электронная
180
печатная A5
400
18+
Познавание ведьм

Бесплатный фрагмент - Познавание ведьм

Москва-1984


Объем:
182 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-7393-0
электронная
от 180
печатная A5
от 400

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

I. Некогда

В путь

Вика, участвовавшая в жизни школы и победившая в смотре-конкурсе «Ставрополье мой край родной», получила в году 198-каком-то путёвку в Артек. Девятнадцатого сентября она села в поезд и покатила. «Ишь, едет — а прочие учатся, учатся, учатся…» — выстукивали колёса. Вика тогда, приколов на грудь комсомольский значок, подходила к окну, чтоб с улицы её видели школьники и завидовали. Ей это было приятно. Весь вагон ехал весёлый и говорил про таинственные Геленджик, Ялту, Мисхор, Анапу, где пляжи песчаные и каменистые, про медуз и про чудо-плоды фейхоа с сладким запахом.

Делалось всё теплей и теплей, больше старушек бегало по перрону с корзинами слив, винограда, яблок. За Мелитополем далеко заблестели морские дали.


Вдруг ночью поезд остановился.

Сперва все спали, потом стали спрашивать, где стоим.

Вспыхнул свет, поднялись гвалт и гомон. Проводники твердили, что впереди, мол, поезд, перед которым ещё один поезд. Смелые пассажиры с Викой, спрыгнув на насыпь, отправились разузнать, что как. Предводительствовал моряк с Дудинки.

Ночь была душная. За передними поездами толпа подпрыгивала, чтоб что-нибудь углядеть. Бегали возбуждённые машинисты и милицейский сержант.

— Дать фарватер спецу! — гаркнул моряк с Дудинки, двинувшись сквозь толпу тараном. Вика, влезши на крышу вагона (смелая!), рассмотрела вдали ещё поезд, как бы скативший в яму. Луна серебрила окрестности небывало волшебным светом.

— Что? — бросились все к возвратившемуся моряку с Дудинки.

— Вертаемся все домой.

— Поезд, что ль, опрокинулся?

Моряк с Дудинки ответил не прежде, чем раздавил на шее своей комара. — Нет теперь Чёрного моря и полуострова Крым. Вакуум вместо них.

— Заливает-то!

— Северный флот байки не травит, — моряк осклабился. — У него в Севастополе мать-старушка.

Вика, разволновавшись, сказала: — Азовское море есть, Чёрного с Крымом нету?

— Лишь Арабатская стрелка от Крыма осталась. Прикинь, сестрёнка.

— Как же Атрек? — в волнении переставила буквы Вика, чуть не заплакав.

— Я врать не буду. Сходим? — Моряк из Дудинки сходил с ней вперёд, где было Азовское море, плескавшее в Арабатскую стрелку, — и никакой воды более.

Постояв, посердившись, народ сел в вагоны — и поезда дали задний ход, кроме первого, провалившегося в низину. Многие в Мелитополе вышли, чтобы отправиться на Азов. Вика ехала восвояси и не вставала от огорчения с верхней полки. «Делу время — час потехе, час потехе, час потехе…» — ёрничали колёса.


Вика вернулась в своё Ставрополье и пошла в школу. Учиться ей расхотелось; зато она слушала радио, нашлось ли Чёрное море. Дикторы говорили: как воды сгинули с курортами да побережьем, так до сих пор их нет. Вика, вздыхая, усаживалась на крыльцо грустить.

Кругом были степь, отары овец, стылое солнце. Ветры в ту осень сгинули; перекати поле (они ж кермеки, качимы прочая) застревали кто где.

Один из них, — с Вику ростом, — уткнувшись в крыльцо, мешал. Чтобы не наколоться, Вика надела перчатки и потащила его к помойке. Как удалились от дома и их никто не мог слышать, перекати-поле вдруг заорал:

— Что я тебе сделал, что ты меня тянешь в дурное место?!

Вика, его отпустив, кошкою отскочила, в ужасе крикнув:

— Ты… в общем, лежал и мешал, кермек! бесполезный кермек! Поэтому!

— Я?! Кермек?! Бесполезный?! Злая девчонка! Подымется ветер, я укачусь к чертям с удовольствием!

— Ветра не будет. — Вика, вздохнув, принялась ковырять носком землю. — Чёрное море пропало, и, по физической географии, ветер не подымается.

— Да-а… — сник, сплюснувшись, горлопан. — Тогда оттащи меня к стогу сена на солнышко, чтоб я умер как благородная флора. Ибо, сама суди, хорошо ль лежать среди мусора, дожидаясь конца? Когда нет ветров, мы, катящиеся шары, гибнем. — И он всплакнул.

— Тебя спрятать в сарай? — предложила смышлёная Вика.

— В сарай? Не желаю! — взвился кермек. — Сама живи в тёмном сарае… А ведь могла б помочь вправду. Как? Так. Покатала б меня вместо ветра, девочка. С виду ты, вон, здоровая.

— Тогда я б была не человек, а двигатель, — возразила, обидевшись, Вика и повернулась уйти, но обидчик, вцепившись в неё, тащился с отчаянным воплем.

— Постой! Придумал! Иди искать Чёрное море, а я с тобой. Тебя — я следил за тобой! — грозил он ей острой колючкой, — приняли в сентябре в комсомолки. Где твои комсомольский задор, активность? Инициатива, в конце концов, комсомольская где? Не совестно?

Вика и возразить не могла, лишь свесила голову. Потому что огромный колючий кермек сказал безобманную правду.


Утром она притворилась, что идёт в школу, а за овчарней вдруг повернула и побежала, таясь, к Перекати-Поле.

Поздоровались.

— Я согласна.

— Давай тогда… Живо! Чтобы твои не заметили, что пинают меня каждый день.

Вика, надев перчатки, помчалась, толкая товарища, по просёлку в холмы, но на первой вершине упала без сил под солнцем.

— Ранец скинь! Ранец! — советовал Перекати-Поле. — Отец твой сядет на мотик да и догонит нас, коль ползаешь черепахой!

— Нет, — задыхалась Вика. — В ранце нужные для дороги вещи… И комсомольские книжки, чтобы читать-воспитываться.

Перекати-Поле раздумывал травяным мозгом миг. — Влезай в меня и, коль катимся в гору, беги во мне, как белочка в колесе, коль пóд гору — садись на свой ранец, который повесь на палку, которую пропусти сквозь центр моей шаровидности.

Вика сделала, как решили. С холма она ехала, сидя на ранце, разве что было тряско, так как она геометрию знала плохо и центр рассчитала криво.

Вечером проезжали отару наглых баранов. Старый вожак изрёк:

— Бе-е-е! Травяные шары недвижны без ветра, этот подвижный. Надобно съесть его, вкусный, коне-е-е-чно! Бе-е, я уверен! — И он решительно подступил.

Вика, раздвинув колючки трясшегося спутника, выглянула из него:

— Дорогу! Разве не видите, я человек!

Кто б удивился сим говорящим жвачным, только не Вика, видевшая несравненные чудеса: хоть вакуум вместо Чёрного моря.

— Ты человек? Бе-е-е! — смеялся Вожак. — Врёшь! Человек — это тот, кто стрижёт нас ножницами. Верно я говорю?

— Ох, ве-ерно! — забормотали бараны. — Это не человек без ножниц.

Подъехал пастух, сидевший у лошади на боку.

— Не спорь с ними, девочка, — буркнул он. — Что взбредёт глупым в головы, то и делают. Выдумали, что пастух — это кто на лошадном боку. Я вынужден этак ездить, чтоб они слушались. Я измучился от такой езды и, верно, уйду на пенсию.

— Славный ты! — рассудили бараны. — Давайте же кушать штуку, которая прикатилась.

— Стойте! — молвила Вика, вынув из ранца маленькие маникюрные ножницы, ведь ей было четырнадцать и она была девушка.

Испугавшись, бараны выстроились блея:

— Се челове-е-ек!

Она, пройдя к Вожаку, остригла его, оставив лишь небольшие подштанники, и велела: — Пастух — это кто у коня в седле на спине.

Бараны вмиг повторили.

Обрадованный пастух сместил седло вверх.

— Ты помогла мне. Я тебе благодарен, — вёл он. — Скажи, в чём нужда.

— Мы ищем Чёрное море с Крымом, но куда ехать — не знаем, — открылась Вика.

Пастух, осмотревшись, склонился к ней.

— Слушай тайну, которую никому не скажу, чтоб не прослыть лгуном. Тебе ж всё открою, Вика. Я пас отару близ Каспия и услышал, как Каспий, захохотав, изрёк, что он теперь самый модный в Союзе. Кати-ка ты к Каспию и спроси. Он что-то знает.


Уже в холода примчав к побережью, они обнаружили там льды.

— Поздно! — орал Перекати-Поле. — Мы опоздали, так как ты каждый день отдыхаешь и перечитываешь книжки, чтобы воспитываться. Следовало спешить!

— Море не замерзает к югу Махачкалы, — смеялась Вика, — и от нас не уйдёт… — после чего, вынув из ранца книжку, стала читать, да, кажется, увлеклась геройской фабулой в такой степени, что, вскочив, погрозила невидимому врагу кулаком.

В Махачкале рыбаки переучивались на лётчиков и сказали, что Каспий покрылся льдом до Баку.

Из Баку пришлось мчаться до Ленкорани, где слышались страшный треск и ворчание: Каспий натягивал на себя ледяную попону с вмёрзшими кораблями. Только у Астары, на иранской границе, Вика увидела зыбкие его волосы и глаза под бровями из пены и закричала:

— Где Чёрное море?

Каспий, метнув в неё вал, взревел:

— Голову я упру в Бендер-Шах, ступни — в Астрахань. Усну до июля, и мы посмотрим, как вы попрыгаете без меня!

Тужась, он вновь повлёк на себя льдины.

Травяной шар уколол его злой колючкой требуя:

— Ты украл Чёрное море и по законам физической географии погубил ветра?! Мои братья-кермеки не могут кататься!

Каспий, валом достав путешественников, швырнул их в небо.

— Делаю, что хочу, допросчиков мне не надо! Любили вы Чёрное море с гаграми и магаграми, днесь уважьте меня и зовите меня по-старинному: Понт Гирканский. Не то пролежу во льдах тыщу лет, так что негде будет курортничать, разве что за границей, куда вас не выпустят… А-ха-ха!!! Поэтому я велю: со всех сторон окружите меня курортами в два ряда. Не то… Я волшбе учился у древних халдеев. Я вам не только… Я вас вообще!!

Размахнувшись, он их швырнул под самый экватор.

Кунцевский Прохиндей дома и на работе

Прохиндей встал в три ночи, вынул из холодильника ящик-посылку и, пройдя в спальню, сел под лампой. Слышался шум прибоя. Он, приложив рот к фанере, спел: «Утомлённое со-олнце! тихо с морем прощя-алось! в этот час ты призналась! чъто нет любви!» Отстранившись, он прочёл адрес: МОСКВА СИТИ КУНЦЕВО ПРОХИНДЕЮ ОТ Е. И. В. ПОНТА ГИРКАНСКОГО, — после чего убрал крышку и, вдохнув запах магнолий да пальм, поднёс ящик к свету. Блеснуло раскинувшееся в своих, так сказать, брегах Чёрное море.

«Мисхор… — бормотнул он, вглядываясь в юг Крыма. — Здесь я бывал ещё мальчиком… Мы много пили и ели, папа учил меня жить… Пицунда! Здесь я бывал с друзьями. Мы много пили, ели и спорили, кто из нас станет большим человеком… Одесса! Мы пили и ели с любимой на Дерибасовской, но не так много, как тип за соседним столом… Любимая с ним ушла… Глупая, неверная Соня!» — Он прослезился.

Дверь отворилась, явив девочку пухлую и в халатике.

Прохиндей убрал ящик зá спину. Шум прибоя, однако, слышался.

— Что у тебя там, папуль? — Девочка медленно подошла.

— Эллочка! У папули того, что тебе нужно, нет, — отнекивался Прохиндей, пятясь с ящиком. — Спи иди. Папик тоже вот-вот пойдёт спать…

— Атас, стрёмно! — Девочка стала щипать отца, чтоб развернулся. — Что прячешь? Если не скажешь, будет истерика. Брякнусь, стану визжать, кусаться, дрыгаться.

— Ты в восьмом классе, совестно!

Эллочка, отскочив, взвизгнула на весь дом. Прохиндей дёрнулся, и она, увидав, прыгнула к ящику.

— Рульно! Пахнет, как море!

— Дай! — шипел отец морщась. — Узнают — конец мне…

— Ты супер-пупер! Это ты мне купил? — Эллочка отошла к лампе с ящиком. — Клёво… Вроде как Карадаг? Море… Чёрное?! Которое, блин, исчезло? Классно как! Больше Аське не хвастаться новой шубой, Греку — своим «харлеем», какой ему предки сбацали. Я им счас позвоню, пусть знают…

— Ни! — молил Прохиндей. — Ты что?! Стыдно слушать! Как можно сравнивать… Потому что не копия в этом ящике, Эллочка. Настоящее море-то! Усекла? Миллион, миллиард этих шуб твоих, да и всяких там «харлеев», «мерседесов» — вот что здесь!

— Круто!! — взвизгнула Эллочка, озирая ящик.

— Да, миллиард. Потому что… традиции, наконец… — Подыскивая слова, Прохиндей сделал паузу. Кончил он институт, но давно отвык мыслить и формулировать мысли, ибо работал официантом. — Славная, да, у водоёма история, — продолжал он. — В Ялте, знаешь ли, Чехов жил. Грин там жил, скифы… И Айвазовский, естественно… Лермонтов про Тамань писал, изучать должны в школе. Также татары крымские, хан Гирей… Ушаков разбил турок… В годы Великой Отечественной там советские воины проявили невиданный героизм, — отчего оно, море, в твоих ручках, Эллочка, а не где-то там зарубежное. Символ русского духа, так сказать.

Эллочка, опустив концы пухлых пальчиков в воду, побрызгалась каплями и сказала:

— Про Чехова меня выучат, а вот ящик пусть на трюмо, блин, вместо духов. Не то завизжу.

— Окстись! — замахал рукой Прохиндей.

Как дочь уснула, он перенёс ящик, крадучись, в холодильник, бурча:

— Духи купим — французские. А водичка нам для других планов надобна. Твой папуля так сделает, что окажется страх большим человеком. Таким большим, как… — Закрыв холодильник, он выскочил из квартиры на лестничную площадку крикнуть в мусоропровод: — О, как Рокфеллер и Крёз, будет этот пронырливый человек Виктор Викторыч Прохиндей, кто умён и которого бросила Соня, которая пожалеет и, блин, вернётся к которому!

Он в трубу вопил часто в экстазе.


Утром он выехал на работу, машину бросил у МИДа, точно он дипломат, и отправился по Арбату серьёзный и деловитый; только вошёл в ресторан с названием «Прага», как раздалось:

— Интуристы! Ну, парни, мухами!

Он влез во фрак и, тряся фалдами, помчал обслуживать. Выдался интурист! На двух стульях сидел, пожирал блюда и на груди нёс карточку Vorotila Finansovich Trump, businessmen from US (Воротила Финансович Трамп, бизнесмен из Америки). Прохиндей, трепеща от волнения, подал десерт, шепнув:

— Вери гуд, сё. Есть большой бизнес. Очень большой.

Тот вскинулся. — Я из Штатов не шутки шутить, но содействоват демократия! Сколько бизнес — сто рублей, тысяча? Я смешно!!

Прохиндей, заставляя поднос, выдавил: — Миллиарды! — и убежал.

Ибо на них косились.

Лучше иметь вещь, чем не иметь. Всюду были коварные кагэбэшники.

Жуткие, в общем, шли времена: за связь с иностранцами получали вышку.

В полночь он покидал ресторан волнуясь и, проходя мимо «линкольна», услыхал:

— Сделка-бизнес?

Его манил интурист.

Лишь сунулся Прохиндей к дверце, как засвистели. Отпрянув, он пошёл тротуаром сквозь снег и ветер. «Линкольн» поехал следом, а Воротила Финансович, высунувшись, кричал:

— Обманщик! Жалуйся в МИД! Ты меня обманул, сказъать!

Прохожий остановился, патруль зашагал на крики.

— Здесь не могу… Ведь тайна! — хрипел Прохиндей, ускорив шаг.

— Так… — Воротила Финансович Трамп думал быстро. — Я по проспект Калинин бежать разгоняйсь превращаться в птица ворона. Вы разгоняйсь за мной тоже так превращайсь. Я эти все магнифиции просто. Мы летим тихий мест беседовайт бизнес. — И он умчал.

На Калининском было светлее и оживлённее, хоть стояла осенняя с дождём ночь. Блестел, отражая машины и фонари, асфальт. Напуганный Прохиндей, услыхав зов, на правой, другой стороне за проезжей частью различил Воротилу Финансовича, кой, махнув ему, побежал от белого «линкольна», путаясь в полах чёрной шикарнейшей мерцающей шубы. У ювелирного магазина, плеснув руками, он полетел и — ворона вороной — начал кружить над проспектом, каркая.

Прохиндей, оглядевшись, снял с себя шапку и припустил прочь, но шлёпнулся, извозив плащ и брюки. Походя рассмеялись фланирующие юнцы:

— В винный хреначишь?

Тогда Прохиндей затрусил медленно и прилично, думая, что, вот, в сорок лет с психом спутался и решил бегать, чтоб превратиться в ворону… и чтоб попасть в результате в психдиспансер! Пару раз подскочив с поднятыми руками, он застыдился и повернул в проулок, изображая, что не его преследует злая ворона, какую стали ловить меж тем забулдыги. Во тьме меж домами ворона напала, ругаясь так грубо, что Прохиндей, заткнув уши, пустился в бег… но ударился о метлу, на коей неслась по своим делам ведьма, звать Алгаритма, так что другой конец навернул Воротилу Финансовича. Ведьма…

Впрочем, чудес было вдосталь в то время.

Троица, грохнувшись об асфальт, ползла кто куда под внезапно пошедшим снегом.

Прохожие забулдыги схватили ворону и, только хотели идти, заметили остальных.

— Прикольная шобла! Пьяные да бабец плюс голый! Ату, мля! Лови её!

Первой вскинулась и помчалась, кутаясь в простыню, Алгаритма, вдруг растерявшись; следом мчал Прохиндей. На Арбате сквозь суматошный заснеженный свет разглядев форточку, пропихнулись в неё и стихли. Вне забулдыги переговаривались сквернословя: «Где они? Где-то здесь… Баба голая в простыне сиськи свесила… Другой, вроде бы, иностранец…»

— Ноу! Иностраньец я! — высунулась из сумки, куда её сунули, злая ворона. — Жаловайт МИД! Дрянной русский бизнес! Я забывайт от нервов слова превращать обратно. Нужно нести меня на Калинин в «линкольн», где мой там собственность!

Ухахатываясь, дразня Воротилу Финансовича, забулдыги ушли, помышляя притом, что в каком-нибудь цирке за говорящую птицу дадут рублей сто или двести: хватит на выпивку.

Прохиндей, застонав, рухнул в кресло, что было в комнате. — Боже! Скандал! Международный! Я влип… Матушки-светы!

— Молчите, — вставила ведьма, пришедшая в колдовское своё состояние (Прохиндей узрел белый ком в прядях чёрных волос). — Продадут вашу птицу, как и сказали, в цирк, ничего с ней не сделают.

— Знаю о вас… — Прохиндей, выдав это, вспрыгнул на подоконник, влез в форточку первой рамы, чтоб звать милицию. Алгаритма немедленно отвела створку внутрь, захлопнув внешнюю форточку, чрез которую оба влезли минут пять назад легко. Прохиндей, осознав, что тщится напрасно, смолк и вспотел, как рыба.

— Правильно, — молвила Алгаритма. — Что горло драть? Я вылезу, да хоть в щель, и всё, мне просто. А вас застанут — инкриминируют ограбление. Восемь лет по статье сто какой-то там.

— Боже мой!.. У меня планы! Вытащите меня! Пожалуйста! — ныл, дёргаясь, Прохиндей.

— Однако… Засели крепко… — дёрнула его ведьма. — Без колдовства не вытащу, ногти сломаю. — Она показала их, длинные (Прохиндей содрогнулся). — Лучше висите там. Завтра хозяева вам помогут.

— Где мы? — залопотал Прохиндей, подрыгав ногами в чёрных ботинках.

— Мы? Нет — вы. Я здесь временно. Но, возможно, останусь, раз опоздала на шабаш… Мы в альманахе «Ква-ква», конкретно в отделе поэзии.

— Угодил-то! — вскричал Прохиндей, биясь всем телом. Потом он обмяк заплакав. — В мои сорок лет здесь… в форточке, как затычка! И дожидаться, когда придут писаки и пропечатают!

— Не пропечатает вас никто… — Алгаритма, пройдя, вытащила из шкафа папку-вторую, кинула их на стол, цитируя: — Ишь, берёзонька в полеГуденье завода с душой в унисонПомнится время суровой годины

Папки плюхались и выплёскивали в Прохиндея бесполый, действенный оптимизм, порой рыцарски уступавший место восторгам, печалям, также волнениям ищущих настоящей любви зрелых дам и терзаниям юных талантливых заместителей косных начальников. Грохотали заводы, пахались поля, метро уносили людей на труд, отмеченный борьбой мнений, конфликтами и страстями на почве отстаиванья идей марксизма-и-ленинизма… А чтоб торчал кто в форточке иль какой-нибудь там нач. пом. потерял нос — сего не было.

— Это ведь не реальность — значит, не позитивно, значит, не нужно, — кончила Алгаритма с папками.

— Хватит в меня с них брызгать! — нёс Прохиндей. — Я с той вороной и вами ужас пережил, а оказывается, это всё не реальность?! Тогда почему торчу здесь, в форточке, а вы брызгаете в меня чем-то с папок, не знаю как звать вас, кстати уж?

— Ивановна. Алгаритма Ивановна.

— По мне, — настаивал Прохиндей, — лучше жить в их реальности без ужаснейших ужасов, чем страдать в нереальности, о какой, ко всему, не пишут. Я, скромный официант, и…

— А!!! — прервала ведьма, складывая папки в шкаф. — Мы, значит, до Бога уж добрались, да, скромный официант? Мнишь, тебя не понять? Напрасно! Вижу, что ты не скромный официант, а гнусный, неосвежёванный хряк. Я тебя подпалю на вертеле.

Прохиндей, ощутив дурноту, двинул ботинками. — Алгаритма Ивановна, да вы что?! У меня есть паспорт…

— Брюхом живёт, а туда ж, на Бога замахивается! — Ведьма рухнула в простыне своей, раздражённая, в кресло и закурила. — Ну, скромник, хрюкни.

— Запросто, вот: хрю! — изрёк Прохиндей. — Хрю, добрая Алгаритма Ивановна. Люди разные. Вы летаете на метле, кто-то там на заводе, я ж по способностям официант, хрю… — Трещал он ещё полчаса, считая, что доводы выставляет в защиту свою бесспорные.

Вдруг она, вытянувшись, как дым, отвела створку рамы. Он, ткнувшись в стекло внешней форточки, замолчал.


Ведьма заснула; утром, серым, туманным, зябким, с первым щёлком замка пробудившись, молча рассматривала вошедшего. Подвижный, плотный, он, верно, держал свою руку на пульсе времени и, по всему, мог читать популярнейшую поэму «Гул времени» наизусть в обратном порядке, выбрасывая в ударных словах кулак вверх, оттого, видно, был на виду начальства и вид имел бодрый, уверенный. И ещё: он всех видел насквозь.

— Пам-пара… — спел он, сняв пальто. — Поэтесса?

— Вау! — дурой выставилась Алгаритма.

— Ваш почитатель? — кивнул человек к окну, начиная копаться в наваленных на столе бумагах.

— Хрю, — сказал Прохиндей. — Хрю-хрю!

— Он будит там знаете сколько? — вставила ведьма. — Пока меня не напичатаите.

— Простыню нацепили, чтоб выделяться? — спросил человек, роясь теперь в шкафу. — И, ясно, пишете про любовь?

— Любовных много стихов! — пищала она, предъявляя большую папку. — Есть про природу и производственная тиматика. Без меня не поймёте, так как моя стиливая манера своиобычна, Фёдор Иванович.

— На-Горá Александр Матвеевич, — он поправил не оборачиваясь. — Оставьте адрес, я позвоню… Велите ему вылезать к чертям.

— Хрю! — встрял Прохиндей поёрзав.

— Только звоните ночью, — жеманничала Алгаритма. — Днём я творю, вникаете? Живу я здесь рядом, в проулке. В Среднениколопесковском поблизости. Маленькая манса-ардочка в стиле ретро… Ах! Сядем под абажуром, будим беседовать о по-эзии и искус-стве. Московские дворики снегом покрыты… Свежесть и сила, свежесть и сила! Хоть до утра. Вникаете?

— Понимаю, — оценивающе смотрел На-Горá.

— Хрю же!

— Можно надеяться?

— В следующем, ноябрьском, номере — нет, — честно сказал На-Горá, промча взором по простыне, в кою пряталась гостья. — Никак. Полный шкаф рукописей. Очерёдность. Может, нынче же вам звякну, дивная.

— Ни прощаюсь тогда, ни прощаюсь… — тянула кокетливо та вставая. — В шкафе мне нет конкурентов. Вникаете?

— Понимаю, — галантно кивнул он.

В мгновенье ведьма исчезла в дверной под ключ скважине, оставив лишь простынь к смущению На-Горы, помявшего край руками. — Дура. По-эзии и искус-стве… — передразнил всезнающий человек. — Однако смазлива и обитает рядом… — Волосы у него поднялись в волненьи. Он прошёл взять папку, чтоб узнать её имя и позвонить спустя час. — Цветаева. Из неизданного… — Усмехнувшись, он потянул тесёмку. Зашелестели переворачиваемые толстым пальцем страницы.

Заголосил телефон: «Саша? Эт» Перекриков». — «А-а, заходи, брат, вёрстку сдаём. Звонко, знаешь, написано, с оптимизмом, как любят». — «Лады. Ну, бегу…» На-Горá, бросив трубку, стал лихорадочно вспоминать, кто б сделал ему фотокопию этой рукописи, ведь Цветаеву не издавали, творчество её было тогда дефицитом.

— Да хрю!

Дз-з-з!!

«Слушаю». — «Александр Матвеич? Я от Ухерина. Пётр Ильич просил…» — «Догадываюсь, о чём вы. Сильная, искренняя поэзия! Отдел упоённо читал! Передайте Петру Ильичу: в новом номере… Сам забегу к вам с вёрсткой… Я изумлён! Министр, поглощённый, можно сказать, государственными масштабами, с гением выразил себя в слове!.. Да, совершеннейшее почтение от меня, На-Горы, уважаемому Петру Ильичу».

Он, бросив папку с Цветаевой в стол, отбежал к шкафу за злободневным, где и застыл на миг, чтоб потом извлекать содержимое и шептать: — Что?!! Данте, неизданное… неизданное Шекспира… Блок, вновь неизданное… Бред… Где Риммы Синичкиной «Слышу душу»? «Радужные горизонты» Пенкина? Пётр Ильич где с «Записками коммуниста-партийца…»?

Он заметался, переворачивая в шкафах и на полках бумажные стопы рукописей.

— Хрю!

— Вы здесь? — Подскочив, На-Горá выкорчевал Прохиндея из форточки да схватил за грудки. — Стоп клоуничать, вы!!! Где рукописи?!

— Хрю!

— Хрю — и я могу, чёрт дери! Что прикажете мне печатать?! Вашего Данте… хлам этот ваш?! Фамилия ваша не Подсиделов, хрю?! А — в милицию! Разберёмся, что вы тут делали! — Он повлёк, было, хрюкавшего мужчину, но, озарённый, набрал номер ведьмы, услышал: «Але, комитет безопасности», — чертыхнулся и потащил Прохиндея с двойною яростью.

Так как в милиции оба — истец и ответчик — визжали, как свиньи, их попросили дохнуть в алкогольные трубки и, убедившись в трезвости, выгнали. На работе по этой же самой причине и Прохиндею, и На-Горé дали экстренный отпуск. Несчастные зачастили в инстанции с жалобами; им чудилось, что они говорят, внимавшим же очевидным казалось, что — хрюкают, потому их не поняли и общественно осудили.

Зря: скоро многие в Москве хрюкали, о том не ведая. От хрюистов спасались, чтоб ненароком их не обидеть смехом, а отвечали, коль приходилось, уклончиво, наугад. Стремились общаться с нехрюкавшими, чьё число сокращалось решительно день за днём. В конце концов не затронуты эпидемией оказались лишь маргиналы да дети.

Старые телефоны стирались за невозможностью мало-мальски осмысленного общения, новые же — записывались…

Но очень скоро стирались.


Только что надавив кнопку лифта, расстроенный Прохиндей плыл от бывшего друга, коему битый час изливал свою душу, взамен удостаиваясь скотских звуков и мути смущённых глаз. «Господи! надо сбыть товар и бежать из свинарника!» — произвёл он подобие мысли, вспомнив, что ведьма указывала на цирк как место, куда попадёт Воротила Финансович.

Верно, не так давно цирк купил говорящую птицу, ворону, латинское Corvus corax L., столь скандальную, что был вынужден, вслед за тем как означенная Corvus corax L. провалила упорным молчаньем номер, сдать саботажника в зоопарк. Прохиндей срочно отбыл туда. Прочь, слоны и жирафы, киты, львы и грифы с томящимися близ вас почитателями царей! К сетке, запершей нескольких чёрных каркуш в ветвях старой липы!

— Хрю!

Воротила Финансович высунулся из листвы, присмотрелся и подлетел.

— У меня Чёрное море, хрр! — выпалил Прохиндей, испугался и оглянулся.

— О, я вам верь! — кивнула ворона. — Однако желайт убеждаться, чтоб обсуждайт бизнес. Ночью рви сетка, вместе идём ваш дом. Йес? ноу?

— Сóхрю, сóхрю… — пролопотал гость осклабясь, ибо на человеческом языке всё значило: я согласен, приду где-то в полночь.

— Ви насмехаться? — спросил Воротила Финансович, заметавшись вдоль сетки с противными криками, привлекая народ. — Отвечайт прямо: да — нет. Что хрю? Двойной игра, может?

— Хрюннь! — бормотнул Прохиндей убегая и мысля, что с Воротилой Финансовичем дел вести невозможно из-за наклонности к самопиару и нетерпимости буржуазного толка, что привлекают чреватое Магаданом вниманье, которое незачем.


В полночь он всё ж явился, дрожащий, скусил проволоку щипцами, сунул крылатого компаньона за пазуху и пустился по тёмным аллеям к выходу. Но, поскольку на деловые вопросы он отвечал неохотным сдавленным хрюканьем, птица, обидевшись, вырвалась, разодрав ему плащ, раскаркавшись скандалёзно. Мелькнули огни сторожей, послышался топот с лаем. Огрев Воротилу Финансовича кулаком, вор скользнул меж прутьев ограды, влез в «жигули» и яростно газанул, шепча: «К чёрту идёт он, хрю, бешеный!»

Распространялась ужасная эпидемия, и о встрече Актрисы и Скептика

Скептик, которому жить тошно, начал путь с Красной площади, а до этого отсидел каждодневную норму в некоем обществе, побуждавшем людей любить книгу. Топая по брусчатке, он не без помощи чувственного восприятия разлагал нравы с характерами на атомы, благо сумерки и позёмка мало мешали. К огненным окнам ГУМа рвутся заштатные модники в долгополых дублёнках, хоть лбы в испарине; через час самолёт унесёт их в Сургут иль Ямбург с бутылкой «Московской» и с диском шлягеров, каковыми затуркают самоё себя до того, что спустя сорок лет «Встреча с песней», буде она будет быть, вкрадчиво, как всегда, начнёт: «М-м-м… нефтяники из Сургута, товарищи Разудалов и Удалоев, просят, м-м-м… передать для них песню восьмидесятых годов „Позвони-позвони“, что напомнит им молодость и поездку в столицу, м-м-м… нашей Родины». И, седые уж, Разудалов и Удалоев прольют скупо слёзы…

Скептик сошёл в свет подземного перехода. Куда спешат намалёванные красотки, занятые чириканьем? В бар, где усядутся на вращающиеся седалища, если им повезёт, и, воткнув в пищевод винный шланг, обводнят себя в предвкушении судьбоносных встреч… Всходя по ступеням на Горького (днесь Тверская), Скептик упёрся в обутые с шиком ножки и пропустил иностранку лет двадцати, впечатляющую настолько, что, поглупев, он следовал за нею. Лишь когда та вошла в дверь отеля, он образумился, покраснел, усмехнулся и притворился, что — наплевать.

Потом, у театра Ермоловой, встретился давний знакомец, выглядевший хлыщом и имевший доходное место. Он с бодрым уверенным громким хрюканьем втащил Скептика в кафе «Марс», где, усевшись, долго, оптимистично вещал о чём-то.

— Да ничего живу, — изрёк Скептик в конце концов, догадавшись, что надобно что-то сказать. — Работаю там же, заботы те же.

— Хрюся? — подначил его Хлыщ подмигивая.

По ужимкам и тону предположив интимное, Скептик высказался отвлечённо:

— Я радуюсь редко. Видишь ли, для меня все — повапленные гробы, редко-редко мелькнёт человек. Я и сам гроб повапленный… Вслушайся: ведь все хрюкают!

Оглядев снисходительно столики по соседству, Хлыщ хрюкнул, что, мол, действительно, все недоделки, клёвых людей недостача, то есть у этого ткань на брюках отстой, у той — причесон не фирменный. Сам он — Хлыщ — гляньте-ка: туфли, брюки, носки соответственно, безупречный прикид! Стиль ремня, воротник… нет, можешь назвать в нём какой-нибудь недотяг? Он хрюкнул официанту; доставлены были вина.

Последовали откровенья вроде того, что тоска пошла жуткая, все визжат: друзья на работе по внешности — класс, а законтачишься в разговор — свиньи свиньями; у начальника выхлопатываешь отгул, а он, свин, отхрюкивается… Хоть с женой советуешься — хрю в ответ.

Скептик долго внимал, заткнув уши пальцами, чтоб не резало слух; наконец, подскочив, прервал:

— Хватит! Мне всё обрыдло. Я подчиняюсь особым законам и не желаю мешаться, хрр… — Он смолк и, взглянув на Хлыща, побледнел, как смерть; не прощаясь, выбежал из кафе.

В переулке валил густо снег. Скептик так был сражён случившимся, что забыл свой обычай поглядывать в окна, чтоб подвергать увиденное анализу.

Он захрюкал. Хрюкает! Он такой же, как все! Усмехнись он с критическим превосходством — а его доводы прозвучат «хрю-хрю»… Он стащил с себя шапку и участил шаги, чтоб холод утишил пламя, коим он сделался. В сквере группа молоденьких хрюкачей, перетаптываясь под маг, выпивала. Скептик давился слезами, мысля, что он — как они. Нет различий и ни на йоту приоритета. «И я свинья, вроде их!» Вдруг тополь, каких в Москве уйма, сдвинулся с места дать ему оскорбительного пинка.

Потрясённый вконец, дома Скептик, свалив философские книги в угол: Лейбница, Н. Кузанского, Лиотара, Бердяева, Бергсона да Пиррона, — стал читать детективы, подготовляясь к свинскому состоянию.


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 400