Бесплатный фрагмент - Пожиратель реальности

Пролог

Дождь в Гнилом лесу шёл не сверху. Он сочился из веток, тяжелыми, маслянистыми каплями, пахнущими медью и старыми ранами. Воздух дрожал от неслышного гула — шёпота «Пятна», что пульсировало где-то в самом сердце этой чащобы. Здесь законы реальности были слабы, как гнилая кора.

Сайлас шёл, и тишина шла за ним.

Не та тишина, что бывает в глухую ночь, а живая, высасывающая звук. Странные цветы, шептавшие на языке снов, замолкали, стоило ему приблизиться. Деревья, чьи сучья поскрипывали мелодиями давно умерших ветров, замирали. Его шаги по сырому мху не издавали ни звука. Он был пустотой в самом шумном месте мира.

Его левая рука, закутанная в потрескавшуюся кожаную перчатку, ныла. Клеймо под тканью не болело физически. Оно просто напоминало о себе. О том, что он — дыра в ткани бытия. «Отмеченный». Проклятый. Пустошь.

Внезапно тишина Сайласа дрогнула. С края его восприятия ворвался звук — не природный. Лязг металла о металл. Приглушенный крик. И затем — хохот. Резкий, отточенный, как лезвие бритвы, и абсолютно неуместный в этом мрачном месте.

Сайлас замер. Инстинкт велел обойти стороной. Любой шум — это опасность, любое присутствие — потенциальная угроза. Он уже сделал шаг в сторону, когда его слуха (того немногого, что к нему пробивалось) достигли слова:

— …и я говорю вам, почтенные господа, ваши доспехи — просто вопль дурного вкуса! Серебро с ржавчиной? Это же траур по собственному чувству стиля!

Голос был полон театрального ужаса. Сайлас медленно, как тень, двинулся на звук.

На небольшой поляне, где даже трава росла в виде спиралей, неправильно закрученных, стояли трое. Двое — в плащах с выцветшей, но узнаваемой эмблемой: скрещенные меч и факел над книгой. Инквизиция. Их доспехи действительно были смесью полированного серебра на груди и потёртой, местами ржавой стали на конечностях. Они окружили третьего.

Тот третий опирался на тонкую шпагу, воткнутую в землю, как на трость. Он был одет в камзол цвета увядшей вишни, безнадежно испачканный грязью и порванный у плеча. На его голове красовалась — нет, торжествовала — широкополая шляпа с обвисшим, подмокшим пером. Его лицо, бледное и остроконечное, освещала улыбка, полная такого искреннего и бездонного презрения, что даже инквизиторы, привыкшие к страху и ненависти, казались смущенными.

— Пустошь, — процедил старший инквизитор, мужчина с лицом, изрубленным шрамом. — Твои богохульные шутки закончатся на костре. Ты будешь молить о тишине.

— О, костёр! — «Отмеченный» в шляпе приложил руку к груди. — Как банально. Как немодно. Неужто у святой инквизиции нет креативнее идей? Могли бы, например, заставить меня слушать ваши проповеди до скончания веков. Это куда страшнее.

— Хватит, Калеб, — рявкнул второй инквизитор, помоложе. — Твои иллюзии здесь не работают. Мы чувствуем искажение. Пятно рядом, и оно заглушит твою жалкую кукольную магию.

Калеб. Так его звали. Сайлас слышал это имя в шепотках среди бродяг. «Шут-призрак». «Кукольный король».

— Работают, не работают… — Калеб вздохнул с преувеличенной скорбью. — Вы так зациклены на «работе». Искусство должно волновать, будоражить! Вот, смотрите.

Он щелкнул пальцами. Ничего не произошло. Инквизиторы напряглись. Калеб щелкнул еще раз, потом постучал пальцем по шляпе. На его лице промелькнула театральная досада.

— Видите? Даже реальность здесь испорчена. Сплошная критика.

В этот момент младший инквизитор не выдержал и ринулся вперёд, меч направляя для мощного рубящего удара. Калеб даже не пошевелился. Он лишь поднял бровь.

И тут плащ нападающего ожил.

Это не была иллюзия. Грубая ткань внезапно заскрипела, сомкнулась, словно гигантская ладонь, и обернулась вокруг руки воина, держащей меч, а затем — вокруг его шлема. Инквизитор заорал, запутавшись, и рухнул в грязь, беспомощно барахтаясь в объятиях собственной одежды.

— Вуаля! — Калеб сделал реверанс. — «Оживлённый гардероб». Примитивно, но зрелищно. Прошу любить и жаловать.

Старший инквизитор, шрамовидный, не стал тратить времени. Его меч вспыхнул бледным, холодным пламенем — благословлённым огнём, гасящим магию. Он знал, что имеет дело с иллюзионистом. Один чистый удар — и всё это колдовство рассыплется.

Он занес меч. Калеб, наконец, потерял улыбку. Его взгляд метнулся к лесу, ища путь к отступлению. Его дар был силён в обмане и провокации, но против освящённой стали и фанатичной ярости — шансов было мало.

Именно тогда Сайлас шагнул на поляну.

Он не кричал. Не бежал. Он просто вышел из-за дерева, и волна абсолютной тишины накрыла поляну. Благословлённое пламя на мече инквизитора не взревело, не потухло — оно схлопнулось. Как будто его никогда и не было. Исчезло шипение масляного дождя, скрип деревьев. Даже хрипы того, кто боролся с плащом, стали приглушенными, будто доносящимися из-за толстого стекла.

Шрамовидный инквизитор замер, поражённый. Он оглядел свою руку, лезвие. Магия, чистый священный огонь, просто… исчезла. Его взгляд поднялся на Сайласа. На его простую, поношенную одежду, на посох в руке, на лицо, скрытое в тени капюшона. И на левую руку в перчатке.

— Ещё один… — прошипел инквизитор. Его глаза расширились не от страха, а от оскверняющего, леденящего ужаса узнавания. — Пустошь… Чистая Пустошь. Тварь…

Калеб, успевший отскочить на пару шагов, уставился на Сайласа с неподдельным, жадным любопытством. Его страх куда-то испарился.

— Ого, — выдохнул он, и в его голосе вновь зазвучали игривые нотки. — А вот и антракт. И какой эффектный вход!

Старший инквизитор был опытным бойцом. Шок сменился яростью. Даже без благословлённого огня он был опасен. С рыком он бросился на Сайласа, меч направляя прямо в грудь.

Сайлас не стал уворачиваться. Он поднял левую руку, все ещё в перчатке.

Клинок, казалось, на миг замедлился, входя в невидимое поле вокруг Сайласа. Затем он просто… потерял силу. Сталь не сломалась, но удар, способный пробить доспех, превратился в слабый тычок, который Сайлас парировал посохом с таким лёгким движением, будто отмахивался от надоедливой мухи. Инквизитор пошатнулся, его собственный импульс сыграл против него.

— Невероятно! — восхищённо воскликнул Калеб. — Он отменил твой удар! Просто вычеркнул из сценария! Дорогой, ты не просто Пустошь, ты — режиссёр-постановщик!

Сайлас проигнорировал его. Он сделал шаг вперёд. Его посох, простой дубовый сук, двинулся не быстро, но с неотвратимой точностью. Инквизитор попытался парировать, но его блок был вялым, лишённым привычной магической поддержки заклятий усиления. Посох соскользнул с его клинка и ударил его в висок. Тот рухнул без сознания.

Второй инквизитор наконец высвободился из плаща. Увидев лежащего товарища и мрачную, безмолвную фигуру в капюшоне, он решил, что с него хватит. Схватив свой меч, он бросился бежать в чащу.

Тишина снова отступила, вернулись звуки леса. Капающий дождь, скрип деревьев. И звонкий голос Калеба:

— Ну, вот и спектакль окончен. Публика в обмороке, один критик сбежал. — Он подошёл к Сайласу, кружа вокруг него, как любопытная сорока. — Позволь представиться: Калеб, последний придворный шут королевства, которое, кажется, только что официально объявило меня в розыск за «неприличное оживление гербовых львов». А ты, мой безмолвный спаситель, кто?

Сайлас медленно повернул к нему голову. Он откинул капюшон, открыв лицо: темные волосы, спутанные дождём, резкие черты, глаза цвета мутного янтаря, в которых не было ни страха, ни дружелюбия. Просто усталость. Глубокая, вселенская усталость.

— Уходи, — сказал Сайлас. Его голос был низким, хриплым, как будто редко используемым инструментом. — Моё присутствие… причиняет боль таким, как ты.

Калеб фыркнул.

— Дорогой, после десяти лет при дворе, где главным развлечением было наблюдать, как герцог Тупиус пытается вспомнить, как его зовут, твоя «боль» — это легкий массаж. А то, что ты сделал… это было искусство. Чистейший анти-театр! Ты гасишь саму магию?

Сайлас не ответил. Он наклонился, быстро и профессионально обыскал бесчувственного инквизитора, забрал небольшой кошель с монетами и сухой паёк. Потом посмотрел на Калеба.

— Они придут сюда с подкреплением. Чувствуют искажения. И твои, и от Пятна.

— Ах, наше местное «Пятно»! — Калеб махнул рукой. — Прелестное местечко. Настроение убийственное, но вид на гниющие пни просто завораживает. Куда путь держишь, о Тихий?

Сайлас уже повернулся, чтобы уйти.

— Прочь отсюда.

— Блестящий план! Всеобъемлющий! — Калеб засеменил рядом с ним, легко подстраиваясь под его шаг, несмотря на грязь. — Предлагаю стратегическое дополнение: уйдём отсюда вместе. Видишь ли, одинокий шут в лесу — это трагедия. Два Отмеченных, один из которых умеет гасить магию, а другой — заставлять плащи душить их хозяев… это уже жанр приключенческой комедии. И, между нами, у меня есть информация.

Сайлас остановился. Его янтарные глаза прищуренно изучали Калеба.

— Какая информация?

— Та, что ищут такие, как мы, — Калеб понизил голос, хотя вокруг, кроме леса, никого не было. — Об Академии «Предела». О еретиках, которые думают, что Пятна — это не конец света, а его… чихание. Говорят, они ещё живы. И ищут особых Отмеченных. Для чего-то важного.

Сайлас почувствовал, как клеймо на руке будто на мгновение похолодело. Академия «Предела»… миф, слух, последняя надежда отчаявшихся. Он шёл на восток просто потому, что идти больше было некуда.

— Почему ты рассказываешь это мне? — спросил он, и в его голосе впервые появились нотки чего-то, кроме усталости. Осторожности.

Калеб улыбнулся. Это была уже не театральная, язвительная улыбка, а что-то более острое, более настоящее.

— Потому что, друг мой, против целой Инквизии, которая хочет тебя сжечь, один иллюзионист — плохая защита. А вот живой щит от магии… — Он широко раскинул руки. — Это уже стратегический актив! Ну и, признаться, без тебя я, пожалуй, стал бы сегодня главным блюдом на их костре. А у меня аллергия на огонь. Вызывает несварение остроумия.

Сайлас смотрел на него долго. На этого странного, болтливого человека в нелепой шляпе, чья жизнь висела на волоске, но который продолжал шутить. В его тишине, в его пустоте, не было места легкомыслию. Но была тоска по цели. Академия «Предела»… это была хоть какая-то цель.

— Я замедляю тебя, — наконец сказал Сайлас. — И мое присутствие будет давить на твой дар. Ты будешь слабеть.

— О, не беспокойся! — Калеб поправил шляпу, с которой стекала струйка маслянистой воды. — Моя сила — в красноречии и богатой фантазии. А они, заметь, от магии не зависят. Ну что, заключаем временный союз? До первой драки из-за последней порции сухаря?

Сайлас вздохнул. Этот звук был похож на скрип давно не открываемой двери. Он кивнул, один раз, резко.

— До первого сухаря. Иди за мной. И… старайся не шуметь.

— «Не шуметь» — это не ко мне, — весело прошептал Калеб, зашагав рядом. — Но я попробую. Для разнообразия.

И они пошли — молчаливая пустота и язвительный шёпот — вглубь Гнилого леса, навстречу «Пятну», Инквизиции и туманным слухам об Академии, где, возможно, их проклятиям могли найти применение.

Где-то впереди, в сердце искажённой реальности, пульсировало нечто, наблюдавшее за ними. И щупальца «Пожирателя Реальности», невидимые для глаз, шевелились в разрывах мира, чувствуя приближение двух необычных искр — одной, что гасила свет, и другой, что зажигала ложные огни. Игра началась.

Глава 1

Они шли несколько часов, пока лес не начал меняться. Скрипучие сосны уступили место корявым, черным дубам, чьи ветви скрючились в немыслимых углах. Воздух стал гуще, тяжелее. Маслянистый дождь прекратился, но на смену ему пришла влажная, липкая мгла, цеплявшаяся за кожу. И шёпот.

Он был еле слышен, на самой границе восприятия. Не слова, а обрывки смысла, тени эмоций — страх, любопытство, древняя, неодушевленная злоба. Это было само «Пятно». Оно говорило с миром, и мир искажался в ответ.

Калеб, обычно такой болтливый, притих. Он шел, чуть сгорбившись, и Сайлас видел, как тот время от времени вздрагивал, будто отгоняя муху. Его дар — оживление неживого — здесь, в эпицентре аномалии, должен был буйствовать. Но вместо этого Калеб казался подавленным.

— Здесь… очень громко, — наконец пробормотал Калеб, не глядя на Сайласа. Его голос потерял все краски, стал плоским. — Всё хочет заговорить. Камень под ногой мечтает рассказать, как он был лавой. Дерево шепчет сплетни о птице, которая устроила гнездо триста лет назад. И они… смотрят на меня. Ждут, чтобы я их услышал и дал голос. Это невыносимо.

Сайлас лишь кивнул. Его собственная тишина здесь ощущалась иначе. Обычно он был пустым местом, где магия угасала. Здесь же магия была повсюду, дикая и неструктурированная. Его дар работал, как всегда, создавая вокруг него пузырь «нормальности», но давление извне было подобно глубинному — оно сжимало его пузырь, пыталось прорвать. Его левая рука горела теперь по-настоящему, ноющая боль проникала до кости. Клеймо питалось этой аномалией, или аномалия питалась им — он не знал.

— Мы должны обойти, — хрипло сказал Сайлас, впервые за долгое время предложив инициативу.

— Обойти? — Калеб горько усмехнулся. — Милый мой, мы уже внутри. Это «Пятно» не точка на карте. Оно… как пятно влаги на пергаменте. Расползается. Центр где-то впереди, но его влияние везде. Видишь?

Он указал на лужицу у корней дуба. Вода в ней была не черной, а цвета ржавчины и фиалок. В ее глубине медленно вращались крошечные звезды, которых не было на небе.

Вдруг Калеб замер, уставившись в чащу. Его лицо исказилось гримасой.

— О нет. Нет-нет-нет.

— Что? — Сайлас сжал посох, следуя его взгляду. Он ничего не видел, кроме стволов и мглы.

— Тени, — прошептал Калеб. — Они не такие. Они… плотные. И голодные. Это не отсутствие света. Это его пожиратели.

Сайлас сосредоточился. В его тишине зрительные иллюзии должны были таять. Но эти тени… они не исчезали. Они пировали на искаженном свете «Пятна», становясь материальнее. Одна из них, длинная и тонкая, оторвалась от ствола и поползла по земле в их сторону, оставляя за собой след обугленной травы.

Инстинкт Сайласа кричал: «Беги!». Но бежать в незнакомом, искаженном лесу — верная смерть. Его дар был бесполезен против этой твари — она и так была воплощением анти-магии, поглотителем энергии.

И тогда Калеб выпрямился. Страх в его глазах сменился острой, лихорадочной решимостью.

— Хорошо, — сказал он, и его голос вновь обрёл стальные нотки. — Вы хотите игры? Давайте поиграем.

Он сорвал с плеча свой потрепанный плащ и швырнул его на землю перед ползущей тенью.

— Встань. Защити.

Ничего не произошло. Тень приближалась.

Калеб сжал кулаки, на лбу выступили капли пота. Он не просто использовал свой дар. Он продавливал его сквозь шум «Пятна», сквозь собственное отвращение и страх.

— Я сказал… ВСТАНЬ!

Плащ вздрогнул. Ткань заскрипела, будто кости. Она дернулась, выпрямилась, превратившись в нечто похожее на худого, безликого человечка из тряпок. И бросилась на тень.

Тварь из тени замедлила движение. Казалось, она недоумевала. Плащ-голем набросился на нее, пытаясь обернуться вокруг. На мгновение они слились в клубящуюся массу тьмы и ткани. Потом раздался тихий, противный звук — будто угли бросают в воду. Плащ почернел, рассыпался на хлопья пепла и тряпок. Но тень тоже исчезла, будто израсходовала себя.

Калеб тяжело дышал, опираясь на дерево.

— Видишь? — выдохнул он, и в уголке его рта дрогнула старая усмешка. — Даже здесь… я могу заставить смерть посмешить публику.

Но победа была пирровой. Шум «Пятна» вокруг, казалось, усилился, раздражённое вмешательством. Ветви деревьев начали медленно, со скрипом, тянуться к ним. Камни под ногами сдвинулись на сантиметр. Весь лес пробуждался.

— Беги, — прошипел Сайлас. — Теперь — беги!

Он схватил Калеба за рукав и потащил за собой, не выбирая дороги, только прочь от того места. Его дар, работая на пределе, глушил непосредственные магические атаки — ветви, пытающиеся их схватить, становились вялыми и непослушными вблизи него. Но лес реагировал физически — земля проваливалась, корни стремились споткнуть.

Они бежали, спотыкаясь и задыхаясь, пока не вывалились в небольшую, неестественно круглую ложбину. В центре её лежал камень — гладкий, тёмный, испещрённый серебристыми жилками, которые слабо пульсировали. Это был источник. Сердцевина «Пятна».

И у камня стояли люди.

Двое. Женщина в практичном, запачканном в глине платье и очках с треснувшим стеклом. Она что-то быстро записывала в толстый журнал, не обращая внимания на пульсирующий камень. И гигант. Мужчина в латах, но не инквизиторских — простых, походных, но от этого не менее грозных. Он стоял спиной к женщине, держа в руках огромный, лишенный какого-либо украшения меч. Его взгляд был прикован к бегущим Сайласу и Калебу.

Сайлас замер, поднимая посох. Калеб, выбившийся из сил, прислонился к дереву, пытаясь отдышаться.

— Еретики из Академии «Предела», — прохрипел Калеб. — Или самые безумные искатели приключений на свете. Ставлю на первое.

Гигант не двинулся с места. Женщина оторвала взгляд от журнала и посмотрела на них. Не со страхом, а с холодным, аналитическим интересом.

— Любопытно, — сказала она. Её голос был чётким, лишённым эмоций. — Два «Отмеченных». Тип Альфа-Омега, предположительно. Подавитель полей и аниматор низшей материи. Выжили в непосредственной близости от активного эпицентра. Способности конфликтующие, что должно вызывать взаимный дискомфорт. И тем не менее, демонстрируют кооперативное поведение.

Калеб выпрямился, с трудом собрал остатки своего павшего духа.

— О, леди! Вы просто читаете мои мысли! «Взаимный дискомфорт» — это именно то чувство, которое я испытываю, когда мой новый друг гасит мои лучшие фокусы. А вы — мадемуазель Элария, если не ошибаюсь? Гений-теоретик, объявленная вне закона за идеи, которые даже ересью назвать слишком мягко.

Женщина — Элария — слегка приподняла бровь.

— Вы осведомлены. Это усложняет вероятностную матрицу.

— А это, — Калеб кивнул на гиганта, — должно быть, Гораций. Бывший молот Инквизиции, ныне — ваш верный пёс. Слышал, ты поклялся защищать её, пока не умрёшь. Надеюсь, у тебя хорошая страховка.

Гораций не ответил. Его глаза, серые и холодные, как речной булыжник, изучали Сайласа. Он чувствовал в нём главную угрозу.

— Зачем вы здесь? — Сайлас спросил напрямую, игнорируя сарказм Калеба. Его боль в руке достигла пика рядом с камнем.

— Наблюдение, — ответила Элария, закрывая журнал. — И поиск. Теория требует подтверждения. Вы — подтверждение. «Пятно» реагирует на вас. Оба варианта. — Она указала пером сначала на Сайласа, потом на Калеба. — Подавитель вызывает обратную связь, пытаясь стабилизировать аномалию. Аниматор… возбуждает её, даёт ей новые формы выражения. Вы — противоположные полюса одной бури.

— Восхитительно, — проворчал Калеб. — Я всегда мечтал быть полюсом бури. Это звучит так… ветрено.

— Инквизиция на подходе, — сухо добавил Гораций. Его голос был низким, как скрежет камня. — Шестеро. Ведёт капитан Фенрис. Час, не больше.

Элария кивнула.

— Выбор. Остаться и быть захваченными вместе с нами. Или уйти и быть захваченными в одиночку. Либо… — Она посмотрела на Сайласа. — Вы можете помочь нам завершить эксперимент. И, возможно, найти то, что ищете.

— Что я ищу? — спросил Сайлас.

— Ответ. Почему вы Пустошь. И есть ли у этого смысл, кроме разрушения.

Слова повисли в липком воздухе. Шёпот камня, казалось, стал громче, настойчивее.

Калеб взглянул на Сайласа, потом на надвигающийся, чувствуемый лишь Горацием, отряд инквизиции.

— Знаешь, мой молчаливый друг, — сказал он, вытирая грязь со щеки. — Обычно я не сторонник научных опытов на себе. Но выбор между костром еретиков и костром еретиков в компании… как-то не оставляет пространства для манёвра. Что скажешь?

Сайлас смотрел на пульсирующий камень. На боль в своей руке. На холодные глаза Эларии, которая видела в нём не монстра, а данные. И на язвительную, отчаянную ухмылку Калеба.

Он сделал шаг вперёд, к камню.

— Что нужно сделать?

Слова Эларии повисли в воздухе, густом от магического напряжения. Шёпот камня превратился в настойчивый гул, будто гигантское сердце билось под землей.

— Что нужно сделать? — повторил свой вопрос Сайлас, его янтарные глаза прищурены от боли, исходящей от клейма.

Элария открыла журнал на чистой странице и, не глядя, протянула его Горацию. Тот принял его одной рукой, не сводя глаз с леса, откуда должна была появиться инквизиция.

— Гипотеза, — заговорила она быстро, чётко, как на лекции. — «Пятно» — это не случайный разрыв. Это симптом. Организм, то есть наша реальность, пытается отторгнуть инородное тело. Но делает это грубо, вызывая лихорадку — искажения. Вы двое представляете два возможных иммунных ответа.

Она указала на Сайласа.

— Ты — супрессор. Подавляющий агент. Ты пытаешься «успокоить» реакцию, заглушить её. По сути, лечишь симптом, но не болезнь.

Палец переместился на Калеба.

— Ты — модулятор. Ты берёшь вышедшую из-под контроля реакцию и придаёшь ей форму. Делаешь её управляемой, но не устраняешь причину. По отдельности вы бесполезны против первопричины. Вместе…

— Мы можем быть ключом, — закончил за неё Калеб, и в его голосе не было насмешки, лишь усталое понимание. — Я придаю дикой магии форму, а ты её гасишь, чтобы она не взорвалась у нас в руках. Прелестно. Как хирургическая операция с двумя слепыми хирургами и одной заточкой вместо скальпеля.

— Приблизительно так, — согласилась Элария, будто не заметив сарказма. — Камень — это фокус, точка наибольшего напряжения. Мне нужны данные о его реакции на ваше совместное воздействие. Теоретически, это может дать нам паттерн, частоту… «подпись» того самого инородного тела.

— А практически? — в голосе Сайласа прозвучало нетерпение. — Что мы делаем?

— Подойди к камню. Положи на него руку. Руку с клеймом, — приказала Элария. — Калеб, встань рядом. Не касайся камня. Коснись… его плеча. И постарайся не просто шутить. Постарайся услышать камень через его подавление. И передать то, что услышишь, ему. Создай канал.

Калеб свистнул.

— О, всего лишь просить немыслимое. Легко. Я же каждый день слушаю мысли камней через живую антимагическую пустоту. Обычное вторничное утро.

Но он уже двигался, подчиняясь не приказу, а отчаянному любопытству и нависающей угрозе. Он подошёл к Сайласу сбоку.

— Готов, о каменный друг? Надеюсь, ты не против, если я прикоснусь к твоему величественному, покрытому грязью плечу?

Сайлас кивнул, его внимание уже было приковано к пульсирующему камню. Он медленно снял перчатку с левой руки.

Впервые Калеб увидел клеймо. Это не был простой шрам или ожог. Это был… негатив. Углубление в коже, которое казалось не пустотой, а окном в абсолютную, лишённую света и тепла тьму. Края клейма были неровными, как берег, разъеденный чёрной кислотой. От него веяло холодом, не физическим, а метафизическим — ощущением окончательного «нет».

Калеб на мгновение застыл, все его шутки замерли на губах. Он видел много уродств, но это было иное. Это было свидетельство не боли, а отсутствия.

— Чёрт возьми, — тихо выдохнул он, и в его голосе прозвучало неподдельное сочувствие.

— Делайте, — прозвучал ледяной голос Горация. — Они уже на окраине ложбины.

Сайлас глубоко вдохнул и положил ладонь с клеймом на холодную, вибрирующую поверхность камня.

Мир взорвался тишиной.

Но не его привычной, локальной тишиной. Это был грохочущий, всепоглощающий вакуум. Гул «Пятна», шёпот леса, собственное дыхание — всё схлопнулось, поглощённое внезапным, чудовищным всплеском его дара. Камень под его рукой дрогнул, и серебристые жилки на мгновение погасли. Сайлас застонал. Казалось, он приложил руку не к камню, а к раскалённому ядру звезды, которое одновременно и жгло, и высасывало из него жизнь. Боль из клейма рванулась вверх по руке, к сердцу, к мозгу. Он видел вспышки: образы ломающейся геометрии, лица, кричащие без звука, что-то огромное и многощупальцевое, скользящее в темноте между мирами.

В этот момент Калеб коснулся его плеча.

И всё изменилось.

Боль не исчезла, но она… оформилась. Хаотичный шквал ощущений, льющийся через клеймо, вдруг приобрёл структуру. Сайлас не просто чувствовал боль — он слышал её. И это был не один голос. Это был хор. Тысячи, миллионы тонких, отчаянных голосков, сплетённых в один протяжный стон. Голоса самой реальности, клеток пространства-времени, которые рвутся и заражаются. И сквозь этот стон — низкий, влажный, удовлетворённый скрежет. Скребущий, жующий звук. Звук Пожирателя.

Калеб трясся как в лихорадке. Его глаза были закачены, из носа текла струйка крови. Он не просто слышал — он пропускал через себя этот кошмар, служа живым проводником, переводчиком с языка боли на язык смутного понимания.

— Он… здесь… — выдавил Калеб, его голос был чужим, искажённым. — Не там… не снаружи… Он между. Он в швах… И он голоден… Он ест свет… ест смысл… «Пятно»… это не болезнь… это рана… и из неё течёт гной… наш мир…

Элария лихорадочно писала, её перо летало по странице, записывая не слова, а какие-то формулы, диаграммы. Её лицо было бледным, но глаза горели фанатичным восторгом.

— Контакт! Установлен контакт с субстратом! Частота стабилизируется… Нет, она меняется! Подавитель модулирует сигнал, аниматор его интерпретирует! Это… это работает!

— Прекратите! — рявкнул Гораций. Он не видел магических тонкостей. Он видел, как Сайлас бледнеет, будто из него выкачивают кровь, как Калеб вот-вот рухнет. И он видел, как из леса, раздвигая искривлённые ветви, выходят шесть фигур в серебристо-ржавых доспехах. Впереди — капитан с лицом, похожим на обтесанный топором гранит. Капитан Фенрис.

— Святое пламя очистит эту скверну! — прогремел голос капитана. — Еретики и их уродливые питомцы! Всем стоять!

Элария взглянула на инквизиторов, потом на камень. На Сайласа, который, казалось, застыл в немой агонии, и на Калеба, который уже не трясся, а замер, уставившись в пустоту расширенными зрачками.

— Ещё немного… — прошептала она. — Нужен окончательный паттерн…

Но Гораций уже двигался. Его клятва была ясна: защищать её. Он шагнул вперёд, встав между подходящими инквизиторами и группой у камня. Его огромный меч лег на плечо.

— Не подходите, — произнёс он просто. Его голос не гремел, но нёс в себе тяжесть оползня.

Капитан Фенрис усмехнулся, обнажив желтые зубы.

— Гораций. Предатель. Твоя душа уже давно взывает к очищению. Мы поможем.

Инквизиторы развернулись в боевую линию. Двое с арбалетами, уже взведёнными. Болты на них светились тем же бледным, святым пламенем.

В этот момент Калеб закричал.

Это был не крик боли, а крик озарения, смешанного с ужасом. Он оторвался от Сайласа, отшатнулся, падая на колени.

— Швы! — закричал он, указывая пальцем, дрожащим как осиновый лист, не на инквизиторов, а на пустое место рядом с камнем. — Он рвёт швы! Смотрите!

И все, даже инквизиторы, на мгновение отвлеклись.

Воздух там, куда указывал Калеб, завихрился. Не как иллюзия, а как вода над водоворотом. И в этом завихрении проступило нечто. Не щупальце, не коготь — нечто, не имеющее аналогов в этом мире. Край. Фрагмент структуры, которая была одновременно твёрдой, жидкой и мыслящей. Он мерцал тусклым, больным светом, и от него веяло таким вселенским холодом и голодом, что даже фанатичная ярость инквизиторов померкла перед ним.

— Что за дьявольщина… — прошептал один из арбалетчиков.

Капитан Фенрис оправился первым. Его вера была сильнее страха.

— Новая скверна! Огонь!

Арбалетчик выстрелил. Болт со святым пламенем просвистел в воздухе и вонзился в мерцающий край.

И ничего не произошло. Пламя не погасло — оно было проглочено. Мерцание стало чуть ярче, чуть жаднее. «Нечто» повернулось — если у него была сторона — к источнику новой «пищи».

Сайлас в этот момент оторвал руку от камня. Действие было похоже на отдирание пластыря с обожжённой кожи. Он едва стоял, но его глаза были ясны. Он понял. Понял на уровне инстинкта, что такое его дар. Он — не просто подавитель. Он — противовес. Его клеймо — это шлюз, обращённый в противоположную сторону.

— Калеб! — хрипло крикнул он. — Форму! Дай ему форму здесь! Не там, где он есть, а здесь, в разрыве!

Калеб, всё ещё на коленях, понял мгновенно. Он вцепился взглядом в мерцающий краешек Пожирателя. Он отбросил страх, отбросил боль. Он был аниматором. Его работа — давать форму. И если эта тварь хочет просунуться в их мир, пусть получит ту форму, которую он выберет.

Он впился в вихрь воздуха и представил. Не страшного монстра. Нечто абсурдное. Нелепое. Унизительное.

Мерцающий край задрожал. Материя вторжения, лишённая собственной устойчивой формы в их реальности, начала подчиняться навязанному шаблону. Из вихря вылезло… нечто. Похожее на гигантскую, полупрозрачную, покрытую слизью… куриную ногу. Огромную, с бледной кожей и громадными когтями. Она неловко дёрнулась в воздухе.

Наступила секунда ошеломлённой тишины.

— Это… это нога? — выдавил из себя второй арбалетчик.

И тогда грянул хохот. Резкий, истеричный, освобождающий. Это смеялся Калеб, валяясь в грязи.

— Видите! — всхлипывал он от смеха. — Видите! Он не всесилен! Он может быть… курицей! Гигантской, мерзкой, межпространственной курицей!

Даже суровое лицо Горация дрогнуло. Элария замерла с открытым ртом, её научный рационализм дал трещину перед этим сюрреализмом.

Но капитан Фенрис увидел в этом только новое кощунство.

— Чародеи насмехаются над творением! Уничтожить уродство!

Он ринулся вперёд, его меч, вновь вспыхнувший пламенем, парировал на нелепую, дёргающуюся ногу.

И тут вмешался Сайлас. Он не стал гасить пламя на мече. Он направил весь остаток своей силы, всю накопленную в клейме «пустоту», не на инквизитора, а на саму связь. На тончайшую, невидимую нить, которая тянулась от куриной ноги обратно в вихрь, к телу Пожирателя.

Он перерезал её.

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну размером с небоскреб. Мерцающий вихрь схлопнулся с сухим хлопком. А гигантская куриная нога, лишённая поддержки из своей реальности, на мгновение обрела жуткую самостоятельность. Она дёрнулась, когти бессильно поскребли воздух, а затем начала… таять. Распадаться на серую, безвкусную пыль, которая осыпалась на землю.

Капитан Фенрис, несущийся в атаку, вдруг оказался перед пустым местом, где только что висело кощунственное уродство. Его импульс понёс его дальше, прямо к группе у камня.

Гораций встретил его. Его удар был не быстрым, но неотвратимым, как удар стихии. Два клинка встретились с сокрушительным лязгом. Фенрис, искусный боец, отскочил, но его запястье онемело от силы удара.

— Отходим, — прохрипел Сайлас, едва держась на ногах. Он снова натянул перчатку на пылающее клеймо. — Сейчас… сейчас не время.

Элария, наконец, опомнилась. Она взглянула на журнал, на последние, смазанные записи, на лица инквизиторов, перегруппировывающихся для новой атаки.

— Согласна. Данные получены. Гораций!

Гигант одним мощным взмахом меча оттеснил Фенриса, создав пространство. Затем развернулся и, схватив Эларию под руку, бросился в сторону, противоположную от инквизиторов, в самую гущу искажённого леса.

Сайлас потянул за собой Калеба, который всё ещё давился смехом и слезами.

— Двигайся, шут! — рыкнул он, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме усталости — ярость и решимость.

Они скрылись в чащобе, оставив инквизиторов в замешательстве перед исчезнувшим чудовищем и остывающим, но всё ещё пульсирующим камнем. Капитан Фенрис смотрел им вслед, его лицо исказила не просто злоба, а нечто более тёмное — страх перед тем, что он только что увидел, и фанатичная убеждённость, что это нужно стереть с лица земли любой ценой.

А в воздухе ещё висела горсть серой пыли, бывшей межпространственной куриной ногой, — первый абсурдный, но реальный шрам, нанесённый Пожирателю Реальности в этой войне.

Глава 2

Бежали они недолго. Вернее, продирались сквозь чащу. Силы покидали их с каждым шагом. Сайлас тащил Калеба, который, наконец, перестав смеяться, впал в состояние шока — глаза остекленевшие, дыхание прерывистое, он бормотал что-то о «швах» и «вкусе статики». Сам Сайлас держался на чистой ярости и инстинкте выживания. Его рука горела так, будто клеймо пыталось прожечь перчатку и плоть до кости.

Вскоре они наткнулись на Эларию и Горация. Те остановились у небольшого ручья с водой странного, ярко-синего цвета. Гораций осматривал местность, а Элария, присев на камень, снова писала в свой журнал, но её руки слегка дрожали.

Увидев Сайласа и Калеба, Гораций молча кивнул в сторону за валунами — «укрытие». Сайлас почти втолкнул Калеба в образовавшуюся нишу между камнями и сам рухнул рядом, прислонившись к холодному камню. Он с трудом снял перчатку. Кожа вокруг клейма была красной и воспалённой, как после сильнейшего ожога, но само углубление тьмы казалось ещё глубже, ещё «чернее».

— Воды, — хрипло попросил он.

Гораций, не говоря ни слова, протянул ему свою флягу. Вода внутри была обычной. Сайлас сделал несколько глотков, потом вылил немного на раскалённое клеймо. Вода зашипела и испарилась, не достигнув кожи. Он сжал зубы.

— Твоя способность, — раздался голос Эларии. Она подошла, глядя на его руку с тем же холодным интересом. — Она не просто подавляет. Она инвертирует. Ты не погасил связь с той сущностью. Ты её… перевернул. Сделал непригодной для переноса энергии. Это объясняет, почему материализованный фрагмент не просто исчез, а распался на инертную пыль.

— О, прекрасно, — пробормотал Калеб, не открывая глаз. — Мой друг — живой предохранитель. А я — унитаз для космического кошмара. Какая прекрасная карьера.

— Ты служил проводником, — поправила его Элария, присев на корточки рядом с ним. — Ты смог интерпретировать сигнатуру вторжения и придать ей локальную, неустойчивую форму. Это невероятно. Твой дар имеет не только прикладной, но и диагностический потенциал.

— Диагностический… — Калеб медленно открыл глаза. В них не было привычного блеска, лишь глубокая усталость и отголоски ужаса. — Леди, я только что видел, как пожирают ткань бытия. Я слышал, как кричат атомы. Вы бы предпочли, чтобы я описал это в терминах «потенциала»?

— Да, — без тени смущения ответила Элария. — Это было бы наиболее полезно. Что именно ты слышал?

Калеб закатил глаза и снова закрыл их.

— Голод. Бесконечный, холодный голод. И… удовлетворение. От процесса. Он не злобный. Он… естественный. Как огонь, который ест дрова. Только дрова — это всё, что есть.

Сайлас слушал, стиснув зубы. Его собственная «встреча» с сущностью была более прямой, через призму боли и пустоты. Но слова Калеба отзывались в нём.

— Он здесь, — тихо сказал Сайлас. — Не в другом мире. В щелях нашего. «Пятно» — не дверь. Это дыра в стене, которую он прогрыз.

Элария кивнула, быстро делая заметки.

— Согласуется с теорией паразитической интрузии. Инквизиция ошибается, пытаясь «закрыть» Пятна силой. Это всё равно что зашивать рану, не вынув из неё стрелы. Нагноение неизбежно.

— Их не волнует нагноение, — мрачно произнёс Гораций, всё ещё наблюдая за лесом. — Их волнует чистота. Всё, что искажено, должно быть вырезано. Даже если это убьёт пациента.

— А что предложите вы? — спросил Сайлас, глядя на Эларию.

Она закрыла журнал.

— Извлечь «стрелу». Для этого нужно понять её природу и найти инструмент. Данные сегодняшнего эксперимента бесценны. У нас теперь есть «отпечаток» вторжения. И мы видели, что на него можно влиять. Вы двое — не ошибка природы. Вы — часть иммунного ответа. Несовершенного, болезненного, но ответа. Академия «Предела» была разрушена за эти идеи. Но не все её последователи погибли. Есть… Укрытие.

— Укрытие? — Калеб приподнялся на локте, в его голосе вернулись нотки интереса. — Звучит уютнее, чем бегать по лесам с инквизицией на хвосте.

— Это не крепость, — предупредила Элария. — Это сеть. Лаборатории, наблюдательные пункты, безопасные дома. Мы направлялись к одному из узлов, когда обнаружили активность этого Пятна. Теперь, с вами, наша миссия приобрела новый приоритет. Капитан Фенрис видел слишком много. Он не остановится. Нам нужно двигаться быстрее.

— Куда? — спросил Сайлас.

— На северо-восток. К Руинам Молчания.

Калеб фыркнул.

— Отлично! Просто прекрасно! Руины Молчания! Место, где, по слухам, время течёт вспять, а тени съели всех предыдущих исследователей. Идеальный курорт.

— Там находится один из старейших и самых стабильных узлов сети, — невозмутимо продолжила Элария. — И архив. Там мы сможем сопоставить полученные данные с историческими записями о первых Пятнах. Если мы правы, и интрузия имеет цикличный характер или некую логику распространения…

— …мы сможем предсказать, где оно появится в следующий раз, — закончил за неё Сайлас. Или, возможно, даже найти точку, где оно проникло впервые. Место, где «стрела» вошла в тело.

Элария смотрела на него с одобрением, как на способного студента.

— Именно. Вы быстро схватываете.

— Он всегда был умным, просто предпочитает не тратить слова на ерунду, — сказал Калеб, с трудом поднимаясь на ноги. Он всё ещё был бледен, но уже больше походил на себя. — Что ж, общество учёных-еретиков звучит куда привлекательнее, чем костёр. Я в деле. При условии, что в этом «Укрытии» будет хоть какое-то вино. Или что-то крепче. После того, что я видел, мне нужно забыть… эту куриную ногу.

Он поморщился, и Сайлас поймал на его лице тень настоящего, глубокого страха, который тот прятал под шуткой.

— Фенрис будет преследовать, — напомнил Гораций. — Он теперь знает, что мы вместе. И видел… это. Для него это высшая ересь. Он призовёт дополнительные силы. Возможно, даже Шёпотов.

При этом слове даже Элария слегка побледнела.

— Шёпоты… Маловероятно. Их слишком мало, чтобы бросать на погоню за четырьмя беглецами.

— Кто такие Шёпоты? — спросил Сайлас.

— Особая каста инквизиторов, — пояснил Калеб, и в его голосе не было и тени юмора. — «Отмеченные», которые продались Инквизиции. Те, кого не сожгли, а… переубедили. Их способности направлены на поиск и нейтрализацию других «Отмеченных». Они чувствуют нас, как гончие. И заглушают дары. Почти как ты, Сай, только с фанатизмом и пытками в придачу.

Сайлас почувствовал, как по спине пробежал холодок. Существовали другие, подобные ему? Но служащие системе, которая их же ненавидела?

— Значит, нам нужно двигаться быстро и запутывать следы, — заключил он. — И лечиться. Мы оба, — он кивнул на Калеба, — не в форме.

Элария достала из своего походного мешка две небольшие, вощёные тюбики.

— Стимуляторы. На травах и концентрированном эфире. Вызовут краш через несколько часов, но дадут силы на рывок. И мазь для клейма, — она протянула один тюбик Сайласу. — Не вылечит, но снимет воспаление. Это… побочный продукт наших исследований. Для «Отмеченных».

Сайлас с недоверием посмотрел на тюбик, но боль была невыносимой. Он нанёс густую, прохладную пасту на клеймо. Почти мгновенно жуткое жжение отступило, сменившись глубоким, ледяным онемением. Он вздохнул с облегчением.

Калеб принял свой стимулятор, поморщился от вкуса и встряхнулся, будто сбрасывая с себя оцепенение.

— Что ж, господа и леди! Похоже, наша маленькая труппа собралась. У нас есть суровый воин, гениальный безумец, живая дыра от пончика в реальности и я, скромный мастер кукольных представлений и расстройства желудка у инквизиторов. Куда пролегает наш весёлый путь?

Гораций развернул простую кожаную карту, на которой были отмечены лишь общие ориентиры и несколько странных, не совпадавших с обычной топографией значков.

— Через Гнилой лес — к Чёрному броду. Переправляемся. Далее — Стеклянные степи. Там нет укрытий, но и нет Пятен. Инквизиция будет ожидать нас на дорогах, так что идём напрямик. До Руин — две недели форсированного марша.

— Стеклянные степи… — прошептал Калеб. — Потому что трава там острая, как бритва, и блестит на солнце? Восхитительно. Мои сапоги уже в предвкушении.

Сайлас встал, проверяя, держат ли его ноги. Стимулятор начинал действовать, прогоняя усталость и заливая жилы неестественной бодростью. Он посмотрел на своих новых… союзников. На учёную, видевшую в нём инструмент. На воина, повиновавшегося лишь клятве. На болтливого шута, прятавшего ужас за язвительной улыбкой.

Они не были друзьями. Они не были семьёй. Они были пучком сломанных инструментов, собранных для починки мира, который хотел их сжечь. Это было нечто. Это было больше, чем у него было за последние десять лет.

— Тогда пошли, — сказал Сайлас, надевая перчатку поверх уже онемевшего клейма. — Пока инквизиция не вспомнила, что у них есть арбалеты и они умеют стрелять с дальнего расстояния.

Он сделал первый шаг на северо-восток. Калеб, кряхтя, поплёлся за ним, напевая под нос какую-то похабную песенку о курице и инквизиторе. Элария и Гораций замкнули строй, оглядываясь на тёмный, шепчущий лес, где где-то среди деревьев уже маячили силуэты в серебристо-ржавых доспехах.

Погоня началась. А впереди лежали Стеклянные степи, Руины Молчания и ответы на вопросы, которые могли оказаться страшнее самой смерти. Но Сайлас впервые за долгое время чувствовал не просто цель. Он чувствовал направление. И это было достаточно.

Глава 3

Через три дня Гнилой лес начал редеть. Скрюченные дубы сменились чахлыми берёзами с белой, облезшей корой, а затем и вовсе уступили место колючему кустарнику. Воздух потерял липкую, маслянистую тяжесть, но стал сухим и острым, пахнущим пылью и озоном. Впереди, за последней грядой холмов, лежали Стеклянные степи — бескрайняя равнина, где под солнцем поблёскивали миллионы острых травинок, похожих на осколки зелёного стекла.

Но прежде нужно было пересечь Чёрный брод.

Река Акс, обычно спокойная и судоходная, здесь, на окраине искажённых земель, вела себя иначе. Вода была цвета крепкого чая, почти чёрной, и текла медленно, густо, будто сироп. Брод, отмеченный на карте Горация, представлял собой отмель с крупными, скользкими валунами. С противоположного берега на них смотрел мрачный, хвойный лес — уже обычный, не тронутый «Пятном».

— Подозрительно тихо, — проворчал Гораций, останавливаясь на последнем пригорке перед спуском к воде. Его рука лежала на эфесе меча.

— Инквизиция предпочитает дороги и мосты, — сказала Элария, изучая брод в подзорную трубу. — Но капитан Фенрис не дурак. Он мог предположить, что мы выберем самый трудный путь.

Калеб, чей стимулятор давно перестал действовать, оставив его разбитым и раздражённым, прислонился к берёзе.

— О, отлично. Значит, либо нас ждут в воде тенистые личности с арбалетами, либо вода сама оживёт и попытается нас съесть. Выбор — не позавидуешь.

Сайлас молча сканировал берег. Его дар был пассивным, но он научился чувствовать «напряжение» в воздухе — места, где магия сгущалась или искажалась. Здесь, у брода, всё казалось… приглушённым. Слишком нормальным после леса. Это и настораживало.

— Нет активных искажений, — тихо сказал он. — Но есть… пустота. Вон там, за большим камнем на том берегу. И ещё две, правее, в кустах.

— Засада, — констатировал Гораций. — Классика. Нам нужен отвлекающий манёвр.

Все взгляды невольно устремились к Калебу. Тот вздохнул, но в его глазах вспыхнул знакомый огонёк.

— Что ж, время для второго акта. «Ослепительная дурость, или как я пошёл купаться в полном облачении». Что я должен сделать, о великие стратеги? Устроить карнавал? Показать теневой кукольный театр?

— Шум, — сказала Элария. — И движение. Заставь их раскрыть себя до того, как мы ступим в воду.

— Легко сказать, — проворчал Калеб, но уже снимал свой потрёпанный плащ. — У меня мало материала. Камни, вода, палка… О! Палка!

Он поднял длинную, сухую ветку. Потом посмотрел на свой камзол, на плащ, на Сайласа.

— Дорогой, одолжишь-ка свою накидку? Она серая и невзрачная — идеально.

С недовольным видом Сайлас снял свой плащ-накидку. Калеб быстро связал оба плаща с веткой, придавая конструкции смутные очертания человеческой фигуры. Потом он закрыл глаза, положил руки на это нелепое чучело и сосредоточился.

Сначала ничего не происходило. Потом ткань дрогнула. Ветка выпрямилась. Грубое подобие человека, составленное из двух плащей и палки, неуклюже поднялось на «ноги». Оно не было похоже на живого голема, как в лесу. Это была марионетка, жалкая и комичная.

— Иди, мой уродливый друг, — прошептал Калеб, и чучело заковыляло в сторону от группы, к югу вдоль берега, шурша тканью и постукивая палкой по камням.

С противоположного берега сразу же последовала реакция. Из-за большого камня показалась фигура в лёгком кольчуге и с арбалетом. Болт просвистел и вонзился в чучело. Плащи бессильно рухнули.

— Один, — холодно отсчитал Гораций.

Но это была лишь первая волна. Из кустов, на которые указывал Сайлас, вышли не двое, а трое. И двое из них были не в доспехах инквизиции. Они носили простые серые робы, а их лица скрывали глухие капюшоны без каких-либо опознавательных знаков. Они двигались бесшумно, слитно, как одно целое.

— Шёпоты, — прошипел Гораций, и его голос прозвучал как похоронный звон. — Беги. Сейчас.

Но было уже поздно. Третий человек в инквизиторских латах — это был капитан Фенрис — поднял руку.

— Ни шагу! — его голос пересёк реку, чистый и жёсткий, как сталь. — Сдайтесь для суда и очищения. Или мы применим крайние меры.

— Переправляйся, — тихо сказал Сайлас Эларии. — Пока мы их держим.

— Бессмысленно, — так же тихо ответила она. — Они настигнут в воде. Нужно сбить их строй.

Один из Шёпотов поднял голову. Его капюшон слегка съехал, открыв нижнюю часть лица — тонкие, бескровные губы. Он что-то произнёс, но звука не было. Лишь волна тишины, иной, чем у Сайласа, ударила через реку.

Калеб вздрогнул, как от удара кнутом. Он схватился за голову.

— А-а-ах… он… он глушит… связь… всё тускнеет…

Это был его худший кошмар. Шёпот не просто подавлял магию. Он разрывал тонкую связь между аниматором и окружающим миром, делая его дар бесполезным, болезненным.

Второй Шёпот сделал шаг вперёд. Он протянул руку в сторону Горация. Ни вспышки, ни звука. Но Гораций вдруг напрягся, его лицо исказила гримаса боли. Он не упал, но его рука, державшая меч, задрожала. Шёпот гасил не магию, а нервные импульсы, пытаясь парализовать противника.

Фенрис смотрел на это с холодным удовлетворением.

— Видите силу праведного гнева? Даже ваши скверные дары могут служить Свету, когда их направляют истинно верующие. Последний шанс.

Сайлас чувствовал, как волна от первого Шёпота бьётся о его собственную тишину, пытаясь погасить и её. Но он был не аниматором. Его дар был частью его, как клеймо на плоти. Его нельзя было «отключить». Можно лишь попытаться задавить большей силой. И сила Шёпота была целенаправленной, отточенной годами тренировок. Она жгла.

— Калеб, — хрипло сказал Сайлас, не отводя взгляда от серых фигур. — Ты можешь… оживить что-то здесь? На нашем берегу?

— Трудно… — сквозь зубы выдавил Калеб. — Он высасывает всё… как ты, только… злобно.

— Не пытайся услышать камень, — прошептал Сайлас. — Услышь… мой плащ. Тот, что ты использовал. Он пропитан моей тишиной. Он… невосприимчив. Попробуй.

Это была авантюра. Безумная догадка. Но другого выхода не было.

Калеб зажмурился, отсекая давящее присутствие Шёпота. Он вспомнил ощущение ткани в руках. Не её сущность, а её историю. Мгновения назад она была частью Сайласа, частью его антимагического поля. Он вцепился в этот след, в эту «память» вещи.

На берегу, в двадцати шагах от них, сбитое болтом чучело из двух плащей дёрнулось. Оно не встало. Но один из плащей — серый, сайласов — внезапно взметнулся, как парус на внезапном ветру. Он не стал големом. Он стал… щитом. Невидимым барьером, расширением поля Сайласа, направленным в одну точку — на первого Шёпота.

Давящее чувство в голове Калеба ослабло. Шёпот на том берегу вздрогнул, как будто его ударили. Его «тишина» дала сбой.

В этот момент Гораций, чьё тело на секунду освободилось от парализующего воздействия, рванул с места. Не к броду. Вверх по склону, к одинокому, сухому дереву. Он обхватил его руками, и могучие мускулы взбугрились под латами. Раздался треск. Дерево, толщиной в две мужские руки, рухнуло, покатилось по склону и упало поперёк Чёрного брода, образовав ненадёжный, но проходимый мост чуть выше по течению.

— Беги! — заревел он.

Элария первой бросилась вперёд. Сайлас схватил ослабевшего Калеба и потащил его за собой. Они побежали к импровизированному мосту.

— Стреляй! — взревел Фенрис.

Арбалетчик выпустил болт. Но Сайлас, бежавший последним, развернулся и поднял руку с клеймом. Он не пытался погасить болт — это было слишком быстро. Он погасил заклятие усиления на нём. Болт, лишённый магической скорости и пробивной силы, просвистел мимо и с глухим стуком воткнулся в землю.

Они достигли дерева. Элария, не раздумывая, ступила на скользкую кору и, балансируя, побежала на ту сторону. Гораций пропустил Сайласа с Калебом, а затем встал на самом краю их берега, развернувшись лицом к преследователям, его меч готов к встрече.

Серые Шёпоты уже двигались. Они не бежали. Они плыли над землёй, не касаясь её, их серые робы развевались в безветренном воздухе. Они собирались перелететь реку.

Сайлас и Калеб были на середине ствола, когда первый Шёпот оказался над водой. Его капюшон слетел, открыв лицо — бледное, лишённое бровей и ресниц, с глазами, похожими на две дыры, ведущие в пустоту. Он протянул руку к ним.

Калеб, шагавший перед Сайласом, вдруг замер. Его глаза остекленели. Он видел не Шёпота, а… себя. Себя в серой робе. Себя, служащего Инквизиции. Себя, который не шутит, не смеётся, а лишь глушит и разрушает. Это был не гипноз. Это была вирусная мысль, вброшенная прямо в сознание — отчаяние, покорность, холодная логика предательства своего же рода.

— Нет… — простонал Калеб, его ноги подкосились. — Я не…

Сайлас, находившийся сзади, увидел, как спина товарища напряглась, как тот замер. Он не видел видений, но чувствовал ледяной щупалец чужого сознания, тянущееся к Калебу. Без раздумий он вскинул левую руку и толкнул вперёд свою тишину, не как щит, а как клин.

Невидимая волна ударила в ментальную атаку Шёпота. Произошло что-то вроде короткого замыкания. Шёпот в воздухе вздрогнул, из его носа брызнула алая кровь, алая и яркая на его бледном лице. Он потерял концентрацию и рухнул в чёрную воду с тихим всплеском.

Но второй Шёпот был уже рядом. Его рука сжалась в кулак, нацеленный на Горация. Тот пытался поднять меч для удара, но его мышцы снова свела судорога. Меч выпал из ослабевших пальцев.

И в этот момент Элария, уже стоявшая на том берегу, сделала нечто неожиданное. Она не была воином. Она не была «Отмеченной». Она была учёным. Она достала из сумки небольшой металлический шар, нажала на нём кнопку и швырнула его в пространство между Горацием и Шёпотом.

Шар не взорвался. Он с громким щелчком развернулся в воздухе, выпустив сноп ярких, мерцающих с разноцветными огнями искр. Это была не магия. Это была химическая смесь, пиротехника Академии. Но в её свете, в её хаотичном мерцании, на мгновение проступили силовые линии дара Шёпота — тонкие, невидимые нити, которыми он дергал за нервы Горация. И этого мгновения хватило.

Гораций, сквозь боль, увидел источник. Его воля, закалённая годами дисциплины и данной клятвы, сжалась в единый стальной пункт. Он не стал бороться с параличом. Он упал. Резко, всем весом в доспехах, в сторону. Нити контроля дернулись, порвались. Шёпот, не ожидавший такого, отшатнулся, потеряв равновесие.

Сайлас и Калеб, наконец, достигли того берега. Сайлас развернулся, чтобы помочь Горацию, но тот уже катился по склону к ним, хватаясь за корни и камни. Он докатился до берега, вскочил на ноги, подхватил свой меч.

— Мост! — крикнула Элария.

Сайлас понял. Он приложил руку с клеймом к их концу дерева-моста. Он не гасил. Он взрывал тишиной. Не физически, а магически. Древесина, пропитанная остаточными энергиями «Пятна» и стрессами боя, среагировала. Раздался сухой хруст, и дерево треснуло посередине, обрушившись в чёрную воду, унося с собой пытающегося выбраться первого Шёпота.

Капитан Фенрис стоял на своём берегу, его лицо было искажено бешенством. Между ними теперь бурлила река, а второй Шёпот, придя в себя, медленно поднимался на ноги.

— Это не конец, еретики! — проревел Фенрис. — Мы найдём вас! Мы сотрём ваши имена и вашу скверну с лица земли!

— Обещаю, мы вышлем вам открытку с Руин Молчания! — крикнул в ответ Калеб, всё ещё держась за плечо Сайласа, но уже возвращаясь к себе. — Вид, говорят, убийственный!

Они не стали ждать ответа. Гораций, хромая, повёл их вглубь спасительного леса, под сень хвойных крон, где их уже не было видно. Бегство продолжилось.

На берегу Чёрного брода капитан Фенрис смотрел на унесённое течением тело своего Шёпота. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Отправить весть, — тихо сказал он оставшемуся арбалетчику. — Усилить патрули на всех дорогах к Стеклянным степям. И передать в цитадель: цель — чрезвычайно опасна. В группе есть Пустошь высшей категории и аниматор невиданной силы. Требуется… разрешение на применение «Молчания». Полного.

Арбалетчик побледнел, но кивнул. «Полное Молчание» — это была карательная операция, когда сжигали не только еретиков, но и всё поселение, давшее им укрытие, и землю под ним посыпали солью.

Фенрис повернулся и посмотрел на тёмный лес, куда скрылись беглецы. Его глаза горели холодным огнём.

— Вы не уйдёте, — прошептал он. — Вы лишь отсрочили неизбежное.

Глава 4

Лес за Чёрным бродом был обычным: сосны, папоротник, пение невидимых птиц. После Гнилого леса эта нормальность казалась неестественной, почти подозрительной. Они шли молча несколько часов, пока Гораций не нашёл относительно сухое место под скальным навесом. Солнце клонилось к закату, окрашивая стволы в кровавые тона.

— Здесь переночуем, — объявил Гораций, опуская свою поклажу. — Я возьму первый дозор.

Калеб рухнул на землю, прислонившись спиной к камню. Он не шутил. Не пел. Он просто сидел, уставившись в пространство перед собой, и время от времени вздрагивал. Элария, разложив свою аптечку, подошла к нему.

— Ты испытал прямое ментальное воздействие Шёпота. Опиши симптомы: головная боль, тошнота, навязчивые мысли, чувство отчуждения от собственного дара?

Калеб медленно поднял на неё глаза.

— Чувство, будто тебе в мозг сунули грязный, холодный палец и поковырялись там, мадемуазель Элария. И этот палец… он шептал. О том, как всё бессмысленно. Как легче сдаться. Как мои шутки — это детский лепет на краю пропасти.

Его голос был плоским, без обычной театральности.

— Он показал мне… себя. Каким я мог бы стать. Если бы сломался. Серым, тихим, полезным инструментом. И в этом была… ужасающая логика.

Сайлас, сидевший по другую сторону от костра (который ещё не разожгли из соображений безопасности), прислушивался. Его собственная рука ныла под мазью, но это была знакомая, почти успокаивающая боль. Атака Шёпота на него была иной — грубым давлением, которое он отбил. Но то, что испытал Калеб… это было вторжение в самое ядро.

— Ты не сломался, — тихо сказал Сайлас.

Калеб фыркнул, но в звуке не было веселья.

— О, ещё как сломался. Просто мои осколки острые и летят в лицо тем, кто пытается их собрать. — Он вытер лицо. — Он нашёл во мне… стыд. Знаешь, за что? За то, что я использую свой дар для фокусов и побега из тюрьмы. В то время как такие, как он, «несут тяжкий крест служения». И в этом есть своя… гнусная правда.

— Их «служение» — это убийство, — жёстко сказал Гораций, вернувшись с короткой разведки. — Они взяли свою боль и направили её на других, чтобы не чувствовать себя уродцами. Это не сила. Это трусость.

— Но это эффективно, — возразила Элария, готовя что-то в ступке. — Они систематизировали подавление «Отмеченных». Шёпот, который атаковал Калеба, — эмпат-инвертор. Он находит сомнения, страхи, внутренние конфликты и усиливает их, пока воля не сломается. Тот, что работал против Горация, — кинестетический депрессант. Блокирует нервные импульсы. Это не грубая сила. Это хирургия. Инквизиция создала скальпель из наших же костей.

— Прекрасная метафора, — пробормотал Калеб. — Я чувствую себя великолепно прооперированным.

Элария протянула ему чашку с дымящимся, горько пахнущим отваром.

— Пей. Это блокирует остаточные эмпатические связи. Не позволит ему отследить нас по своему «впечатлению». И… успокаивает.

Калеб выпил отвар, поморщился и наконец посмотрел на Сайласа.

— А ты? Как ты это сделал? Ты просто… толкнул. И его нос пошёл кровью. Как будто ты врезал кулаком по его мозгу.

Сайлас пожал плечами, глядя на своё клеймо.

— Я не думал. Я просто… не позволил. Моя тишина — это не только для магии. Она для всего, что чуждо. Его мысль была чуждой. Я её оттолкнул. Как тело отталкивает занозу.

— Заноза, — Калеб усмехнулся, и в усмешке появился первый проблеск настоящего, хоть и уставшего, юмора. — Значит, я — нежная девичья плоть, а ты — грубая мозолистая лапища. Понятно. Лестно.

Натянутость слегка спала. Гораций развёл крошечный, бездымный огонь (используя какой-то химический состав Эларии), и они поели скудный паёк. Ночь опустилась, густая и звёздная. Гораций занял позицию у входа под навесом. Элария, завернувшись в плащ, уснула почти мгновенно, её дыхание стало ровным и тихим.

Сайлас не мог спать. Боль в руке и воспоминания о мерцающем крае Пожирателя не давали покоя. Он видел, что Калеб тоже ворочается.

— Спасибо, — тихо сказал Калеб в темноту, не глядя на него.

— За что?

— За то, что не дал мне стать… серым. За то, что был грубой мозолистой лапищей. И за плащ. Жаль, что он уплыл. Он был хорошим… щитом.

Сайлас кивнул, хотя Калеб этого не видел.

— Ты сделал то же самое в лесу. С плащом. Ты нашёл в нём… память обо мне.

— Да уж, — Калеб вздохнул. — Это было отвратительно. Чувствовать твоё… отсутствие. Как холодный сквозняк в душе. Но эффективно. Мы становимся неплохой командой, а? Дыра в реальности и клоун.

— Не клоун, — неожиданно для себя сказал Сайлас. — Иллюзионист. Ты меняешь правила игры. Заставляешь их видеть то, чего нет. Или видеть то, что есть, в другом свете.

В темноте Сайлас услышал, как Калеб снова усмехнулся, на этот раз мягче.

— Спасибо, камнеподобный друг. Может, когда-нибудь ты научишься шутить. Я даже готов быть твой первой жертвой.

На следующее утро они двинулись дальше. Лес кончился внезапно, как будто его подрезали ножом. Перед ними открылась Стеклянная степь.

Это было море. Море не из воды, а из острого, хрупкого блеска. Трава здесь росла не пучками, а отдельными, идеально прямыми стеблями высотой по колено. Каждый стебель был подобен вытянутой призме из зеленоватого стекла, с гранёными боками, отражавшими солнце миллионами слепящих бликов. Они колыхались от ветра с тихим, мелодичным звоном, похожим на звук хрустальных колокольчиков. Красиво. И смертельно опасно.

— Края острее бритвы, — предупредила Элария, надевая поверх сапог толстые кожаные гетры, которые достала из своего неиссякаемого мешка. — Один неверный шаг — и порез до кости. И они ядовиты. Сок вызывает галлюцинации и паралич.

— Естественно, — вздохнул Калеб, оборачивая свои изношенные сапоги тканью от снятого жилета. — Потому что просто острые смертельные стебли были бы слишком скучно. Нужен был и психотропный эффект.

Гораций осмотрел горизонт. Степь простиралась до самого края земли, сливаясь на востоке с бледным небом. Ни деревца, ни камня. Только бесконечный, звенящий, режущий ковёр.

— Прямой путь — пять дней. Будем идти ночью. Днём солнце отражается от стеблей, можно ослепнуть и сгореть. Ночью… здесь водятся существа, которые охотятся на слух. Но у нас нет выбора.

Они вошли в степь. Звон стал окружающей их реальностью. Каждый шаг нужно было ставить с невероятной осторожностью, раздвигая стебли посохом или ножнами меча. Прогресс был мучительно медленным. Через час руки у всех были исцарапаны в кровь, несмотря на предосторожности.

К полудню солнце стало невыносимым. Миллиарды бликов превратили степь в гигантский раскалённый диско-шар. Даже с закрытыми глазами свет прожигал веки. Они нашли относительное «углубление» — место, где стеклянные стебли были чуть короче, и натянули плащи между посохами, создав тент. Жара под ним была адской, но свет не резал глаза.

Именно тогда они увидели их.

Сначала это были просто искажения в мареве, в пятистах шагах от них. Затем фигуры проступили чётче. Три человека. В серебристо-ржавых доспехах. Но они не шли. Они стояли. Неподвижно. Без шлемов. Их лица были обращены к солнцу, рты открыты в беззвучных криках. А из их глаз, ртов, ушей прорастали тонкие, хрустальные побеги. Стебли стеклянной травы росли прямо из их тел, медленно превращая их в жуткие, сияющие на солнце скульптуры.

— Отряд Фенриса… который пошёл в обход, чтобы перекрыть нам путь? — тихо спросила Элария.

— Или те, кого степь поймала раньше, — мрачно сказал Гораций. — Они не первый день здесь.

Калеб смотрел, не отрываясь, на эту картину. Его лицо было серьёзным.

— Они не просто умерли. Они… стали частью пейзажа. Как удобрение. Это место… оно живое. И оно враждебно ко всему, что не стекло и не звенит.