начала кристаллизоваться, обретая подобие жизни. И вода была для этого «псевдожизни» ядом. Растворителем.

Он снова посмотрел на то место, где исчез двойник. Они эволюционируют, — подумал он с отчаянием. Сначала бесплотные тени. Потом — стражи-фанатики. Теперь — мимикрирующие куклы. Что будет дальше?

Он двинулся дальше, вглубь леса, теперь уже не просто остерегаясь звуков, а буквально ощупывая взглядом каждый ствол, каждую тень. Лес казался ему гигантской лабораторией, где ставились чудовищные, бесцельные эксперименты по созданию псевдореальности.

К вечеру он наткнулся на поляну, которая подтвердила его самые худшие подозрения. Посреди обычного леса лежала идеальная геометрическая фигура — круг диаметром метров двадцать, где не росло НИЧЕГО. Ни травы, ни мха, ни грибов. Голая, черная земля, гладкая, как стол. И по краю этого круга, на границе между мертвой зоной и живым лесом, стояли… стеклянные деревья.

Нет, они не были сделаны из стекла. Это были обычные сосны и березы, но покрытые с корня до верхушки тем же серебристым, полупрозрачным налетом. Они блестели в последних лучах солнца, как сказочные, кошмарные кристаллы. Листья не шелестели. Ветви не гнулись. Они были застывшими, мертвыми скульптурами, памятниками самим себе.

Алексей обошел поляну стороной, не в силах оторвать глаз от этого абсурдного зрелища. Это было похоже на рану. На место, где правила реальности были отменены и заменены другими, чуждыми, бессмысленными. Порядок пустоты.

Он ускорил шаг, стремясь уйти как можно дальше от этого места. Когда стемнело, он даже не стал разводить костер, боясь света и внимания. Залез в спальник под низко нависшими еловыми лапами, жевал холодную тушёнку, прислушиваясь к ночи.

Включил «Родину» на минимальной громкости. Эфир сегодня был особенно «густым». Среди шумов явственно проступали новые паттерны: ритмичные щелчки, повторяющиеся с математической точностью, короткие, чистые тона, как будто кто-то нажимал клавиши невидимого пианино. Это была не музыка. Это был код.

Он достал блокнот. Писал почти в темноте, на ощупь.

«День 3. Перешел реку. Встретил Отражение. Материальное, копирует действия. Растворяется в воде. Видел Мертвый круг и Стеклянный лес. Пустота не просто есть. Она действует. Она структурирует пространство. Замещает наше — своим. Эфир полон кодов. Не голосов. Кодов. Как будто… идёт перезапись. Родник — это источник перезаписи? Или щит против неё? Ноги стерты в кровь. Страх уже не острый. Он хронический. Фоновый. Как этот шум в эфире.»

Он спрятал блокнот, лег на спину, глядя в черноту между ветвей. Сегодня не было звезд. Только сплошная, бархатная тьма.

«Катя, — подумал он, сжимая в кармане открытку. — Что за мир я тебе оставил? Мир, где реки разъедают призраков, а деревья превращаются в стекло. Прости меня. Я должен узнать. Должен понять, что это. Чтобы если ты… если ты где-то там, в этой пустоте, я мог бы тебе сказать, что я видел. Что я пытался.»

Из темноты, совсем рядом, донесся звук. Не шелест. Не вой. А тихий, детский смех. Один короткий, чистый звук. И затем — тишина.

Алексей застыл, кровь стыла в жилах. Он не двинулся с места до самого рассвета, впившись пальцами в рукоять ножа, слушая, как его собственное сердце отбивает отсчет секунд в камере пыток под названием «ночь».

Рассвет застал его в той же позе — с открытыми глазами, полными ужаса и непреклонной решимости. Он вылез из спальника, окоченевший, разбитый. Взглянул на компас. Северо-восток.

Путь продолжался.

Глава 6: Зеркало для призраков

Следующие два дня слились в одно сплошное, изматывающее испытание. Лес сгущался, превращаясь в дремучую, почти непроходимую тайгу. Алексей продирался сквозь бурелом, проваливался в скрытые ямы, засыпанные прелыми листьями, обдирал руки и лицо о колючие ветви. Его мир свелся к трем координатам: боль в ногах, тяжесть рюкзака и стрелка компаса, неумолимо указывающая на северо-восток.

Страх стал его тенью — постоянным, привычным спутником. Он научился отличать естественные звуки леса от… других. Шорох ежа в валежнике был безопасен. Но тот же шорох, повторенный с идеальной точностью через пять секунд — уже нет. Это была проверка. Ловушка.

Он избегал открытых мест, полян, особенно тех, где была странная геометрия. Обходил стороной озера с неестественно гладкой, маслянистой поверхностью. Однажды наткнулся на целую аллею «стеклянных» берез — они стояли ровным строем по обе стороны от давно заросшей просеки, безмолвные и прекрасные в своем леденящем уродстве. Он прошел сквозь этот строй, чувствуя на себе тысячи невидимых, кристаллических взглядов.

Еда кончалась быстрее, чем он рассчитывал. Холод и постоянное напряжение требовали калорий. Он съел почти всю тушёнку, оставив на черный день лишь три банки. Начал экономить даже на воде, собирая утреннюю росу с полиэтиленового чехла от спальника.

На исходе пятого дня пути он вышел к железной дороге. Одна нить ржавых рельс, уходящая в туманную даль в обоих направлениях. Полотно заросло бурьяном, но оставалось самым прямым и относительно легким путем. Решение пришло само: идти по шпалам. Риск быть замеченным на открытом пространстве? Да. Но шанс сэкономить силы и время перевешивал.

Он шел по гравийной насыпи, шаг за шагом, монотонно пересчитывая шпалы, чтобы не сойти с ума. И так он наткнулся на поезд.

Он стоял на запасном пути, в километре от небольшой, заброшенной станции «Разъезд 45-й км». Состав из десяти товарных вагонов и тепловоза. Не брошенный в спешке — аккуратно загнанный на путь, как будто машинист просто ненадолго отлучился. Но это «ненадолго» длилось уже годы.

Алексей подошел ближе, преодолевая внутреннее сопротивление. Вагоны были старые, красно-коричневые, с надписями «Осторожно».

Двери одного из вагонов были приоткрыты. Алексей, затаив дыхание, вскарабкался на подножку и заглянул внутрь.

Алексей спрыгнул на землю, чувствуя, как его тошнит. Он обошел состав, подошел к тепловозу. Кабина была открыта. Он поднялся. На пульте — все выключено. В чашке у кресла машиниста — окаменевшая плесень, бывшая когда-то чаем. И на приборной панели — аккуратно сложенная газета «Правда». Дата: 23 мая 1991 года. Последний день.

Он взял газету. Пожелтевшая бумага рассыпалась по краям. На первой полосе — очередной съезд, речь о перестройке, о светлом будущем. Будущее кончилось, не успев начаться.

И тут его взгляд упал на противоположное стекло кабины. На нем был рисунок. Не граффити, не грязь. А четкий, выполненный тем же серебристым налетом контур — схематичное изображение тепловоза и нескольких вагонов. И стрелка, указывающая на один из вагонов в середине состава.

Алексей застыл. Это было сообщение. Преднамеренное. Кто-то или что-то оставило ему подсказку.

Спустившись, он подошел к тому вагону, на который указывала стрелка. Дверь была заперта. Он взял монтировку, с трудом поддел замок. Металл скрипел, но поддался. Дверь отъехала с грохотом, который показался ему невероятно громким в окружающей тишине.

Внутри не было гробов. Вагон был оборудован под штабной или лабораторный. Столы, сейфы, разобранная радиоаппаратура. И в центре, под брезентовым чехлом, — нечто крупное. Он стянул чехол.

Перед ним стоял… радар. Или нечто очень на него похожее. Антенна-тарелка, экраны на электронно-лучевых трубках, стойка с аппаратурой, помеченной аббревиатурой «НИИ «Эфир». На одном из столов лежал потрескавшийся от времени журнал. Алексей осторожно открыл его. Сухие, технические записи.

«…эксперимент по дальнему обнаружению аномальных полей… частота 1.42 МГц показала аномальную проницаемость… зафиксирован феномен „обратного эха“ — сигнал возвращается обогащенный несвойственными гармониками…»

И последняя запись, уже от руки, нервным, торопливым почерком:

«23.05.91. 16:30. Подтверждаем. Это не эхо. Это ответ. Канал открыт. Сигнал стабилен. Источник… внутри страны. Координаты прилагаются. Направляемся к точке сбора. Боже, что мы сделали…»

К записи была приколота та самая карта с квадратом «Н-32» и пометкой «Объект «Водопад». И жирный, дрожащий кружок прямо на том месте, куда он шел.

Алексей медленно опустился на ящик. Значит, это не случайность. Это было событие. Научный эксперимент, вышедший из-под контроля. Они что-то открыли. И в тот же день всё исчезло. Этот поезд, судя по всему, вёз к месту событий либо ученых, либо военных специалистов. И застрял здесь навсегда, так и не доехав.

Он осмотрел аппаратуру. Некоторые блоки выглядели целыми. Инстинкт радиста зашевелился в нем. Он нашел аварийные аккумуляторы в металлических ящиках. С ворчанием отвинтил клеммы, почистил окислы. Подключил один из блоков — «Приёмник спектрального анализа». Лампы замигали, потом загорелись. На экране возникла зелёная линия — спектр.

И тут он услышал. Не из динамиков, которых не было. Звук шел от самой аппаратуры, тонкий, едва уловимый писк, который менял тональность в такт с прыжками линии на экране. Это была та самая «аномальная проницаемость». Эфирная рана, через которую сочилась чужая реальность.

Алексей нашел тумблер «Антенна» и перевел его. Писк сменился на… голос. Тот самый, знакомый ему по записи. «Родник-1». Но теперь, очищенный от помех этой сложной аппаратурой, он звучал иначе.

«…повторяю… карантин невозможен… протокол „Зеркало“ активирован… пытаемся стабилизировать обратную связь… жертвы… есть жертвы… не приближайтесь…»

Голос был полон невыразимой усталости и отчаяния. И он явно был записью. Автоматической трансляцией, закольцованной на повторе.

Но в конце сообщения, там, где раньше обрывалась песня, теперь был другой звук. Тихий, фоновый. Алексей прибавил громкость, вжав голову в наушники, которые нашел рядом.

Он различил дыхание. Человеческое, неровное. И слабый, едва слышный стук — возможно, пальцами по столу. И один-единственный прошептанный звук, который мог быть словом, а мог быть просто стоном:

«…помоги…»

Запись началась с начала.

Алексей выключил аппаратуру. В тишине вагона стук его сердца казался гулом барабана. Значит, там, в «Роднике», кто-то все еще был жив. Всё еще боролся. Всё еще надеялся.

Он собрал самое ценное: журнал с записями, несколько компактных блоков аппаратуры, которые могли пригодиться, заряженные аккумуляторы. Выгрузил это все из вагона, сложил у насыпи.

Перед уходом он еще раз заглянул в вагон с гробами. Стоял в дверях, глядя на ряды цинковых ящиков. Эти люди погибли на одной войне. Теперь весь мир пал в другой, куда более странной. Он поднял руку, отдавая честь не солдатам, а жертвам. Всем жертвам.

«Я не ученый, — мысленно сказал он тем, кто лежал в вагонах, и тому, кто шептал в эфире. — Я не военный. Я просто… человек, который услышал. И я иду.»

Он поднял свой разбухший от новых находок рюкзак и двинулся дальше по рельсам, на северо-восток. За спиной оставался похоронный поезд, вечный страж тайны, которую он теперь начинал понимать. И впереди, в густеющих сумерках, мерцала слабая, далекая точка — возможно, огонек, а возможно, просто обман зрения уставшего мозга.

Он шел уже не просто к голосу. Он шел к эпицентру катастрофы. К источнику «обратного эха». К месту, где кто-то, назвавшийся «Родник-1», до сих пор, спустя 436 дней, боролся с тем, что они сами выпустили на волю.

Он достал блокнот. Последняя запись сегодняшнего дня была короткой и страшной в своей простоте:

«День 5. Нашел правду. Мы это сделали сами. И там, в эпицентре, ещё теплится жизнь. Иду быстрее.»

Он шел, не зная, что через два дня найдет не спасение, а самый страшный вопрос из всех возможных.

Глава 7: Часовые пустоты

Рельсы вели его в самое сердце тайги. Лес по краям насыпи становился все мрачнее, первозданнее. Гигантские кедры и ели смыкали кроны, образуя зеленый, почти непроницаемый для света свод. Воздух густел от запаха хвои и вечной сырости. Тишина здесь была иной — не пустой, а насыщенной. Она давила, как вода на глубине.

Алексей шел, погруженный в свои мысли, жуя последние крошки сухарей из пайка. Радиоприемник «Родина» тихо потрескивал у него на груди, настроенный на ту самую частоту. Запись «Родника-1» звучала теперь в его голове непрерывно, как навязчивая мелодия. «…пытаемся стабилизировать обратную связь… жертвы… не приближайтесь…»

Что такое «протокол Зеркало»? Стабилизация какой «обратной связи»? Его мозг, привыкший к логике схем и антенн, пытался сложить разрозненные факты в рабочую модель. Антенна, излучающая в некий «канал». Канал, который не просто передает, а отражает сигнал, обогащая его чем-то чуждым. Обратная связь в радиотехнике — это когда выход системы попадает на ее вход, вызывая вой, свист, неконтролируемую генерацию. Что, если они открыли канал в некое поле, в саму структуру реальности, и эта реальность… начала «свистеть»? Наводить обратную связь на сознание? На материю?