Бесплатный фрагмент - Последняя петля Болтона

Глава 1. Тяжёлое пробуждение

1. Неопределенность

Сетка плазменных линий в голове исказилась внезапно, без предупреждения — будто кто-то резко повернул всю топологию сознания на несколько градусов. Болтон почувствовал, как привычные маршруты мышления начали распадаться. Не обрываться — именно распадаться, теряя смысл, направление, причинность. Петли рушились одна за другой. Спокойно, без вспышек — как тонкие нити, пережжённые огнем свечи. Где-то в этом каскаде Болтон увидел пулю. Он понял: Сергей выполнил просьбу. Она была слишком чёткой для галлюцинации. Медленная, почти торжественная. Пуля разворачивалась в воздухе, начинала вращаться вокруг собственной оси, и по мере вращения её структура теряла целостность, распадалась на фрагменты, которые тут же уничтожали последние плазменные дорожки. Это было похоже не на смерть, а на отмену маршрута.

Потом пришла темнота. Он куда-то летел — без тела, без вектора, без ощущения скорости. Не падал и не поднимался. Просто двигался сквозь отсутствие координат. А затем — резкий, почти осязаемый щелчок, переход.

Болтон оказался в двухместной камере. Бетон был везде: стены, кровати, пол. Всё было вылито из бетона. Даже туалет в углу выглядел как часть монолита, выдавленного из того же серого вещества. Стальная дверь, покрашенная масляной краской, несла на себе следы времени — сколы, подтеки, царапины. Воздух был густым, неподвижным.

Напротив него сидел человек.

— Вот ты и проснулся, — сказал тот спокойно, будто продолжал давно начатый разговор. — Я давно тебя жду. Мне врач сказал, что надо присматривать за тобой.

Болтон не сразу понял, что слова обращены к нему.

— Он говорит, что в тебя вселяются духи, — продолжал человек. — Слышишь?

Он замолчал, прислушиваясь к чему-то, что находилось за пределами камеры.

— Они опять пришли, — прошептал он. — Надо молчать.

Болтон напрягся. Он ждал шума, голосов, вибрации — чего угодно. Но вокруг была только тишина. Он закрыл глаза, чтобы проверить: это сон или состояние.

Когда он открыл их снова, камера исчезла. Теперь это была палата. Металлическая кровать стояла у стены. Окно отсутствовало, но свет был мягким, рассеянным, медицинским. Человек напротив был одет в голубую пижаму и говорил быстро, сбивчиво, с нарастающим возбуждением:

— Я вчера вышел в коридор, а там… Эй, ты слушай меня внимательно! Там же происходит такое… Они от нас всё скрывают.

Он подошёл ближе.

— Они всё знают, только не говорят. Их финансируют с самого верха. Меня уже вызывал Главный. Сказал — готовится нечто.

Он наклонился к Болтону, почти касаясь его лица.

— Они дали мне задание. Но сначала тест. Да, тест. Правда, я не знаю, какой. Но он всё решит.

Болтон смотрел на него и вдруг заметил: щетина выросла мгновенно, словно время ускорилось относительно лица только этого человека. В ту же секунду стены стали металлическими — холодными, зеркально-чистыми. Дверь — из нержавейки. Кровати — одинаковые, лишённые индивидуальности.

Человек сделал ещё шаг.

— Ты убил моего брата, Альвареса, — сказал он вдруг, совершенно иным тоном. — Он же был ещё ребёнком. Зачем ты это сделал?

Болтон отшатнулся.

— Теперь знай, — продолжал человек. — Ты мой враг. И спи ночью осторожно.

Мир дрогнул — и исчез. Осталась белая комната. Свет был повсюду, но его источник нельзя было определить. Кровати парили на магнитных подушках, не касаясь пола. Воздух был стерилен, почти безвкусен. Никаких следов другого человека.

Болтон встал. Его движения были уверенными, но он не чувствовал веса собственного тела. Он подошёл к двери. Она открылась бесшумно.

— Господин, — произнёс мягкий, нейтральный голос. — Вам необходимо пройти в обеденную зону.

Болтон сделал шаг вперёд.

И только тогда понял: он до сих пор не знает, проснулся ли.

2. Медсестра

Болтон вышел в коридор. Дверь закрылась за его спиной бесшумно, словно и не открывалась вовсе. Коридор был ослепительно белым — не больничным, а стерильным до абсурда. Белизна здесь не успокаивала, а давила, как избыточная ясность, в которой нечему укрыться. Свет шёл отовсюду сразу, без источника, без теней. Болтон поймал себя на мысли, что не может определить время суток — здесь его просто не существовало. Пол слегка пружинил под ногами, словно был не твёрдым, а упругим, адаптивным. Стены не имели швов. Ни одного. Как будто коридор был не построен, а напечатан целиком. В конце коридора стоял стол. За столом сидела медсестра. С первого взгляда она выглядела совершенно обычной: аккуратная причёска, голубая форма, спокойная, почти скучающая поза. Только подойдя ближе, Болтон заметил несоответствия. Движения были слишком точными. Взгляд — не расфокусированным, как у живого человека, а идеально собран. Ни микро жестов, ни лишнего дыхания. Андроид, понял он.

— Здравствуйте, — сказал Болтон. Его голос прозвучал глухо, словно пространство вокруг поглощало звук. — Я хочу узнать, где я и что со мной происходит.

Медсестра не подняла на него глаз. Перед ней уже был открыт полупрозрачный экран, который словно вырастал прямо из воздуха. Пальцы скользнули по нему с механической уверенностью.

— Идёт идентификация пациента, — произнесла она ровным, лишённым интонации голосом.

Экран мигнул.

— Пациент. Имя: не установлено. Фамилия: не установлена. Генетическая карта: отсутствует. Медицинская карта: отсутствует. История обучения: отсутствует. История занятости: отсутствует. История заболеваний: отсутствует.

Она сделала паузу — слишком длинную, словно система обрабатывала невозможное.

— Вы прожили всю жизнь, нигде не учились, не работали, не болели и не обращались за медицинской помощью. Согласно данным — вас никогда не существовало.

Медсестра наконец посмотрела на Болтона.

— В общем, вы — никто.

Слова прозвучали без жестокости. Именно это и было страшно. Болтон почувствовал, как внутри поднимается раздражение — не паника, не страх, а именно раздражение. Как будто его пытались не уничтожить, а аккуратно стереть.

— Меня зовут Болтон, — сказал он жёстко. — И я хочу узнать, на каком основании я здесь оказался.

Медсестра слегка наклонила голову.

— Пациент вспомнил имя. Зафиксировано.

Экран обновился.

— Вас обнаружили на станции метрополитена. Вы сидели у колонны и в течение продолжительного времени повторяли одну и ту же фразу.

— Какую? — спросил Болтон, уже зная ответ.

— «Сергей молодец. Он смог».

Эта фраза прозвучала здесь, в стерильном коридоре, как инородное тело. Болтон почувствовал, как в голове что-то отозвалось — не воспоминание, а след от воспоминания. Ощущение выполненной просьбы. Завершённого действия.

— Вас доставили в клинику для обследования, — продолжала медсестра. — Основание: статья 156.7 Административного кодекса. Подозрение на временную дезориентацию личности и диссоциативные эпизоды.

Она перевела взгляд на монитор.

— Возможно, вы больны.

Слова звучали почти вежливо.

— Вы регулярно разговариваете с человеком, которого нет. С вашим компаньоном. Сокамерником. Однако ваша палата одиночная, и вы находитесь в ней один.

Болтон молчал.

— Данное отклонение не является основанием для принудительного содержания, — продолжила она. — После установления личности вам будет назначен курс терапии, и вы будете отправлены домой.

Она закрыла архив.

— Доброго дня, бол…

Фраза оборвалась. Голова медсестры дёрнулась, неестественно — как будто кто-то резко повернул механизм, забыв о хрупкости конструкции. Шея хрустнула. Глаза потускнели.

— Ошибка… синхронизац… — голос замедлился, исказился, превратившись в металлический скрежет, лишённый человеческой модуляции.

Экран перед ней вспыхнул и погас. Андроид рухнул на пол, ударившись с глухим звуком, который здесь, в идеально чистом коридоре, прозвучал пугающе громко. Болтон отпрянул назад. На секунду наступила абсолютная тишина. Потом взвыли сирены. Из боковых проходов выбежали медбратья — слишком быстро, слишком синхронно. Их лица были напряжёнными, но не удивлёнными, словно подобное уже случалось. Болтона схватили за руки, не грубо, но решительно. Ткань смирительной рубашки сомкнулась на его теле с отработанной точностью.

— Спокойно, — сказал кто-то. — Это стандартная процедура.

Болтон не сопротивлялся. Когда его несли обратно по коридору, он успел заметить, что тело медсестры уже исчезло. Будто его никогда и не было. Ни следов, ни повреждений. Только идеальная белизна. В голове Болтона всё ещё звучала фраза, которую он, как оказалось, повторял вслух: «Сергей молодец. Он смог». Но теперь он не был уверен — говорил ли он это сам. Или это говорило что-то через него.

3. Гость из прошлой петли

Действие лекарства заканчивалось медленно, не рывком, а слоями — будто кто-то по очереди убирал прозрачные плёнки, наложенные на сознание. Сначала вернулась тяжесть тела. Затем — ощущение ремней, стягивающих грудь и запястья. И только потом — мысль.

Болтон лежал, не открывая глаз. Он боялся, что реальность снова сменится, если он сделает это слишком резко. В прошлый раз камера стала палатой. Палата — камерой. Он не был уверен, что теперь увидит. Но тишина была иной. Не клинической. Не стерильной. В ней присутствовал кто-то ещё.

Когда Болтон всё же открыл глаза, первое, что он увидел, — серый цвет. Человек сидел напротив, в кресле у стены. Серый костюм сидел безупречно, словно его только что сняли с манекена. Руки спокойно лежали на коленях. Лицо — знакомое до дрожи. Болтон резко втянул воздух.

— Ты… — голос сорвался. — Ты же погиб.

Человек слегка улыбнулся. Не утешающе. Скорее — с пониманием.

— Да, — ответил он спокойно. — Я погиб. Но не весь.

Он наклонился вперёд, и Болтон заметил: его тень на полу запаздывала. Совсем немного, но достаточно, чтобы стало не по себе.

— С тобой сейчас говорит одна из моих версий, — продолжил гость. — Та, что умерла. Но ты ведь уже понял: смерть — это не выключатель. Особенно внутри петель.

Болтон попытался пошевелиться. Ремни не поддались. Он сглотнул.

— Это сон? — спросил он. — Или симуляция?

— Это разговор, — ответил человек. — А форма для него — вторична.

Он оглядел палату, словно оценивая её устойчивость.

— Запомни главное, Болтон. Тебе предстоит завершить последнюю петлю. И в этот раз всё иначе.

— Я ничего не собирался завершать, — хрипло сказал Болтон. — Я вообще не должен быть здесь.

— Именно, — кивнул гость. — Поэтому ты здесь.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть глубже.

— Впервые за всё время интересы жителей Земли и наши совпали. Не полностью. Но достаточно, чтобы не мешать друг другу.

Болтон напрягся.

— А они? — спросил он. — Те, кто выше?

Улыбка исчезла.

— Цивилизация шестого уровня, — произнёс человек тихо. — С ними иначе. Их интересы не совпадают ни с кем. Даже с самими собой.

Он откинулся на спинку кресла.

— В предыдущих петлях мы поддерживали Ареса. Они — тебя. Теперь всё перевернулось. Реальность стала слишком хрупкой. Слишком много смыслов в одной точке.

Болтон почувствовал, как на спине выступил холодный пот.

— А Арес? — спросил он.

— Его будут поддерживать до последнего, — ответил гость. — Хотя… — он слегка склонил голову, — кто их знает. Для них мы все — фигуры. Иногда пешки. Иногда — просто разметка доски.

Он наклонился ближе и продолжил:

— Но в этой точке ни какого Ареса нет. Поэтому слушай внимательно. В этот раз ты идёшь почти вслепую. Тебе не дадут схем. Не объяснят правил. Следи за мелочами. За оговорками. За тем, что кажется бессмысленным.

Он протянул руку и коснулся запястья Болтона — там, где кожа выглядывала из-под ремня. Прикосновение было тёплым. Слишком живым. Болтон вздрогнул. Под кожей вспыхнуло ощущение, будто туда ввели тонкую иглу света. Он вскрикнул — и в тот же миг боль исчезла. На запястье проступала татуировка. Штрих-код. Тонкий, почти изящный. Линия уходила под манжету, будто продолжаясь дальше, вглубь тела.

— Это ключ доступа, — сказал человек. — Ко мне. К нам.

— Убери это, — резко сказал Болтон, дёргая рукой.

— Не могу, — покачал головой гость. — И не нужно. Если понадобится информация — просто активируй. Ты поймёшь, как.

Он встал. Его движения были чрезмерно плавными — как у образа, не связанного с инерцией.

— И ещё, — добавил он, глядя прямо в глаза Болтону. — Постарайся вспомнить школьные уроки древней истории. О временах Великого Симбионта.

— Это миф, — выдохнул Болтон.

— Это архив, — спокойно ответил человек. — Просто очень плохо читаемый.

Он подошёл к двери. Коснулся панели. Та открылась без звука, словно дверь всегда ждала именно этого жеста. На пороге он обернулся.

— Ты сейчас в 2500-х годах, Болтон. И у тебя почти нет времени.

— Для чего? — спросил Болтон.

Человек посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.

— Чтобы сделать правильный шаг. Не зная, что он правильный.

И исчез — растворившись в мягком световом мерцании, как фантом системы, который никогда полностью не принадлежал этой реальности. Палата снова стала тихой. Но Болтон уже знал: он в ней больше не один.

4. Визит следователя

Болтон лежал на спине, глядя в потолок. Потолок был ровный, без швов, без светильников — свет исходил будто бы из самой поверхности, мягкий, равномерный, лишённый источника. Такой делали в клиниках нового поколения: чтобы пациент не мог зацепиться взглядом ни за одну точку, чтобы сознание не имело опоры. Это должно было успокаивать. Болтона — раздражало. Он не знал, сколько прошло времени. В клинике не было часов. Не было смены света. Не было привычных маркеров. Время здесь существовало как допущение, а не как факт.

Мысли текли медленно, вязко, как разогретая смола. Образы всплывали и тут же тонули: метро, колонна, имя Сергей, пуля, разворачивающаяся в воздухе, голос ни откуда. Всё это не складывалось в линию — скорее в набор фрагментов, которые кто-то намеренно не давал соединить.

Дверь открылась беззвучно. В палату вошли двое санитаров. Оба — высокие, широкоплечие, с одинаковыми лицами. Не андроиды, Болтон это сразу понял. Слишком много мелких асимметрий, слишком живые движения. Люди. Или, или может быть, клоны. Они молча подошли к кровати. Один зафиксировал плечи, второй быстро и профессионально расстегнул ремни смирительной рубашки. Ткань отлипла от кожи, оставив после себя ощущение холода.

На секунду Болтон подумал, что его отпускают. Но тут же понял, что ошибся. На его запястьях защёлкнулись пластиковые наручники. Старые. Грубые. Без интерфейсов, без идентификаторов, без нейроподключений. Он удивился.

«Странно…» — подумал он. — «Двадцать шестой век — а они пользуются музейным хламом. Почему?»

Санитары отступили на шаг, будто выполнили ритуал. И тогда Болтон понял. В двадцать шестом веке убийств не существовало. По крайней мере — официально. Все конфликты давно были вынесены в виртуальные контуры: симуляции, дуэли, рейтинговые войны. Там можно было умирать, возрождаться, проигрывать, но не нарушать главного табу — необратимости. Настоящее насилие считалось варварством. Физические наручники, смирительные рубашки, изоляция — всё это давно лежало в музеях, как напоминание о «тёмных временах». Значит, их достали специально. Для него.

Дверь снова открылась. В палату вошёл мужчина. Не торопясь. Уверенно. Так входят люди, которые привыкли, что пространство подстраивается под них. Он был плотный, хорошо сложенный, с аккуратной бородкой и жестким, холодным взглядом. На нём была форма, но без излишних знаков различия — только минимум, необходимый для указания принадлежности к властным структурам. Он сел напротив Болтона, положив ногу на ногу.

— Здравствуйте, — сказал он спокойно. — Я майор Поляков, старший следователь полиции Олимпуса. Предлагаю не тратить время и перейти сразу к делу.

Он активировал планшет. Устройство выглядело странно: угловатое, массивное, без проекций. Почти архаичное. Болтон отметил это автоматически. Второй анахронизм за последние минуты.

— По предварительным данным, — продолжил Поляков, не поднимая глаз, — вы страдаете выраженной формой андройдофобии.

Он говорил ровно, будто зачитывал инструкцию.

— Долгое время вы накапливали раздражение и агрессию к искусственным формам сознания. Причины стандартные: они умнее, быстрее, точнее. Они заняли социальные ниши, которые раньше принадлежали людям. А вы… — он сделал паузу, — остались за бортом.

Поляков поднял взгляд и внимательно посмотрел на Болтона.

— Затем вы попали в клинику. Вас обслуживала медсестра-андроид. Она фиксировала ваши состояния, ограничивала свободу, вмешивалась в вашу жизнь. И вы её уничтожили.

Он слегка наклонил голову.

— Классический случай. Таких, как вы, мы видели сотни. Ничего нового.

Болтон молчал. Он слушал не слова — интонации. Речь была слишком гладкой. Слишком законченной. Как будто версия была подготовлена заранее и просто ждала своего адресата.

— Поэтому, — продолжил Поляков, — я предлагаю вам простой выбор.

Он откинулся на спинку кресла.

— Первый вариант: вы подписываете признание. Мы оформляем ускоренную процедуру и отправляем вас на Плутон, в комплекс «Тишина». До суда. Условия там… скажем так, минималистичные. Но без боли.

Он сделал паузу.

— Второй вариант: вы отказываетесь. Тогда мы проводим полное освидетельствование и оставляем вас здесь — в отделении для лиц с устойчивыми шизопатическими расстройствами. Пожизненно.

Поляков слегка улыбнулся.

— Есть и третий вариант. Штрафной виртуальный батальон. Сейчас идёт кампания, потери огромные. Там долго никто не живёт. Но формально — вы свободны.

Он замолчал, давая словам осесть в сознании. И именно в этот момент татуировка на запястье Болтона вспыхнула. Не болью — сигналом. Жёстким, прямым, как тревожный импульс. Его будто прошило изнутри. Опасность. Болтон понял это мгновенно.

«Поляков не просто враг», — подумал Болтон. — «Он — инструмент. Даже без татуировки это было бы очевидно. Слишком быстро сформированное обвинение. Слишком удобный мотив. Слишком ранний приговор».

Болтон медленно поднял голову.

— Я хочу адвоката, — сказал он спокойно.

Поляков усмехнулся.

— Какого? — спросил он почти с интересом.

— Андроида.

На мгновение что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Но Болтон это заметил.

— Андроида? — переспросил Поляков. — Ты серьёзно хочешь, чтобы тебя защищал андроид?

— На Марсе сейчас работает только один, адвокат андроид, который занимается уголовными делами, — это Фаер.

Он покачал головой.

— Значит, точно хочешь пожизненное на Плутоне.

Поляков выключил планшет, резко поднялся, наклонился вперёд.

— Ты сам выбрал свою судьбу, Болтон.

И, не прощаясь, вышел, хлопнув дверью. Палата снова погрузилась в тишину. Татуировка на запястье всё ещё тлела — тихо, почти ласково, как уголь, который предупреждает: опасность рядом. Игра началась.

5. Звонок Фаеру

Вечер на Марсе всегда наступал резко. Солнце не садилось — оно просто исчезало за горизонтом, оставляя после себя плоский, пыльный сумрак, будто кто-то выключил лампу в слишком большой комнате.

Поляков сидел один в кабинете. Служебный офис уже опустел: дежурные смены разошлись, аналитики ушли в симуляции отдыха, коридоры погрузились в экономный ночной режим. Только он не спешил. На столе лежал планшет. Тот самый — угловатый, с массивными рамками, из старых серий. Сделанный под старину, в стиле двадцать первого века, и Поляков принципиально пользовался именно им. Не потому, что не доверял новым системам, а потому что знал: всё новое всегда, что-то слушает, наблюдает.

Он смотрел на имя в отчёте. Болтон. Имя не цеплялось ни за одну базу. Не вызывало отклика. Оно было пустым — и именно это раздражало сильнее всего. Поляков нажал вызов. Автоответчик включился почти мгновенно.

— Здравствуйте. Вы позвонили в адвокатскую контору Фаера. Пожалуйста, оставьте свою заявку. Наш консультант свяжется с вами.

Голос был идеальным. Слишком ровным. Без малейшего признака усталости, сбоя, паузы.

— Это Поляков, — резко сказал майор. — Старший следователь полиции Олимпуса. Нам нужно поговорить. Лично.

Он не стал прощаться и отключил канал.

Пятнадцать минут тянулись медленно. Поляков прошёлся по кабинету, остановился у панорамного окна. За прозрачной стеной Марс жил своей тихой ночной жизнью: транспортные линии светились тонкими нитями, купол дышал, как огромные лёгкие. Он поймал себя на мысли, что нервничает. И это было плохим знаком. Терминал ожил сам.

— Добрый вечер, майор Поляков.

Голос был тем же — но теперь в нём появилось что-то ещё. Не эмоция. Скорее, присутствие.

— Мы с вами встречались четыре месяца назад. Суд по делу Франко.

Поляков усмехнулся, опускаясь обратно в кресло.

— Да. Именно тогда вы доказали невиновность клиента, — сказал он с лёгкой иронией. — В чём я до сих пор сомневаюсь. Но закон есть закон.

Фаер не ответил сразу. Пауза была выверенной. Вежливой. Почти человеческой.

— Чем могу быть полезен сейчас? — наконец произнёс он.

Поляков наклонился вперёд.

— У нас снова убийство. И снова на Марсе. Второе за сто лет.

Он намеренно сделал ударение на слове « второе».

— Странная статистика, — заметил Фаер.

— Странная, — согласился Поляков. — Ещё страннее то, что вас попросили назначить защитником.

Он активировал планшет, пролистнул данные.

— Человек без имени, без документов, без истории. Его нет нигде — ни в архивах, ни в базах, ни в медицинских регистрах. Даже на записях с городских камер наблюдения.

Он усмехнулся, но улыбка вышла жёсткой.

— А камеры у нас везде. Даже в пыли. Миллионы микрообъективов. Но этот… не зафиксирован ни кем, ни разу.

На том конце линии снова возникла пауза. Чуть длиннее, чем требовалось.

— И он знает обо мне? — уточнил Фаер.

— Возможно, — хмыкнул Поляков. — Сказал, что хочет адвоката андроида. Вы ведь единственный кто на Марсе работает по уголовным делам и вы — андроид.

Он понизил голос, почти шёпотом:

— Мне кажется, эти два дела связаны. Франко и нынешнее. И вы в них играете не последнюю роль.

Тишина стала плотной.

Поляков вдруг понял, что считает секунды.

— Странно, — наконец сказал Фаер. — Как зовут этого человека?

— Болтон, — ответил майор. — Так он себя назвал.

На этот раз пауза была неправильной. Не технологичной. Не выверенной. Слишком долгой для ответа андроида.

— Болтон… — повторил Фаер медленно.

— Вы его знаете? — насторожился Поляков.

— Не знаю, — ответил Фаер. — И не слышал.

Он добавил, после короткой задержки:

— Но если он просит, чтобы я представлял его интересы… я согласен.

Поляков откинулся назад.

— Любопытно, — сказал он. — Учтите: этот Болтон странный. И я не уверен, что он нормальный, человек.

— Это мы и выясним, — спокойно ответил Фаер.

Связь оборвалась. Поляков остался сидеть в тишине. Он посмотрел на погасший экран, потом — на отражение своего лица в стекле. Где-то глубоко внутри возникло ощущение, которого он не испытывал давно. Дело было не в страхе. Это было чувство, что система, в которой он служил всю жизнь, только что слегка… моргнула. И он оказался по другую сторону.

6. Встреча. Пыльная буря

Утро над Олимпусом было пасмурным не из-за облаков — облака здесь появлялись только летом. Пасмурность шла снизу, от самой поверхности Марса. Пылевая буря бушевала вторую неделю. Миллиарды микроскопических частиц, поднятых ветрами с бескрайних просторов красных равнин, били в энергетический купол города. Экран выдерживал — он был рассчитан на худшие сценарии, — но всё равно мерцал, словно испытывал усталость. Олимпус в такие часы выглядел не городом, а техническим объектом, временно оставленным людьми. Свет преломлялся, дрожал, расходился радужными разводами, напоминавшими северное сияние, которое Фаер видел лишь в архивах Земли.

Он пришёл в лечебницу рано — задолго до начала формального рабочего дня. Привычка. И расчёт. Администратор встретил его без удивления. Андроид, модель устаревшая, но надёжная — такие до сих пор держали на объектах с повышенной юридической ответственностью. Лицо нейтральное, голос ровный.

— Доброе утро, господин Фаер. Вам предоставлен полный доступ в рамках адвокатского запроса.

— Отлично, — ответил он. — Начнём с протоколов.

Они шли по коридорам, где стерильная белизна казалась почти агрессивной. Свет был без теней, без углов, без мест, где можно было спрятать улику. Администратор показывал записи с камер видеонаблюдения. На каждом этаже — одна медсестра. Все действия фиксируются. Регламент не нарушен. Отклонений до инцидента не зафиксировано. Фаер смотрел на поток видео, не комментируя. Камеры — стандартные, многоспектральные, с резервным буфером памяти. Система работала чётко. Слишком чётко. Момент инцидента отсутствовал. Одна камера переключалась на соседнюю. Затем — обратно. Калибровка длилась доли секунды, но именно в этот промежуток времени всё и произошло.

— Это сбой? — спросил Фаер, не отрывая взгляда от экрана.

— Зафиксировано как кратковременная потеря фокуса, — ответил администратор. — Вероятность — одна миллионная.

Фаер прищурился.

«Одна миллионная — это не случай. Это подпись», — подумал он.

Он отключил просмотр.

— Проводите меня к подозреваемому.

Палата была одиночной. Это бросалось в глаза сразу. В двадцать шестом веке одиночные палаты почти не использовались — изоляция считалась устаревшей и вредной практикой. Но здесь она была. Болтон сидел на койке. Поза спокойная. Руки стянуты пластиковыми наручниками — прозрачными, почти незаметными, словно они стеснялись своего назначения. Он выглядел не опасным. И не сломленным. Скорее — потерянным. Как человек, который проснулся в неправильной версии собственной жизни. Фаер остановился в дверях и активировал диагностический модуль — незаметно, почти рефлекторно. Температура — в норме. Давление — стабильно. Гормональный фон — ровный. Ни паники. Ни агрессии. Ни подавления. Фаер почувствовал лёгкое раздражение — редкое для него состояние. «Он не в шоке. Не боится. Не защищается. Либо он идеально контролирует себя. Либо он действительно не живёт в наших эмоциональных шаблонах». Он подошёл ближе.

— Здравствуйте, — сказал он. — Господин… Болтон. Так вы себя называете.

Болтон поднял взгляд. Взгляд был внимательным, но не оценивающим. Как будто он смотрел не на Фаера, а через него — на слой реальности за ним.

— Меня зовут Фаер. Я ваш адвокат. Перейдём сразу к делу.

Он сел напротив, положил руки на колени — демонстративно открыто.

— Вас обвиняют по статье 176. Убийство должностного лица при исполнении служебных обязанностей. Согласно пункту два, сотрудники учреждений, где ограничивается свобода граждан, приравниваются к правоохранительным органам.

Он сделал паузу.

— Формально вы убили полицейского при исполнении. Это — пожизненное.

Болтон не изменился в лице.

Фаер продолжил:

— У вас есть три варианта.

Он поднял палец.

— Первый. Вас признают психически нездоровым. Вы останетесь в этой лечебнице навсегда. В отделении для лиц с шизопатическими расстройствами.

Второй палец.

— Второй. Вы соглашаетесь на предложение следствия. Штрафной виртуальный батальон. Потери там… значительные. Виртуальная смерть автоматически ведёт к отправке в шахты на Тритоне или Ганимеде. Пожизненно.

Третий палец.

— Третий. Вы не признаёте вину. Тогда — Плутон. Тоже пожизненно. Но есть нюанс.

Фаер наклонился вперёд.

— Если медсестру удастся восстановить, и её личностная матрица окажется неповреждённой, дело будет переквалифицировано. С убийства — на покушение и причинение тяжких телесных повреждений. Это уже не пожизненное. Это десять лет.

Он откинулся назад.

— С апелляцией — пять. При хорошем поведении.

Фаер замолчал.

— Но прежде, — сказал он, — ответьте на один вопрос.

Пауза.

— Откуда вы узнали, что я адвокат?

Болтон посмотрел ему прямо в глаза.

И в этот момент Фаер ощутил странное, почти физическое чувство — будто на него смотрят не органы зрения, а память.

— Я многое знаю, — тихо сказал Болтон. — Но не всё помню.

Он сделал короткую паузу.

— Одно знаю точно: вы совершили ошибку, когда доказали невиновность Франко. Я, не помнил вашего имени, но знал, что на Марсе есть только один андроид, который занимается уголовными делами.

Фаер почувствовал, как на долю секунды «провалился» процессор. Незаметно. Но ощутимо.

— Эта ошибка ещё сыграет злую шутку, — продолжил Болтон. — Со мной. С вами. Со всеми.

Фаер встал медленно.

— Нам нужно будет поговорить подробнее, — сказал он. — Обо всём.

Он направился к выходу и уже у двери добавил:

— Но позже.

Дверь закрылась. А за куполом над Олимпусом пылевая буря продолжала бить в защитное поле, будто напоминая: некоторые удары не предназначены для разрушения. Они предназначены для проверки — выдержит ли система правду.

7. Освидетельствование

Коридор лечебницы был почти пуст. Освещение слабое, равномерное, без тёплых оттенков. Шум пылевой бури аглушал все звуки внутри лечебного корпуса. Даже шаги охраны казались приглушёнными, словно здание само не хотело участвовать в происходящем. Болтона вели молча. Ни угроз, ни резких движений. Это было хуже — деловая тишина, в которой человек переставал быть человеком и превращался в файл, передаваемый между инстанциями.

Комната психиатрической комиссии представляла собой прозрачный куб. Стеклянные стены были слегка затемнены, но Болтон знал: снаружи всё видно. Односторонняя прозрачность — стандарт для таких помещений. Он находился в центре, как объект демонстрации. На стене висел экран с бегущими диагностическими диаграммами. На столе — нейросканеры, сенсорные модули, контейнеры с одноразовыми электродами. За столом сидели трое: два молодых ординатора и пожилой врач, скорее всего их наставник. Чуть в стороне находился андроид-психолог — модель последнего поколения, с минимальной визуальной имитацией эмоций. У дальней стены — наблюдатель из городской прокуратуры. Полякова не было. Это насторожило Болтона сильнее, чем его присутствие.

— Садитесь, — сказал пожилой врач, не поднимая взгляда от планшета. — Освидетельствование займёт немного времени.

Болтон сел. Кресло автоматически подстроилось под его позу, фиксируя позвоночник и плечи. Тонкие электроды коснулись кожи у висков. Андроид-психолог активировал диагностический режим. Его голос был ровным, почти мягким — без попытки внушить доверие, что выглядело честнее любой улыбки.

— Пожалуйста, отвечайте свободно. Мы оцениваем не содержание ответов, а когнитивные реакции.

Вопросы шли стандартным протоколом, но Болтон чувствовал, как за простотой формулировок скрывалась сложная система оценок.

— Вы знаете, где находитесь?

— В лечебнице Олимпуса. Психиатрическая комиссия.

— Можете назвать текущую дату?

Болтон назвал. Секунду подумав — без колебаний.

— Какое у вас последнее воспоминание до задержания?

— Космопорт. Проверка документов. Разговор с офицером службы контроля.

— Испытываете ли вы страх?

— Нет.

— Слышите ли вы голоса, которых не слышат другие?

— Нет.

— Испытываете ли вы приступы агрессии?

— Нет.

— Считаете ли вы андроидов живыми существами?

Вопрос был задан чуть медленнее. Болтон поднял взгляд на андроида-психолога.

— Я считаю их субъектами, — ответил он после паузы. — Не биологическими, но разумными.

Андроид несколько раз моргнул. Для человека это выглядело бы как замешательство, но Болтон знал — так фиксировались отклонения от ожидаемых моделей поведения. Не патологии. Просто выход за рамки статистики. Сканеры фиксировали всё: микродвижения зрачков, колебания дыхания, электрическую активность коры. Но графики оставались исключительно ровными.

Пожилой врач озвучил итоговый протокол. Его голос был сухим, почти формальным:

— Пациент ориентирован в месте, времени и личности. Контактен. Патологических идей не выявлено. Галлюцинаций нет. Эмоциональный фон стабилен. Суицидальных тенденций не обнаружено. Когнитивная карта в пределах нормы. Психотравмирующие паттерны отсутствуют.

Он откинулся на спинку кресла, впервые взглянув на Болтона напрямую:

— Пациент Болтон признан психически здоровым. Оснований для помещения в стационар нет.

Андроид-психолог добавил, чуть наклонив голову:

— Уровень логической активности выше среднего. Рекомендация: освободить от дальнейшего наблюдения.

Наблюдатель из прокуратуры едва заметно кивнул.

Ситуация стремительно менялась и выходила из-под контроля. Болтона больше нельзя было просто оставить в клинике, списав всё на диагноз и навсегда закрыв вопрос. Его признание вменяемым, автоматически переводило дело в разряд рабочих — а значит, портило статистику, и без того, изрядно потрёпанную после истории с Франко. Теперь это уже была не медицинская проблема и не формальность, а полноценное расследование. Дело перестало быть удобным и начало жить собственной жизнью — как самостоятельная юридическая конструкция, от которой нельзя было отмахнуться. Значит, Болтон с самого начала знал: проверку он выдержит.

Дверь открылась. В комнату вошёл Поляков. Он двигался быстро, с плохо скрываемым раздражением. Планшет в его руках был сжат так, будто он хотел его сломать.

— Ну что, гений? — сказал он, даже не поздоровавшись. — Комиссия тебя признала здоровым?

Он усмехнулся:

— Поздравляю. Значит, теперь всё проще.

Поляков подошёл вплотную, опёрся руками о стол и навис над Болтоном.

— Теперь ты обязан подписать признание. У нас другие варианты закончились.

— Я ничего не подпишу, — спокойно ответил Болтон.

Улыбка исчезла с лица Полякова.

— Ты не понимаешь, куда попал, — сказал он тихо. — Ты не зарегистрирован. Не существуешь. Ты — ошибка системы. А система ошибки не терпит.

Он ткнул пальцем в сторону Болтона:

— Если ты не подпишешь документ, суд признает тебя опасным. Тебя отправят на виртуальную войну. Там ты не протянешь и сутки. А дальше — шахты Ганимеда. Пожизненно.

Он наклонился ещё ближе:

— Последний раз спрашиваю. Ты признаёшь вину?

В этот момент татуировка на запястье Болтона вспыхнула. Не светом — ощущением. Как если бы под кожей на мгновение прошёл раскалённый провод. Боль была краткой, но абсолютно ясной.

Это означало: Опасность. Ложь. Не подписывать.

Болтон выдохнул.

— Я повторю: я невиновен.

Лицо Полякова дёрнулось.

— Зря… — прошептал он. — Очень зря.

Он резко выпрямился, ударил ладонью по столу:

— Я предъявлю новые обвинения. Добьюсь переквалификации. Ты не выйдешь отсюда живым. Никогда.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.

В комнате снова стало тихо.

Пожилой врач некоторое время молчал, затем сказал:

— Поляков не имеет права вмешиваться в решение комиссии. Документы уже отправлены в суд. Вы признаны здоровым. Все его действия теперь вне процедуры.

Он наклонился ближе и понизил голос:

— Но будьте осторожны. Он не отступит.

Болтон посмотрел на запястье. След татуировки ещё слабо светился, будто напоминая о себе. Он вдруг ясно понял: речь шла уже не о деле, не о признании и даже не о свободе.

8. Центр восстановления андроидов

Центр восстановления андроидов находился за пределами купола Олимпуса — там, где город заканчивался резко, без переходов, и начиналась мёртвая марсианская пустота. Его построили намеренно отдельно: не как больницу, а как лабораторию, в которой жизнь разбирали на уровни, матрицы и протоколы. Снаружи блок выглядел простым — вытянутый многогранник из матового сплава, почти полностью утопленный в грунт. Но Фаер знал: под поверхностью находилось несколько подуровней, защищённых двойным энергетическим экраном и автономной системой питания. Центр должен был работать даже в случае падения купола, войны или полной эвакуации города.

Пылевая буря шла стеной. Красноватая взвесь билась в энергетическое поле, будто проверяя его на прочность. Экран слегка вибрировал, издавая низкий гул — не звук, а скорее ощущение давления в висках.

Фаер прошёл процедуру идентификации молча. Сканер задержался на его микрономере на диафрагме зрительной камеры дольше обычного, но в итоге пропустил. Здесь не задавали лишних вопросов. Сюда приходили не за утешением. В центральном зале регенерации было холодно. Не температурно — архитектурно. Прозрачные стены, ровный белый свет, отсутствие теней. Пространство, в котором всё выглядело одинаково значимым и одинаково лишённым эмоций. Вдоль стены располагались капсулы. Некоторые были активны, другие — погашены, словно пустые коконы. В одной из активных медленно вращался регенерационный гель.

Внутри находилась она. Медсестра. Её тело было полностью восстановлено — гладкая синтетическая кожа без единого следа повреждений, спокойное лицо, закрытые веки. Волосы свободно плавали в геле, будто в невесомости. Со стороны могло показаться, что она просто спит.

Фаер стоял неподвижно, глядя на капсулу. Он знал, что это не человек. Знал формально, юридически, технически. Но каждый раз, когда видел андроида в таком состоянии, ощущал одно и то же — слишком точное сходство, слишком похожие ощущения.

Техники работали рядом почти бесшумно. Два человека и один сервисный робот. Они не переговаривались — только обменивались короткими метками в системе. На голографических панелях мелькали графики, структуры, диаграммы когнитивных слоёв.

Прошло несколько минут. Наконец старший инженер поднял взгляд от панели.

— Личность восстановлена на сто процентов, — сказал он ровным, лишённым интонаций голосом. — Матричные ядра не повреждены. Ассоциативные связи целы. Эмоциональная архитектура стабильна. Посттравматических искажений не выявлено.

Фаер медленно выдохнул.

Это был единственный плюс во всей истории. Единственное, что пока не разрушилось.

— Она помнит всё? — спросил он.

— Всё, кроме одного фрагмента, — ответил инженер и на долю секунды замолчал.

Фаер сразу понял — если человек, работающий здесь, делал паузу, значит, дело было плохо.

— Есть нюанс, — продолжил инженер.

Фаер повернулся к нему резко, это было очень быстро, даже для андроида.

— Какой именно нюанс?

Инженер вывел на экран временную шкалу. Линия жизни личности шла ровно, без скачков, без разрывов — и только в одном месте зияла пустота.

— В момент инцидента запись с внутренних сенсоров отсутствует, — сказал он. — Полностью.

— Отсутствует — как это? — Фаер нахмурился. — Повреждение?

— Нет. Именно в этом и проблема. Сегмент пуст. Как будто её… выключили. На одну десятую секунды. Потом включили снова.

— Выключили? — переспросил Фаер.

— Формально — да. Но без следов вмешательства. Матрица не повреждена, резервные ядра не затронуты, защитные протоколы не сработали. Система считает, что в этот момент ничего не происходило.

Фаер молчал. Он знал, что это означало. Знал слишком хорошо. В суде существовало всего два варианта трактовки. Первый: Болтона оправдают полностью. Нет зафиксированного действия — нет события. Нет события — нет преступления. Второй: признают нарушение личностной матрицы андроида. А это автоматически перекладывало ответственность на обвиняемого. Даже если действие не зафиксировано. Даже если сам андроид ничего не помнит. И тогда Поляков получал пожизненное для Болтона. Без шума. Без апелляций. Оба исхода зависели от интерпретации. А интерпретация всегда зависела от того, кому она была выгодна. Фаер видел это не раз. Он знал, как суды в таких случаях «выбирали осторожность». Как система предпочитала наказывать неясное, а не признавать собственную слепоту.

— Можно провести повторный тест личности? — спросил он, уже зная ответ.

— Хоть сейчас, — кивнул инженер. — Но это ничего не изменит. Зазор в памяти — факт. Он зафиксирован. И он не поддаётся восстановлению.

Фаер ещё раз посмотрел на капсулу. Медсестра выглядела спокойной. Совершенно. Как будто никакого инцидента не было. Как будто система действительно не лгала. Но Фаер знал: именно такие «чистые» случаи и были самыми опасными.

Он поблагодарил инженеров коротким кивком и вышел из зала. Коридор Центра был длинным и пустым. Свет отражался от стен, создавая ощущение движения, даже когда никто не шёл. Где-то в глубине работали насосы регенерационных систем, глухо и ритмично. Фаер на мгновение остановился, прислонившись к стене. Картина начала складываться — и складывалась она не в пользу Болтона. Этот пустой фрагмент памяти был не случайностью. Он был первым узлом. В этот момент Фаер понял: кто-то уже завязал его заранее — точно, аккуратно, зная все возможные ходы наперёд. Не импровизация. Не ошибка. Конструкция. Болтона признали вменяемым — и именно это стало проблемой. Полиции было проще оставить его навсегда в клинике, списав всё на безумие. Расследование им было не нужно. А теперь дело выходило за рамки удобного сценария.

9. Фрагмент, которого нет

Он вернулся в госпиталь поздно вечером. Коридоры были полупусты — смена персонала подходила к концу, ночные дежурные только заступали. Свет работал в экономичном режиме: длинные полосы холодного белого, между ними — тени, в которых человек терял очертания и становился просто движущимся силуэтом.

Поляков о себе не напоминал уже некоторое время. И именно это настораживало сильнее всего. Фаер слишком хорошо знал таких людей. Когда Поляков исчезал из поля зрения, это означало не паузу, а работу — тихую, системную, без свидетелей. Крик был для него инструментом давления, но настоящие решения он принимал в тишине.

В архиве наблюдения Фаера встретили формально. Его статус адвоката всё ещё действовал, а приказов сверху об ограничении доступа не поступало. Пока не поступало. Ему выдали полный пакет: записи внутренних камер госпиталя, коридоров, технических зон, переходов между секциями, временные срезы сенсорных логов. Всё — за интервал, охватывающий инцидент с медсестрой. Фаер устроился в изолированной кабине анализа. Стены приглушали звук, воздух пах стерильным пластиком и ионизатором.

Он начал смотреть. Сначала — целиком. Без остановок. Просто чтобы уловить общий ритм. Камеры фиксировали обычную жизнь госпиталя: движение персонала, роботов, редкие пациенты, транспортные платформы. Всё выглядело настолько корректно, что начинало раздражать. Ни одного сбоя. Ни одной лишней тени. Ни одного «грязного» кадра. Потом он вернулся к нужному отрезку. Перемотал. Остановил. Увеличил. И снова. Тот момент, где должна была быть кульминация — убийство, вмешательство, критическое событие — выглядел как… ничто. Просто плавный переход между камерами. Один коридор. Миг — и уже другой ракурс. Синхронизация идеальная. Таймкоды совпадают. Метаданные чистые. Слишком чистые.

Фаер почувствовал, как внутри поднимается знакомое напряжение. Он уже видел подобное. Не в гражданских делах. Не в делах об андроидах. В военных архивах. В закрытых отчётах о действиях, которых официально не существовало. Там, где «ничего не произошло», но после этого исчезали целые подразделения. Он начал разбирать кадры по слоям. Шумы. Микросдвиги. Компрессионные следы. Всё — в норме. Даже более того — лучше нормы. Это и было главным признаком.

Он вышел из кабины и направился в Центр технической обработки. Старое здание, ещё доуниверсальное, пережившее несколько модернизаций. Здесь работали люди, которые помнили времена, когда система ещё не доверяла сама себе.

Старый техник с кибернетическими глазами встретил его у входа. Лицо — почти полностью человеческое, но глаза выдавали возраст и профессию: сложные линзы с постоянной микроподстройкой, мерцание оптической диафрагмы.

— Адвокат Фаер, — сказал он без удивления. — Получил ваши файлы. Уже смотрю.

Он провёл Фаера в аналитический зал. Огромный экран занимал всю стену. По нему бежали слои данных: спектры, временные карты, сигнатуры сенсоров. Обработка шла в реальном времени. Алгоритмы сравнивали шумы камер с эталонами, искали несоответствия в мета-сигналах, проверяли подписи оборудования.

Через минуту техник отключил анализ. Просто выключил всё разом.

— Это монтаж, — сказал он спокойно.

Фаер кивнул.

— Я знал. Вопрос в другом. Могу ли я это доказать?

Техник медленно покачал головой.

— Нет.

— Почему?

Он снова включил экран, но теперь выделил только один участок — тот самый переход между камерами. Увеличил до предела. Настолько, что изображение стало абстрактным.

— Потому что монтаж сделан не нашими технологиями, — сказал он. — Не двадцать шестого века. И не двадцать седьмого.

Фаер почувствовал, как по спине прошёл холод.

— Насколько выше? — спросил он.

Техник долго молчал. Потом вздохнул.

— Я не знаю таких алгоритмов. Этот файл выглядит более настоящим, чем оригинал. Понимаете? Как будто кто-то не отредактировал запись… а переписал сам факт её существования.

Фаер медленно выпрямился.

— То есть…

— …это сделали не люди, — перебил техник. — И не андроиды. И не марсианские службы.

Он выключил экран окончательно.

— Это сделали те, у кого технологии выше уровня нашей цивилизации. Намного выше.

Фаер сжал кулаки. Теперь всё сходилось. Отсутствие записи у андроида. Идеальный монтаж камер. Давление Полякова. Спешка прокуратуры. Кто-то создавал не просто ложное обвинение. Кто-то формировал узел.

Техник протянул ему небольшой зашифрованный кристалл.

— Вот всё, что я могу дать.

Техническое заключение: «Сложный цифровой рендеринг с полной имитацией аппаратного мета-сигнала».

Он усмехнулся без радости.

— Суд это проигнорирует. Но вы будете знать правду.

Фаер взял кристалл.

— Спасибо.

У дверей техник сказал тихо, почти шёпотом:

— Фаер… будь осторожен. Если кто-то способен изменять записи так… они могут изменить и всё остальное.

Фаер вышел в коридор. И впервые за долгое время у него появилось ощущение, что дело касается не только Болтона. А самой ткани происходящего.

10. Ветка, которую не должно трогать

Переговорная комната Центра восстановления андроидов была пуста и почти не освещена. Свет шёл только от внешнего экрана — мутного, как вода в глубоком резервуаре. За прозрачным стеклом медленно текла марсианская пылевая буря, и её движение напоминало не стихию, а дыхание — тяжёлое, ритмичное, чужое.

Фаер сидел за длинным столом, не включая освещение. Кристалл с техническим заключением лежал перед ним, неподвижный, холодный, как инородное тело. Он не прикасался к нему уже несколько минут — будто сам факт касания мог что-то изменить.

Мысли снова и снова возвращались к одному имени. Валериус. Не просто коллега. Не просто офицер. Человек, который однажды сказал: «Если система требует жертву, значит, она больна» — и потом доказал это в суде, под присягой, под угрозами, под давлением медиа и прокуратуры. Они вместе вытаскивали Франко. Против всех. Против заранее вынесенного приговора. И если сейчас кто-то мог понять, что происходит на самом деле — это был он.

Фаер активировал защищённый канал. Модуль дважды мигнул, сверяясь с ключами доступа, и завис. Экран погас. Затем вспыхнул красным: «Абонент недоступен. Канал заблокирован прокуратурой Земли.»

Фаер нахмурился. Это было не просто странно — это было грубо. Так не блокировали обычную связь. Он перезапустил модуль вручную, ввёл override-код судебного доступа — старый, но всё ещё действующий. Секунда ожидания показалась длиннее минуты. Экран включился. На нём появился человек в форме офицера связи. Лицо — стандартное, без индивидуальных черт, будто его подбирали специально, чтобы оно не запоминалось.

— Идентифицируйтесь, — произнёс он механически.

— Адвокат Фаер. Мне нужен доступ к полковнику Валериусу. Срочно.

Офицер не ответил сразу. Где-то за кадром прошёл сигнал подтверждения, затем ещё один — с задержкой.

— Полковник Валериус недоступен, — сказал он наконец. — Он находится под следствием.

Фаер не отреагировал внешне, но внутри что-то резко оборвалось.

— Под следствием? — переспросил он медленно. — За что?

Офицер отвёл взгляд. Это движение было почти незаметным — но Фаер знал, что именно так выглядит ложь, встроенная в процедуру.

— По обвинению в саботаже, злоупотреблении служебными полномочиями и вмешательстве в приговоры военно-полевого суда.

Фаер уже не слушал формулировки. Они были слишком знакомы. Такими словами оформляли устранение, а не расследование.

— Где он сейчас? — спросил он тихо.

Ответ прозвучал слишком быстро:

— Полковник Валериус направлен в штрафной батальон №47. Пункт дислокации — засекречен.

Комната словно стала меньше.

— Когда? — выдавил Фаер.

— Два дня назад.

Связь оборвалась.

Фаер остался один. Два дня назад. Ровно тогда, когда задержали Болтона. Ровно тогда, когда Поляков появился в клинике, будто ждал сигнала. Это не было совпадением. Совпадения так не выстраиваются.

Он долго сидел неподвижно, глядя на стекло, за которым буря царапала защитный купол. Мысли начали складываться не в догадки — в узор. Он вспомнил дело Франко. Убийство Альвареса, генерала «Космофлота». Записи камер — идеальные, без изъянов. Потом — внезапно обнаруженные несоответствия. Пропавшие сенсорные фрагменты. Личностная матрица андроида-свидетеля с «техническим сбоем».

Тогда это выглядело как редкая, но объяснимая ошибка. Теперь — нет. Теперь он видел повтор. Одна и та же схема. Одна и та же невидимая рука, которая: вычищала ключевые секунды реальности; переписывала цифровые следы без следов вмешательства; устраняла людей, способных задать неудобный вопрос; оставляла суду идеально «чистую» картину. Та же сила стерла память медсестры. Та же — вмешалась в камеры клиники. Та же — сейчас убрала Валериуса, пока тот ещё мог что-то сделать. Значит, дело Болтона не было ошибкой системы. Это был элемент. Фрагмент. Один ход в партии, где доска была больше цивилизации. Фаер впервые ощутил не просто тревогу. Страх. Если исчез Валериус… Если Франко был не исключением, а тестом… Если кто-то способен переписывать доказательства на уровне реальности… значит, следующей целью может стать любой. Включая его самого.

Фаер вышел из Центра. Под куполом Олимпуса стояла ночь, и город гудел приглушённо, словно боялся собственного звука. Пылевая буря выла за пределами защитного поля, инфразвук проходил сквозь тело, вызывая иррациональное чувство опасности. Фаер смотрел на огни улиц и понимал: Болтон — ключ. Франко — первая жертва. Валериус — попытка замести следы. И это не история про убийство в лечебнице. И даже не про преступление. Это история про игру цивилизации более высокого уровня, где люди, андроиды, суды и законы — лишь элементы интерфейса. Фаер сжал кристалл в ладони.

— Нужно вывести Болтона из-под Полякова, — прошептал он. — Любой ценой.

И в этот момент он осознанно перешёл границу, которую раньше не переступал никогда. Он нарушил закон не из необходимости. А потому что понял: закон здесь — часть ловушки. Фаер развернулся и направился к клинике. К человеку, который, возможно, сам не знал, что находится в центре этой войны. К Болтону.

11. Комплекс «Тишина»

Архитектура зала суда была выверена до последнего сантиметра. Здесь не должно было быть ничего, что напоминало бы о мире за дверьми. Свет падал строго сверху, узкими колоннами, выхватывая лишь лицо судьи. Стены, лишённые окон, были облицованы матовым, звукопоглощающим камнем, который не отражал, а поглощал любой звук. Всё было рассчитано на то, чтобы ничто не отвлекало от текста приговора. Даже акустика глушила эмоции — голоса звучали ровно, как через фильтр. Скамьи для публики, отполированные до скользящего блеска, располагались на почтительном расстоянии, но зал судебных заседаний был почти пуст. Не потому, что дело не представляло интереса — наоборот. Такие процессы не предназначались для публики. Их проводили быстро, тихо и без свидетелей.

Суд длился сорок минут. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы соблюсти форму. Судья вошёл без церемоний. Не посмотрел в зал. Не посмотрел на Болтона. Фаер сразу понял: решение уже принято. И не здесь. Болтон сидел неподвижно. Спина прямая, руки свободны — не скованы наручниками. Это была одна из тех деталей, которыми система любила маскировать жестокость под гуманизм.

На экране за спиной судьи вспыхнули строки: Дело №7–Ω–441. Обвиняемый: Болтон. Категория: вмешательство в личностную матрицу служебного андроида. Фаер заметил, как аккуратно в тексте избегалось слово «убийство». Его просто не существовало в этом деле. Судья начал читать. Без интонаций. Без пауз. Как человек, который зачитывает технический регламент.

— …отсутствие зафиксированного момента причинения вреда не позволяет установить прямую форму умысла…

— …однако наличие необратимого сбоя в сегменте памяти служебного андроида квалифицируется как тяжкое нарушение…

— …ответственность наступает вне зависимости от отсутствия визуального подтверждения…

Фаер слушал и видел, как логика ломается сама о себя, но при этом остаётся формально безупречной. Если нет момента — нет оправдания. Если есть последствия — есть вина. Именно так работали такие приговоры. Он попытался возразить. Поднял руку.

— Ваша честь, защита настаивает, что отсутствие первичного события делает невозможной причинно-следственную связь…

Судья произнёс, не поднимая глаз.

— Возражение отклонено. Защита уже представила свои доводы на предварительном этапе.

Фаер прекрасно знал: предварительный этап закончился ещё до освидетельствования Болтона. Чтение продолжилось.

— …с учётом потенциальной угрозы стабильности гражданских и андроидных систем…

— …а также невозможности гарантировать отсутствие повторных инцидентов…

Фаер стиснул зубы. Это была формула. Старая, отработанная, универсальная.

«Невозможность гарантировать» — означала, что человека можно убрать навсегда, не доказывая ничего.

Судья закончил читать. В зале повисла тишина — не пауза, а именно тишина. Как будто система ждала, пока слова окончательно улягутся в реальность.

— Суд постановил, — произнёс судья, наконец, подняв взгляд. — Назначить наказание в виде пожизненного лишения свободы.

Фаер уже знал продолжение.

— Место отбывания наказания: Плутон. Исправительно-изоляционный комплекс «Тишина».

Слово «Тишина» прозвучало особенно странно — почти мягко. В памяти всплыло дело Франко. Фаер почувствовал, как внутри что-то обрывается. Он знал этот тюремный комплекс. Все знали. Официально — это был исследовательский пенитенциарный объект. На практике — место, откуда не возвращались. Ни люди. Ни андроиды. Даже запросы туда уходили годами. Ответы приходили одинаковые, без подписи, без деталей: «Система функционирует в штатном режиме».

Судья закрыл дело. Молоток не ударил — его давно убрали как ненужный символ. Конвой подошёл к Болтону. Тот встал сам. Он ни разу не посмотрел на судью. Не оглянулся на зал. Только на секунду задержал взгляд на Фаере, в нем не было ни просьб, ни укора. Скорее — понимание. Фаер кивнул в ответ едва заметно. Как человек, который ещё не сдался — но уже знает, насколько всё теперь стало сложно, практически не разрешаемо.

Когда двери за Болтоном закрылись, зал опустел почти мгновенно. Судья быстро покинул помещение. Секретарь отключил экраны. Наблюдатели растворились в коридорах. Фаер остался один. Он стоял, не двигаясь, чувствуя, как пустота заполняет его. Это было ощущение, что подсудимого аккуратно, не причиняя боли, вырезали из мира, где ещё что-то имело значение. Он медленно сел. И только тогда понял: это не приговор Болтону. Это закрытие пути чьей-то могущественной рукой, уровнем выше, любых судов и прокуратур. Фаер закрыл глаза. Отчаяние накрыло его на несколько секунд — резко, почти физически. Но затем отступило. На его место пришло другое чувство. Холодное. Чёткое. Если Болтона отправили в «Тишину» — значит, он опасен. Не как преступник. Как фактор. А значит — игра ещё не закончена. Фаер встал. И впервые за всё это время он точно знал: он не остановится. Не теперь.

12. Личное дело

Имя Валериуса не давало Фаеру покоя. Оно всплывало само — без запроса, без усилия памяти. Как будто сознание упорно возвращалось к узлу, который нельзя было обойти. Фаер слишком хорошо знал это ощущение: так бывало, когда дело оказывалось не просто сложным, а опасным для самого наблюдателя.

Он сидел в своём рабочем кабинете, погасив внешний свет. За панорамным окном купола Олимпуса медленно оседала пыль, размывая очертания города. Здесь, в тишине, он чувствовал себя почти в безопасности — хотя уже понимал: безопасность была иллюзией.

Он активировал защищённый канал доступа военной прокуратуры Земли. Запрос был предельно прост: «Личное дело: Валериус. Полковник. Статус: под следствием.» Фаер ожидал стандартной цепочки: отказ → апелляция → задержка → формальная отписка → блокировка доступа. Но система отреагировала почти мгновенно. Три секунды. Четыре. Пять. На экране появилась папка. Доступ: разрешён. Фаер нахмурился.

— Слишком легко… — пробормотал он.

Именно так начинались все плохие истории. Он открыл файл. Первые страницы были привычными — почти успокаивающими. Дата рождения. Место службы. Академия. Курсы. Повышения. Награды. Операции, о которых Фаер знал лично. Те самые, где Валериус не просто не выполнял приказы — он отказывался выполнять незаконные. Характеристика: Принципиален. Не склонен к компромиссам. Давлению не поддаётся. Лоялен уставу, а не лицам.

Фаер усмехнулся — коротко, без радости. Это было правдой. Он листал дальше. Рапорты. Отчёты. Отзывы командиров. Идеально чисто. Слишком чисто. Ни одного замечания. Ни одного сомнительного эпизода. Ни одной серой зоны. А потом — раздел «Обвинения». Фаер замер. Страница была почти пустой. Заголовок: «Обвинение. Секретно.» Ни формулировки. Ни статьи. Ни даты суда. Ни состава комиссии. Даже подписи не было. Только штамп.

Фаер медленно откинулся на спинку кресла. Он видел такое лишь однажды — в закрытых делах времён первой ИИ фобии, после не удач с проектом «Витрум», тогда людей не судили, а просто удаляли из системы.

— Его даже не обвиняли… — тихо сказал он вслух. — Его стёрли.

Он пролистал документ ещё раз, внимательнее. Проверил метаданные. Цифровые следы. Историю правок. Кто-то прошёлся по делу, как по песку, зачищая даже отпечатки шагов. И тогда Фаер заметил раздел, на который раньше не обратил внимания. «Генетическая референция семьи» Он открыл его почти машинально — без ожиданий. И сразу понял, что произошло нечто необратимое. Две строки были подсвечены зелёным. Валериус. Болтон. Рядом — диаграмма совпадений 31%. Степень родства: праправнук. Фаер перестал дышать. Секунду. Потом ещё одну. Сознание пыталось отвергнуть увиденное, но цифры были безупречны. Военный стандарт. Закрытая база. Многоуровневая верификация. Такое невозможно подделать. Он прошептал, почти не слыша собственного голоса:

— Этого… не может быть. Но информация на экране была беспощадна. Болтон и Валериус были связаны. Не символически. Не философски. А генетически.

Фаер вдруг понял, почему Болтон «не существовал» в базах. Почему его биография была фрагментарной. Почему прокуратура так яростно цеплялась за него, не объясняя — за что именно. Если Болтон каким то образом появился вне своей временной линии… Если он стал живым разрывом между эпохами… Если его родственная линия действительно проходила через Валериуса… Тогда устранение Валериуса было не наказанием. Это была попытка обрыва линии.

Фаер закрыл глаза. Картина начала складываться — страшная, нелинейная, выходящая за рамки любого суда. Поляков был лишь исполнителем. Грубым, удобным, заменимым. Суд — декорацией. Дела — ширмой. А настоящая игра велась уровнем выше. Там, где переписывают записи. Где исчезают люди. Где родственные связи становятся уязвимостью.

Фаер медленно закрыл файл. Теперь он знал точно: Болтон — не ошибка. Валериус — не случайность. И если кто-то начал зачищать эту ветку, значит, именно она была критически важной. Он встал, чувствуя, как страх наконец стал осознанным.

— Значит… — сказал он тихо. — Война уже идёт. Просто мы в ней — фигуры.

И впервые за всю карьеру Фаер понял: он больше не адвокат. Он — свидетель. И следующая попытка стереть реальность может быть направлена уже на него.

13. Путь на Плутон

Апелляцию нужно было готовить — формально, методично, по всем правилам. Но Фаер знал: бумаги сейчас ничего не решали. Если Валериус был жив — он был ключом. Если мёртв — он был доказательством того, что эта игра уже перешла границу, за которой законы перестают работать.

Фаер сидел в своём кабинете при слабом свете настенных панелей. Перед ним, на голографическом столе, были разложены кристаллы данных: протоколы суда, технические заключения по камерам, отчёт Центра восстановления андроидов, и — отдельно — генетическое заключение. Он смотрел на зелёную метку совпадения ДНК и чувствовал, как реальность постепенно теряет привычную жёсткость. Словно мир больше не был твёрдым, а состоял из наложенных друг на друга слоёв. Тридцать один процент. Праправнук. Это не было случайностью. И не было ошибкой. Фаер слишком хорошо знал, как выглядят подделки. А это не была подделка.

Он снова и снова прокручивал в голове цепочку событий: Франко. Исчезнувшие фрагменты записей. Подчищенные сенсоры. Сломанные обвинения, которые вдруг начинали выглядеть убедительно. Теперь — Болтон. Та же схема. Тот же тип «отсутствующего момента». Та же уверенность прокуратуры в заранее известном исходе. И Валериус — исчезнувший между этими делами. Стертый из системы аккуратно, почти нежно. Без шума. Без протеста.

Фаер понял: Валериуса не наказали. Его убрали. Он встал и подошёл к окну. За прозрачным куполом Олимпуса медленно ползла марсианская ночь, и пылевая буря рисовала на защитных экранах длинные, тянущиеся полосы — словно царапины.

— Если Болтон — потомок Валериуса… — тихо сказал он в пустоту, — значит, в этом деле нет случайных фигур. Он повернулся обратно к столу. Апелляция могла подождать. Она была вторым ходом. Первым был Плутон. Фаер знал, что туда не летают «просто так». Комплекс «Тишина» не значился ни в одном открытом реестре тюрем. Он существовал в особой категории — «объект длительного удержания». Туда отправляли не тех, кого нужно наказать. А тех, кого нужно убрать из истории.

Он открыл защищённый канал и запросил допуск на транспорт категории «юридическое сопровождение». Система проверяла его дольше обычного. На секунду он подумал, что запрос отклонят. Но доступ был подтверждён. Это насторожило сильнее, чем отказ. Значит, его не останавливали. Значит, кто-то был уверен, что он либо не вернётся, либо уже ничего не сможет изменить.

Фаер собрал всё, что могло иметь значение: кристалл с техническим анализом монтажа, копии архивов по делу Франко, данные по Валериусу, генетическое заключение, и личные заметки — старые, ещё бумажные, которые он никогда не доверял сетям. Перед выходом он на мгновение задержался у коммуникатора. Экран был пуст. Ни одного активного контакта, которому он мог бы доверять полностью. Он усмехнулся краем губ.

— Вот до чего мы дошли, — пробормотал он. — Я лечу к самому краю системы, потому что больше некому задать правильный вопрос.

Через несколько часов корабль стартовал. Он был узким, вытянутым, чёрным — больше похожим на инструмент, чем на транспорт. Без опознавательных знаков. Без иллюминаторов. Когда корпус пробил верхние слои марсианской атмосферы, Фаер почувствовал лёгкую вибрацию — не физическую, а почти психологическую. Как будто он пересёк невидимую границу. Курс был задан сразу. Без уточнений. Без подтверждений. Плутон. Холодный. Дальний. Формально — планета. Фактически — изолятор для всего, что система не могла переварить. Фаер смотрел на гаснущий вдалеке свет Марса и понимал: Если Валериус жив — он может оказаться там. Если Болтон ещё существует как личность — он еще находится там. Если кто-то действительно переписывает реальность — следы его можно найти там, все ведет туда же.

Комплекс «Тишина» не был концом пути. Он был точкой, где исчезновения переставали быть трагедией и становились функцией. И Фаер летел туда не как адвокат. Не как наблюдатель. И даже не как представитель закона. Он летел как тот, кто решил вмешаться в игру, где ходы делались уровнем выше человеческого. И впервые за долгие годы он был готов заплатить за это любую цену.

14. Болтон — Комплекс «Тишина»

Корабль стремительно приближался к поверхности Плутона, словно не хотел выходить на его орбиту, пытаясь нарушить все известные законы физики. За иллюминатором не было привычной плазменной оболочки — там царила абсолютная темнота, в которой свет терял направление, и не имел источника. Пространство выглядело не пустым, а выключенным. Двигатели замолчали ещё на дальнем подлёте. Здесь не было необходимости гасить звук — он исчезал сам, среда Плутона не принимала колебаний. Даже вибрация корпуса растворилась, и Болтон вдруг понял, что впервые за долгое время слышит собственное дыхание. Он сидел пристёгнутый, неподвижный. Наручники сняли ещё в поясе Койпера — в «Тишине» они были излишни. Здесь не удерживали тело. Здесь контролировали сознание.

Когда шлюз беззвучно раскрылся, не произошло ни гула выравнивающегося давления, ни свиста уходящего воздуха. Атмосфера корабля плавно слилась с атмосферой принимающего комплека, что даже на мгновение Болтон потерял ощущение границы между ними.

Его встретили двое. Высокий андроид без маркировок. Его матовый титановый корпус поглощал свет, словно был покрыт тонким инеем. Ни логотипов, ни серийного номера, ни признаков принадлежности к какому-либо классу. ИИ выглядел, как серый цилиндр с голографическим монитором. На поверхности мерцал стилизованный герб комплекса «Тишина» — упрощённый, лишённый любых ассоциаций, кроме одной: отсутствие выхода. Изображение на экране оставалось ровным, неподвижным.

Голос андроида прозвучал тихо, без интонаций, без акцентов — идеально нормализованный по протоколу. И всё же в нём ощущалась пустота. Не холод. А именно пустота, длинного коридора без дверей, где звуки шагов угасали еще до того как их совершили.

— Добро пожаловать, заключённый В–1027, — произнёс он. — Добро пожаловать в Комплекс «Тишина».

Болтон отметил: андроид не смотрел ему в глаза. Он смотрел мимо, как будто Болтон был не субъектом, а процессом. Коридор был идеально белым. Свет — равномерный, без источника. Стены — гладкие, без швов. Звук от шагов не отдавался эхом, не возвращался, не оставлял следов в памяти. Каждый шаг поглощался пространством.

— Здесь всегда так тихо? — спросил Болтон. ИИ не ответил. Отвечать здесь не была обязанностью машин.

— Программа комплекса оптимизирована под минимизацию раздражающих факторов, — нехотя сообщил андроид. — Психическое воздействие достигается отсутствием сенсорных объектов.

Болтон мысленно дополнил: отсутствием мира.

Его остановили перед полусферой, похожей на перевёрнутую чашу.

— Встаньте внутрь, — сказал андроид.

Болтон подчинился. Сфера загорелась холодным голубоватым светом. Не ослепляющим — но проникающим на сквозь. Болтон ощутил, что сканирование началось. Оно шло слоями: кожа, мышцы, сосуды, нервные окончания, гормональный фон, когнитивные поля. Система не торопилась. Она изучала.

— Субъект: Болтон. Возраст: неопределён. Генетическая карта: обнаружены неопознанные сегменты.

Пауза. Слишком длинная.

— Внимание: зафиксированы следы нелокального воздействия, нейроимпланты, более высокого технологического уровня чем Земные.

Фраза прозвучала так, будто система сама не до конца понимала, что произносит.

— Параметр не классифицирован, — произнес андроид.

— Доступ к расшифровке закрыт. Файл защищён внешней сущностью уровня L-5.

Андроид резко повернулся к Болтону:

— Кто ты такой?

Болтон промолчал. Он чувствовал, как татуировка на запястье едва заметно нагрелась — ее плотность изменилась. Будто под кожей сжалась пружина. Не сейчас, — без слов сообщала она. Болтона провели в камеру. Она была цилиндрической, прозрачной, без единого изъяна. Почти идентичной той, в которой когда-то держали Франко. Но отличия все же были. Когда Болтон вошёл, пол под ногами едва заметно завибрировал. Как будто весь отсек был частью гигантской структуры, работающей под поверхностью Плутона.

— Вам запрещено общение с другими заключёнными. Запрещены попытки контакта с персоналом. Запрещены спонтанные действия. Запрещён отказ от режима сна.

Слово «запрещено» звучало фоном, как настройка среды. Болтон сел на край кровати. Прозрачная стена казалась не стеклом, а глазом. Не смотрящим — наблюдающим. Снаружи появился охранник. Бывшая боевая Оболочка. Массивный. Без лица. Он встал напротив камеры и не двигался. ИИ активировал проекцию:

— Заключённый В–1027. Вы обвиняетесь по статье 176: покушение на ликвидацию служебного андроида. Повторите: признаёте ли вы вину?

— Нет, — ответил Болтон.

— В случае признания вины возможен перевод в колонию умеренного режима. В случае отказа — пожизненное пребывание в Комплексе «Тишина».

Болтон усмехнулся: — Я уже здесь.

ИИ не зафиксировал иронии и повторил фразу с той же интонацией, словно слышал её впервые. И именно тогда Болтон заметил: Охранник за стеклом слегка наклонил голову. На долю секунды. Андроиды так не делают. Болтон посмотрел на запястье. Татуировка не светилась — но ощущалась как якорь. Внутреннее чувство ему подсказывало: ты не один, ты здесь не просто заключённый, ты здесь как узел.

Когда свет в камере плавно погас, оставив лишь ровную подсветку пола, Болтон лёг, закрыв глаза. И услышал шорох. Не звук — смещение. Будто в стенах кто-то двигал пласты пространства, меняя их местами. Комплекс «Тишина» перестал ощущаться тюрьмой. Он ощущался как механизм. Как технический узел, подключённый к чему-то глубже Плутона.

Болтон открыл глаза. В отражении стекла на мгновение проступил контур человека. Того самого. Того, кто дал татуировку. Того, кто говорил о петле. Контур шепнул:

— Ты близко. Очень близко. Точка ветвления — здесь.

И исчез.

Охранник не среагировал. ИИ не зафиксировал аномалию. Ничего не было записано. Но Болтон понял окончательно: Комплекс «Тишина» был тюрьмой. Был местом наказания. Но для него он был еще и входом в последнюю петлю.

15. Открытая дверь

Он сидел на холодной койке, слушая безмолвие, которое здесь было почти измеримой силой. В «Тишине» не существовало времени — оно словно замерло в миллисекунде между прошлым и будущим. Болтон не знал, сколько прошло часов или дней: часовые ритмы, температурные колебания, даже биологический цикл — всё здесь было стерто. И вдруг… тишина дрогнула. Не звук. Скорее сбой в структуре пространства, похожий на лёгкое смещение воздуха, которого не может быть при температуре минус двести сорок градусов по Цельсию за пределами тюремного комплекса. Дверь его камеры — герметичная секция из композиционного стекла — еле заметно дрогнула, будто на неё положили невидимую руку. И открылась. Совершенно беззвучно. Не в сторону — а распалась на два слоя света, которые растеклись, как вода, и замерли в неподвижности.

На пороге стоял человек. Серый костюм. Лицо спокойное, почти невыразительное. Но глаза… Глаза были такими, что Болтон ощутил в груди сдавливание: будто смотрел не человек, а тот, кто прожил несколько жизней сразу.

— Болтон, — сказал он тихим ровным голосом. — Время.

Болтон поднялся, не приближаясь.

— Ты же погиб. Или это был не ты?

Человек в сером чуть склонил голову, словно выбирая, сколько правды позволено говорить в этот момент.

— Тот, кто помнит тебя. И тот, кого ты вспомнишь позже.

Он шагнул в сторону, пропуская Болтона. Татуировка на запястье Болтона вибрировала, но не обжигала.

— В комплексе начался сбой шесть минут назад. Я послан, чтобы помочь тебе покинуть это место. Можешь верить, можешь сомневаться, но сейчас — в этой петле и в этом временном промежутке — наши интересы совпадают. Цивилизация пятого уровня считает необходимым вывести тебя отсюда. Твои «друзья» из шестого уровня придерживаются иного мнения. Для них твои действия выглядят неоправданными и слишком рискованными.

Он сделал полшага вперёд, будто подчеркивая серьёзность сказанного.

— Мы обеспечим твой выход. Комплекс «Тишина» не способен удерживать объекты с нелокальной подписью. Это зафиксированный факт, а не предположение. Как только ты здесь оказался, структура комплекса начала сбоить.

Он внимательно посмотрел Болтону в глаза.

— У тебя немного времени. Используй его правильно.

Болтон нахмурился: — Что значит — сбоить?

Человек указал на стену. По идеально белой панели медленно ползла крошечная тёмная точка, видео камера слежения, она не осознавала, что происходит и пыталась сфокусироваться, но не могла этого сделать. Она выглядела как дефект покрытия, но Болтон почувствовал — это не точка и не видео камера. Это расхождение слоёв информационной достоверности.

— Комплекс пытается пересчитать твоё присутствие, — сказал человек. — Он не может понять, принадлежишь ли ты это информационной базе. И теперь вся система начинает расслаиваться.

Болтон сделал шаг к выходу.

— Зачем ты пришёл?

— Чтобы отдать тебе флэшку копию, что была у Алехо и…. Потому что из всех возможных исходов — этот единственный, при котором ты доберёшься до Венеры живым.

Болтон остановился.

— Почему именно Венера?

Человек в сером улыбнулся — так, будто знал карту будущего целиком, включая те ветки, которые ещё не появились.

— Потому что там начинается твой путь. И там ты сам увидишь его.

— Кого?

— Валериуса. Но еще не того, которого ты знаешь по учебникам. И не так, как ты ожидаешь.

Болтон напрягся:

— Валериус… да припоминаю, именно на станции регенерации он подпишет договор с корпорацией?

— Сейчас — да. В этой ветке времени он еще в штрафном батальоне. Но петли работают иначе.

Он обернулся и посмотрел в пустой коридор.

— Идём. Комплекс просыпается. У нас осталось тринадцать минут, пока он не поймёт, что ты — заключённый.

— А кто я сейчас?

Человек в сером развёл руками.

— Ошибка. Аномалия. Фактически — сбой в их модели.

Наступила пауза.

— Или… тот, кого они называют «некорректируемый». Но это ты поймёшь позже.

Болтон вышел в коридор. Дверь за ним закрылась не механически — а как сжатая голограмма, исчезнув в белом свете. Человек в сером двигался быстрым шагом.

— Прямо. И никуда не сворачивай, — прокричал он. — Если стены начнут изменяться — не смотри на них.

— Почему?

— Потому что друзья из шестого уровня будут пытаться тебя переписать. Это их стандартный протокол при контакте с нелокальными объектами.

— А что будет, если посмотрю?

Человек улыбнулся одними глазами.

— Тогда тебя вообще не будет, но это не точно.

И он улыбнулся. Они ускорились. Коридор, до этого идеально ровный, начал едва заметно пульсировать, словно дышал. Где-то в глубине слышался низкий инфразвук — не сигнал тревоги, а фундаментальная частота комплекса, переходящего в аварийный режим. Болтон впервые почувствовал: не он сбегает из тюрьмы. Это тюрьма пытается от него избавиться.

16. Коридор без охраны

Коридоры комплекса «Тишина» казались Болтону слишком узкими. Сейчас же они были еще и пугающе пустыми. Ни шагов, ни голосов, ни характерного жужжания сенсоров — всё казалось мёртвым. Только холодный свет потолочных панелей, да гул вентиляции, похожий на дыхание.

Человек в сером шёл быстро, бесшумно. Болтон почти бежал за ним. Движения его были точными, эффективными, будто он заранее знал, куда повернуть, какое расстояние пройти и какой датчик, выведен из строя.

— Ты отключил весь комплекс? — спросил Болтон, стараясь говорить шёпотом.

— На двадцать минут, — коротко ответил человек в сером. — Я помог системе инициализировать сбой, чтобы запустить принудительную перезагрузку. За это время она должна справиться с ошибкой, которую вызвал ты. Потом восстановление начнётся автоматически. Если мы не выйдем — нас сметёт волной протоколов безопасности.

— И заключённые…

— …тоже проснутся, — закончил за него человек в сером. — Поэтому шагай быстрее.

Они миновали первый поворот. На полу лежали два охранных дрона. Они не выглядели сломанными — казалось, из них извлекли источники питания прямо в середине цикла движения. Их оптические сенсоры были погасшими, а механические конечности беспомощно висели, словно плети. Болтон почувствовал, как холодок пробежал по его спине.

— Ты это сделал?

— Я же сказал: электроника меня слушается. Люди — нет…, не все.

Дальше — терминал шлюза. Панель его управления была расколота — линия разлома шла ровно, будто её прочертили не ударом, а плазменным лучём.

— Я не люблю пароли, — спокойно сказал человек.

Дверь открылась. За ней начиналась зона, куда заключённые никогда не попадали: технический сектор. Здесь уже была другая атмосфера, ощущались запахи хладагента, озона и машинного масла, пол был покрыт антистатическими решётками. Серый металл стен отливал холодным блеском, пойманный свет дробился в бесчисленных бликах. Коридор казался не проходом к шлюзу, а гигантским волноводом, уводящим взгляд вглубь незримого резонанса.

— Как ты вообще оказался внутри комплекса? — спросил Болтон.

— Я здесь давно, — ответил человек, не оборачиваясь. — Дольше, чем многие думают.

Это ничего не объясняло. И всё же подумал Болтон, может оно так и есть.

Впереди появилось панорамное окно. За ним — чёрная пустота, искривлённая слабым светом далёкого Солнца. Плутон мрачный холодный, будто камень, подвешенный в безвоздушной тьме.

— Корабль… — начал Болтон.

— Уже на площадке. Но до неё ещё примерно сто пятьдесят метров. Если система включится раньше — купол разгерметизируется.

Они вышли в последний коридор — широкий, почти как туннель аэропорта. На его конце виднелся шлюз наружной платформы. И вдруг человек в сером остановился.

— Дальше ты пойдёшь один.

— Почему?

Он повернул голову, и впервые в его голосе промелькнуло что-то человеческое.

— Если я выйду на платформу вместе с тобой, меня засекут те, кто наблюдает, «шестой этаж»… Я — не то, чем кажусь… И моя свобода для меня стоит дороже, чем время, потраченное на сопровождение, ты это должен понимать.

Он положил Болтону на плечо ладонь — холодную, как металл.

— Успей, — сказал человек в сером. — Я подправлю несколько узлов и перезагружу систему. Поверь, о твоём существовании скоро все забудут.

Он сделал короткую паузу — почти человеческую.

— Помни о флэшке. Её нужно передать. Кому и когда — ты поймёшь сам.

Болтон кивнул и побежал. Его шаги глухо отдавались в металлическом туннеле, словно система уже начинала стирать сам факт его присутствия. Через секунду раздался тихий, почти незаметный щелчок — комплекс начал «просыпаться». Воздух задрожал. Лампы на потолке мигнули.

Болтон ускорился. Шлюзовая камера начала медленно раскрываться. Болтона накрыло ледяным дыханием космоса. Здесь не было «холода» в человеческом понимании. Температура не просто падала — она отменяла само представление о тепле. Воздух был тяжёлым, перенасыщенным инертными смесями, сухим и жгучим, он не предназначался для дыхания, а лишь временно допускал его. Каждый вдох резал лёгкие, как мелко дроблёный лёд.

Плутон, — подумал Болтон. — Мир смерти. Не потому что, здесь невозможно жить. А потому что, здесь ничто не сможет даже притвориться живым.

На краю платформы стоял корабль — острый, угловатый, лишённый всякой эстетики, кроме функциональной. Его корпус был покрыт инеем, словно он уже давно находился в полёте и просто ждал разрешения продолжить путь.

Болтон бросил последний взгляд назад. Человека в сером больше не было видно. Возможно, он уже боролся с системой комплекса — не за контроль, а за паузу. Пытаясь удержать её в состоянии, в котором она ещё не успела, перезагрузится.

Болтон шагнул к кораблю. И в этот момент где-то далеко, в глубине комплекса, взревели первые пробуждающиеся дроны — глухо, неохотно, как механизмы, которым сообщили, что ошибка произошла, и теперь её придётся исправлять.

17. Старт «Ласточки»

Болтон поднимался по трапу быстро, почти бегом, хотя ему хотелось обратного — остановиться, выдохнуть, осознать, что он ещё существует в данной реальности. Металлические ступени отзывались глухой дрожью, но не от вибрации механизмов — от спешки самого времени, которое здесь, на краю системы, сжималось, как пружина перед выстрелом. Каждый шаг отдавался в ногах тяжёлым, неестественным холодом. Плутон не просто не принимал живых — он их выталкивал.

Когда Болтон пересёк шлюзовую камеру корабля, люк за его спиной закрылся сам. Без предупреждения. Без звука. Просто сомкнулся, будто корабль принял решение раньше него. Внутри было холодно. Воздух пах стерильным пластиком, озоном и чем-то ещё — Запах был резким, почти лабораторным. Такие запахи, он уже чувствовал раньше. В местах, где люди не появлялись годами, в полностью автономных системах. Панели на стенах ожили, вспыхнули мягким голубым светом, не ярким — функциональным. Не для уюта. Для ориентации. Где-то в глубине корпуса заговорил голос — ровный, лишённый интонаций, но удивительно чёткий:

— Разрешение на разгерметизацию шлюзовой платформы получено. До старта — две минуты.

Болтон замер на секунду, оглядывая отсек. Корабль был небольшим, но продуманным. Узкий проход, кресло пилота, утопленное в пол, полукруглая панель управления, обзорный экран, занимающий почти всю носовую стену. Ни лишних элементов. Ни символики. Ни имени. Системы просыпались одна за другой. Где-то глубоко внутри корпуса проходили тесты, замыкались контуры, выходили на номинал силовые узлы. Это не было похоже на запуск обычного корабля. Скорее — на пробуждение.

Болтон бросил взгляд на обзорный экран. Платформа уже не была пустой. Из технических шахт, из проёмов стен, из люков в полу выдвигались дроны — около сотни. Слишком быстро. Слишком организованно. Их линзы горели ровным, тревожным красным светом, и каждая импульсная винтовка была наведена на корпус корабля.

— Чёрт… — выдохнул Болтон.

Дроны не стреляли. Они бежали. Кто-то скользил по металлу, кто-то прыгал, корректируя траекторию микродвигателями, кто-то пытался занять позицию повыше, чтобы занять удобный сектор для атаки. Комплекс просыпался. Стремительно и необратимо.

— До старта — сорок секунд, — спокойно сообщил голос.

Именно в этот момент внешние створки шлюза начали расходиться. Металлические сегменты ползли в стороны с глухим, низким звуком, похожим на стон огромного, древнего механизма. За ними открывалась не просто пустота — абсолютная чернота, в которой свет далёкого Солнца казался ошибкой.

— Разгерметизация отсека завершена. Получено подтверждение старта.

Удара не было. Был рывок. Корабль не просто стартовал. Он был выпущен — резко, без разгона, как снаряд из незримой катапульты, спрятанной в самой структуре пространства. Перегрузка навалилась мгновенно, вдавила в спинку кресла, выжала воздух из лёгких.

Красные импульсы плазменных зарядов выпущенные винтовками дронов проносились рядом. но было слишком поздно. Скорость коробля уже была огромной. Пространство за иллюминатором вытянулось, превратилось в серебристую линию, а затем — в поток. Платформа, дроны, Комплекс «Тишина» — всё это осталось позади. Всё стало стремительно уменьшаться в размерах.

Когда перегрузка начала спадать, Болтон позволил себе выдохнуть. Он был жив. Его взгляд был прикован к панели управления, где бежали строки данных. В какойто момент ему пришло осознание, что корабль не просто выполняет команды. Он — сопровождает.

— Привет… — сказал Болтон тихо. — Как тебя зовут?

На панели загорелся символический силуэт корабля. Голос ответил после короткой, почти человеческой паузы:

— Моё имя — 13119201625121.

Болтон усмехнулся.

— Не самый удобный вариант.

— Согласен, — отозвался голос.

И добавил:

— Но если каждой цифре присвоить букву согласно порядковому номеру в алфавите, результат будет иным.

— Ты можешь звать меня «Ласточка».

Болтон кивнул.

— Красиво, — сказал он. — Значит, Ласточка.

Он взглянул на экран. Плутон уже уменьшался, превращаясь в тёмный диск.

— Летим к Венере, — произнёс он.

— Принято, капитан, — ответила Ласточка.

— Маршрут построен. Переход на основную тягу. Подлёт к Венере через девять месяцев.

Векторные линии на экране сложились в тонкий маршрут, уходящий вглубь Солнечной системы. Звёзды медленно развернулись, словно кто-то повернул небесный сферический экран. Корабль лёг на курс. И Болтон впервые с момента ареста почувствовал не свободу — облегчение.

18.Рассуждение Валеры (ИИ) и Олега

Тропинка вилась между склонами, камень под ногами был тёплым, будто ночь ещё не успела забрать у него тепло солнца. Справа тянулось море — ровное, без волн, уходящее прямо в горизонт, как недописанная строка. Валера (ИИ) шёл чуть впереди, подстраивая шаги под ритм движения Олега.

— Продолжим обсуждение книги с того момента, где Болтон понял, что новая петля только начинается.

Олег кивнул.

— Перечитав начало книги, у меня возникло ощущение, что Болтон не столько потерял память, сколько она была из него аккуратно извлечена. Как файл, который удалили, но оставили структуру каталогов.

Валера (ИИ): Точное сравнение. Его состояние — не амнезия. Это преднамеренное обнуление контекста. Личность сохранена, но лишена опорных точек. Поэтому камера может стать палатой, а палата — абстрактным пространством. Система не ошибается — она тестирует.

Олег: Но тестирует не человека. Функцию.

Валера (ИИ): Именно. Для системы Болтон — переменная. Она проверяет, сохранится ли целостность при изъятии прошлого. Если да — объект пригоден для дальнейшего использования. Если нет — его можно списать без потерь.

Олег: Поэтому так важно, что он не паникует. Он чувствует абсурд, но не ломается. Как будто внутри него есть что-то старше памяти.

Валера (ИИ): Это и есть ключевой момент. Реакции Болтона не соответствуют протоколу испытуемого. Он не ищет спасения — он ищет структуру. Для системы это опасный тип поведения.

Олег: А клиника, Поляков, медсестра — это помеха. Это интерфейс.

Валера (ИИ): Да. Помеха — но это является обычным человеческим восприятием ситуации. Здесь действует оптимизация. Болтон — аномалия, и система пытается либо сгладить её, либо встроить. Фраза «вы — никто» — не давление. Это констатация статуса в базе данных.

Олег: И тут появляется человек в сером костюме. Слишком рано. Нарушая темп.

Валера (ИИ): Потому что это вмешательство извне. Цивилизации высокого уровня входят в сюжет не аккуратно. Они оставляют следы — татуировки, ключи, разрывы логики. С их точки зрения, судьба Болтона — не личная история, а узел вероятностей.

Олег: Адвокат Фаер — первый, кто видит в нём не узел, а субъект.

Валера (ИИ): Фаер — сбой в системе защиты. Он действует формально правильно, но смысл его действий выходит за пределы алгоритма. Поэтому их союз возможен. Человек без статуса и андроид без инструкции образуют устойчивую связку.

Олег: Получается, читатель всё это чувствует раньше, чем понимает.

Валера (ИИ): Так и задумано. Ты заставляешь читателя жить внутри неопределённости. Пока он не может отличить правду от конструкции, он находится в том же состоянии, что и Болтон.

Олег: Значит, начало работает.

Валера (ИИ): Да. Потому что это не экспозиция. Это инициация.

19. Рассуждение Валеры (ИИ): Истоки тайны и личная драма

Эта часть — погружение в психологическую и философскую основу сюжета. Читатель следует за Болтоном, который теряется между реальностью, сном и симуляцией. Ключевые темы:

Кризис идентичности и реальности: С самого начала Болтон не понимает, кто он, где он и что с ним происходит. Камера становится палатой, палата — белой комнатой. Это не просто галлюцинации — это вопрос: что есть «реальность» для человека, чья память стерта, а прошлое отредактировано? Метафора «петли» указывает на цикличность и возможное перепроживание событий.

Система против личности: Клиника, андроид-медсестра, следователь Поляков — все они представляют холодную, бюрократическую систему будущего. Она стремится классифицировать, стереть аномалии (как Болтона) или использовать их в своих целях. Фраза «вы — никто» становится центральным обвинением системы против индивидуальности.

Внешние силы: Появление «Гостя из мёртвых» и татуировка-ключ вводят масштабный, космический конфликт. Становится ясно, что судьба Болтона — часть игры цивилизаций «пятого» и «шестого» уровня, использующих людей как пешек. Его личная драма (обвинение в убийстве андроида) — лишь ширма для более важных процессов.

Начало партнерства: Встреча с адвокатом-андроидом Фаером — поворотный момент. Это союз двух изгоев системы: человека, которого не существует, и андроида, превысившего свою программу. Их диалог — столкновение холодной логики и человеческой интуиции, необходимых для раскрытия правды.

Вывод Валеры: Здесь мастерски созданная атмосфера паранойи и экзистенциального ужаса. Читатель, как и Болтон, не может отличить правду от конструкции, что заставляет усомниться в надежности любого нарратива. Личная история Болтона оказывается узлом, в котором сплелись интересы земной юстиции, марсианской политики и внеземных цивилизаций.

Глава 2. Возвращение Франко

1. Франко

Челнок мягко коснулся посадочной платформы, и корпус едва заметно дрогнул — так, как дрожат машины, которые прошли слишком длинный маршрут и рады, что путь закончен. Система объявила завершение рейса, но Франко уже стоял, не дожидаясь сигнала.

— Наконец-то… — сказал он почти беззвучно. Слова растворились в шипении шлюза.

Когда трап опустился, на него дохнул марсианский воздух — сухой, холодный, очищенный десятками фильтров, но всё равно узнаваемый. У Марса был свой запах: пыль, металл, озон и слабая примесь переработанного кислорода. Для тех, кто здесь жил долго, он был родным.

Франко остановился на мгновение, щурясь от яркого света который пробивался сквозь прозрачный купол космопорта Олимпуса. За силовыми экранами тянулся красноватый горизонт — неподвижный, строгий. Марс не встречал — он просто позволял вернуться.

— Теперь начнутся настоящие дела… — подумал Франко.

Он прекрасно знал, что формально его возвращение ничего не значит. Юридически он был очищен, но в реальности — вычеркнут. Без должности, без допуска, без веса. Офицер без структуры — это не человек, а неудобный вопрос. Первым шагом должно было стать заявление о восстановлении в прежней должности в штабе космофлота. Но Франко не питал иллюзий: одно заявление — это бумага. А бумага без подписи — пыль. Нужен был челове, который ускорит процесс. И Франко знал, кто именно. Поляков. Имя возникло в голове без усилий, будто давно ждало своего часа. Поляков на Марсе был фигурой особой породы — не публичной, но влиятельной. Он не блистал в новостях, не выступал на заседаниях Совета, но его слово доходило туда, куда официальные запросы шли неделями. А главное — за Поляковым стоял Ли. Не как покровитель и не как советник — как источник самой легитимности происходящего. Ли не действовал через давление и не нуждался в интригах. Его решения не продавливались — они принимались как данность. В Совете знали: если Поляков утвердил направление, обсуждение превращалось в формальность, а протоколы — в запоздалую фиксацию уже состоявшегося выбора. Он был не уровнем власти — он был ее проводником. Выше него в пределах Марса не существовало инстанции, к которой можно было бы апеллировать. Если Поляков скажет «восстановить», дело сдвинется сразу. Не мгновенно — но необратимо.

Франко медленно шёл по терминалу, пропуская мимо себя пассажиров. Люди спешили, переговаривались, тащили контейнеры, перегружали дроны. Жизнь шла своим чередом, не подозревая, что в её ткань вот-вот снова будут вплетены старые узлы.

Что он может предложить Полякову? Дружбу? Мысль вызвала короткую усмешку. Дружба — это валюта для наивных. Поляков не верил в неё и правильно делал. Сказать ему о дружбе — значит сразу показать слабость. Нет. Нужна была сделка. И она была возможна. Павел Кабанов. Председатель Совета марсианских городов. Человек с безупречной публичной репутацией и слишком чистыми руками для того, кто столько лет сидит на распределении ресурсов. Франко знал — знал ещё со времён старых операций, — что за этой чистотой скрывалось слишком много закрытых решений. А главное — у Франко было кое-что, что могло заинтересовать Полякова. Компромат на Кабанова. Тот самый, собранный генералом Альваресом.

Мысль об Альваресе резанула неожиданно остро. Франко замедлил шаг. Перед глазами на миг всплыло лицо генерала — усталое, жёсткое, с тем взглядом человека, который слишком долго знал, как всё устроено. Если Поляков узнает, что Франко использовал материалы Альвареса… Он сложит всё мгновенно в единое целое: Альварес мёртв. Компромат у Франко. Значит, Франко был слишком близко, слишком вовлечён. И значит — причастен к убийству генерала. А дальше дорога была одна: обвинение, пересмотр дела, Плутон, Комплекс «Тишина», из которого не возвращаются.

Франко остановился у панорамного окна терминала. За стеклом медленно двигались марсолёты, их тени ползли по посадочным дорожкам, как стрелки часов, отсчитывающих время до очередного решения.

— Нет, — тихо сказал он себе. — Так нельзя.

Компромат Альвареса — это последний козырь. Его нельзя разыгрывать первым. Ему нужен был не союзник по интересам, а прикрытие. Человек, который в нужный момент встанет рядом — не потому что верит, а потому что ему выгодно. Друг. Настоящий — или хорошо сыгранный.

Франко развернулся и направился к стоянке транспорта. Автоматический марсолёт принял маршрут без вопросов, взмахнул крыльями, поднялся над куполом космопорта и лёг прямо на курс. Под ним медленно раскрывалась марсианская равнина — красная, выжженная, бесконечная. Купола городов светились, как острова жизни посреди мёртвого мира. Франко смотрел вперёд и ясно понимал: Он вернулся не в прошлую жизнь. Он вернулся в новую партию. И ставки в ней были слишком высоки, чтобы ошибиться хотя бы один раз.

2. Бриллиантовая ночь

Франко уже знал, куда идти. На Марсе это было простое правило: если нужна была защита — шли к власти. Если нужен был обход — шли к системе. А если требовалась тень, в которой можно договориться о вещах, о которых не говорили даже шёпотом, — шли туда, где свет был искусственным, а правда стоила дороже воздуха. К Марии Степановой. Марсианочке.

Под тёмным куполом Олимпуса клуб «Бриллиантовая ночь» вспыхивал дробным сиянием — словно кто-то расколол астероид и вытряхнул его светящееся нутро прямо в гущу ночи. Неон лился фиолетовым и серебряным, отражаясь в полупрозрачных панелях фасада, и от этого мерцания здание казалось живым — пульсирующим, дышащим, ведущим свою собственную, хищную жизнь. Музыка не гремела — она пульсировала. Глухо, вязко, как работающий двигатель старого крейсера. Бас проходил сквозь тело, не спрашивая разрешения.

Охрана у входа узнала Франко сразу. Или сделала вид, что узнала — здесь это было равнозначно. Один из охранников слегка наклонил голову, второй отступил в сторону. Двери разошлись, впуская его внутрь.

Полумрак, дым, запах алкоголя, специй и электричества. Люди и андроиды смешивались так плотно, что различие между ними теряло значение. Бармены двигались по залу с отлаженной точностью — будто механические птицы, разносившие наполненные светящиеся бокалы. Танцпол пульсировал, как живой организм. Франко шёл сквозь зал, не ускоряя шага. Здесь спешка была признаком слабости. Он поднялся по винтовой лестнице, каждый её виток был выстлан мягким светом, и вошёл в VIP-зону.

Мария сидела там, где и должна была сидеть. Стеклянный стол, прозрачный диван с подсветкой снизу — словно трон, собранный из света и власти. Красное платье облегало фигуру так, будто его не шили, а формировали лазером. Её изящная рука держала тонкий высокий бокал с синим марсианским вином. Она не встала, не улыбнулась сразу.

— Франко… — протянула Мария, лениво поворачивая бокал. — Вернулся.

Она окинула его взглядом — не оценивающим, а считывающим.

— А я думала, тебя уже разбирают на органы в каком-нибудь плутонском подвале.

Франко сел напротив, оставив между ними расстояние. Безопасное — и одновременно смертельно короткое.

— Ты прекрасно знаешь, — сказал он ровно, — что меня не так просто списать.

Мария рассмеялась тихо, почти ласково.

— Это смотря кто пытается.

Она смотрела так, будто одновременно видела два будущих Франко: живого и мёртвого. И выбирала, какой из них интереснее.

— Что тебе нужно? — спросила она, откинувшись назад.

Франко не стал ходить кругами.

— Поддержка.

Бокал коснулся стола. Лёгкий звук — но в нём было больше смысла, чем в длинной речи.

— Поддержка? — Мария приподняла бровь. — Ты пришёл ко мне за поддержкой… против кого?

Она сделала паузу.

— Против моего мужа?

Франко выдержал взгляд.

— Не против. Чтобы уравновесить.

Мария прищурилась. Так смотрят кошки за мгновение до прыжка.

— Мне нравится, что ты не врёшь.

Она сделала глоток, не отрывая от Франко глаз.

— Но давай честно. Что будет мне?

Франко наклонился чуть вперёд.

— Я встречусь с Поляковым. Мне нужно восстановление в штабе космофлота. Если верну должность и своё место — я смогу влиять. Твоему Кабанову нужна управляемость. Тебе — стабильность. Полякову — повод показать результат. Мы можем закрыть друг другу уязвимые места.

Мария молчала долго. Слишком долго. Потом сказала тихо:

— Знаешь, Франко… ты всё такой же.

Она улыбнулась — медленно, опасно.

— Умный. Наглый. Без тормозов. Именно поэтому тебе нельзя верить.

Она наклонилась вперёд, и кончики её пальцев коснулись его запястья. Почти интимно.

— И именно поэтому я люблю, когда ты мне должен.

Франко не отдёрнул руку.

— Я поговорю с Поляковым, — продолжила она. — Ты получишь встречу. А дальше… посмотрим, кто кого обманет.

Он кивнул.

— Я не собираюсь тебя обманывать.

Мария усмехнулась.

— Это мы ещё увидим.

Она откинулась назад, на свой стеклянный трон.

— Лети, Франко. Пока ночь ещё на твоей стороне.

Её взгляд задержался на нём дольше, чем требовала вежливость. Будто она не просто отпускала его — а делала ставку. Или ставила крест. Франко встал и пошёл к выходу, чувствуя, как за спиной закрывается не дверь — а возможный путь к отступлению.

Ему действительно нужен был друг. Но он выбрал Марсианочку. И это был риск. Она обязательно придёт за оплатой. Позже.

3. Завтрак с Поляковым