электронная
126
печатная A5
487
12+
Последний приют атамана Дутова

Бесплатный фрагмент - Последний приют атамана Дутова

Объем:
192 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-4496-3151-0
электронная
от 126
печатная A5
от 487

Константин Артемьев

Последний приют
атамана Дутова

От автора. Правда, полуправда, история…

* * *

Я не историк. И изучая в 80-х годах прошлого века в разных Вузах историю КПСС и марксистско-ленинскую философию, уяснил для себя, что в течение одного текущего столетия эта наука, как правило, выражает субъективный взгляд победителя. То есть точку зрения тех, кто стоит у власти. Это потом она начинает переосмысляться уже ни в чём не заинтересованными потомками. И в результате лет через двести-триста, наконец, можно понять, как же в действительности происходили события. Например, во время войн и революций.

О том, когда и как в Оренбуржье реально началась гражданская война, я узнал не так давно от старой казачки из Нижней Павловки. Старушке тогда уже было под девяносто. Она, 1914 года рождения, прекрасно запомнила, как горела её деревня.

— Ну, как же, помню революцию, — кивала головой бабушка Лёса. — Весной восемнадцатого…

— Наверное, осенью семнадцатого? — осторожно поправил я.

— Ну, у вас в городе, может, и осенью, — обиделась старушка. А у нас в Павловке весной. Мне тогда в июне четыре года сравнялось, а в апреле они наш дом-то и сожгли.

— Кто они?

— Да красные, кто ж ещё-то. Свои б не стали жечь. А эти шли по дороге и по пути в окна бомбы бросали зажигательные.

— Зачем?

— А я знаю? Мы ж казаки, а они — из города. У них пушки, пулемёты. Отец нас спрятал, а сам дом потушить не смог. Из бочки воду ведром носил. Разве так потушишь… Вот и остался от хозяйства только хлев, да конь под седлом. Он мать с нами отвёз в землянку на бахчи, мы там летом жили. А сам на коня, да — к Дутову. А у кого не пожгли дома, те и в красные тоже подались, и в белые. Кто — куда. Отец сгинул где-то под Челябинском в тифозном бараке. Потом однополчанин вернулся, к нам приходил, рассказывал матери.

Поначалу история сгоревшей Нижней Павловки показалась мне полным абсурдом. Для чего красным понадобилось ни с того, ни с сего забрасывать стоящие здесь у дороги казачьи дома зажигательными бомбами? Однако, наведя справки, я узнал о красных превентивных ударах по казачьим станицам, проведённых в апреле 1918-го после гибели отряда губернского комиссара Цвиллинга и казачьего налёта на Оренбург. В том числе и по Нижней Павловке. В рамках, как бы, актов возмездия. Но Цвиллинг-то погиб в станице Изобильной, комиссаров и матросов в Оренбурге резали форштадтские и нежинские казаки. При чём тут тихая и спокойная Нижняя Павловка? Её-то за что жечь?.. А чтоб другим неповадно было.

Вот ведь как, оказывается, начинаются все гражданские войны. Не из-за борьбы идеологий и не из-за высоких материй, а из-за одного сожжённого дома. А нас учили…

Не буду утверждать, что все советские историки обманывали нас. В восьмидесятые годы прошлого века нас учили, скорее, полуправде. Преподавание истории КПСС обычно ограничивалось рассказами о «белом терроре» и его «красных жертвах».

Ещё в детстве меня потрясла мемориальная доска на невзрачном доме по улице Ленинской. Она была посвящена семьям красноармейцев, порубленных белоказаками 4 апреля 1918 года. Кто-то из взрослых рассказывал мне, школьнику, как давным-давно видел в нашем краеведческом музее страшную картину, написанную оренбургским художником Паниным, на которой изображалась та рубка женщин и детей. Сколько же их тогда погибло: десяток, два, три?

Однако в книге воспоминаний участников гражданской войны в Оренбуржье, изданной в 1939 году Чкаловским книжным издательством, я прочитал о шести убитых женщинах и детях из числа 129 погибших. А в очерках истории ВКП (б) в письме Центрального комитета партии оренбургским большевикам с соболезнованиями по поводу погибших красногвардейцев возникли новые цифры. Судя по ним, получалось, что из 130 бойцов, зарубленных 4 апреля, под казачью шашку попали в том числе только две женщины и один ребенок — пятилетняя девочка. По крайней мере, так в апреле 1918 года были проинформированы сотрудники центрального аппарата власти Советской России. Женщины, вероятно, приехали навестить мужей и находились в казармах вместе со спящими красногвардейцами. И, вероятно, просто попали в общей неразберихе под слепой сабельный удар.

Конечно, и эти жертвы не могут быть оправданы с точки зрения нормального человека. Но ведь до сих пор никто из историков так и не удосужился выяснить, что довело оренбургских казаков до такой степени бешенства, при которой уже ни женщины, ни дети в расчет не принимались.

Почему-то до недавних пор упрямо умалчивались и обстоятельства гибели 2 апреля 1918 года оренбургского губернского комиссара, 27-летнего Самуила Цвиллинга. Тем более никому в голову не приходило вспомнить, что творили красные в Оренбурге в течение двух месяцев после прихода Цвиллинга и Коростелева к власти в январе 1918 года.

А, может, советские историки просто скрывали от нас невыгодную для себя половину исторической правды? А мы до сих пор учим своих детей по их субъективным учебникам, переизданным уже в девяностые годы двадцатого века. Учебникам, которым так трудно верить.

Я не историк. И не сожалею об этом. В ходе своих многочисленных журналистских расследований я привык действовать по системе Станиславского: проживать в предлагаемых обстоятельствах, предварительно досконально изучив все возможные и невозможные документы и версии. Со всех сторон. Ведь если собрать и систематизировать информацию из разных, противоречащих друг другу источников, а потом ещё и побывать на месте происходивших событий, тогда прошлое вдруг открывается перед твоим мысленным взором ясно и чётко. Главное при этом думать и действовать рационально, исходя из простейшей логики жизни. Тогда всё становится понятно.

Мой друг и коллега назвал эту выработанную мною систему «принципом сермяжной правды», предостерегая при этом от эмоций, во власти которых в этом случае можно запросто оказаться. Наверное, можно. Тут приходится предупредить читателей, что какими бы источниками информации я ни пользовался, в результате всё-таки излагаю свою собственную версию происходивших событий. Где-то могу и ошибиться. И всё же, на мой взгляд, такой подход лучше исторической полуправды, честнее, что ли…

Попробовав посмотреть с этих позиций непредвзято и объективно на начало гражданской войны в богатой и сытой Оренбургской губернии, я пришёл к странным и неоднозначным выводам. Выводы подкреплялись архивными документами, научной литературой советской поры и книгами оренбургских эмигрантов, изданными в Харбине и Париже.

Но вот что удивительно, — мне удалось доказать самому себе, что к развязыванию гражданской войны в нашем крае оказывался практически непричастен атаман Оренбургского казачьего войска Александр Дутов. А ведь его именем в советское время было принято детей пугать.

И вообще, фигура атамана Дутова была настолько яркой и необычной, что я ему даже позавидовал. Взлёты до уровня генштаба и резкий уход в тихое преподавание провинциальным кадетам. Постоянное профессиональное самосовершенствование. Участие в боевых действиях на японском и германском фронтах. Большая семья и походная жена. Карьерный рост за один год от простого командира полка до войскового атамана и уполномоченного в ранге министра временного правительства. Победы и поражения в гражданской войне, отступление в Китай, гибель при загадочных обстоятельствах…

Всё это требовало понимания и осмысления.

А после этого осмысления сам собой возникал вопрос, — где похоронен последний атаман Оренбургского казачьего войска? Для ответа на него стоило отправиться в неблизкое путешествие.

Век ХХI-ый. По той же кульджинской дороге

Август 2007 года, Алма-Ата, Казахстан — Кульджа, КНР

Автобус на Урумчи уходил в полночь от привокзальной площади Алма-Аты. Площадь была абсолютно пустынна, если не считать двух моих алма-атинских коллег, провожавших непутевого оренбургского путешественника в соседний Китай.

— Смотри, местным не проговорись, зачем приехал, — инструктировали они. — Пытайся русских отыскать. Должны помочь. А главное, смотри, дальше Хоргоса на этом автобусе не умотай. Хотя, кто тебя дальше границы повезет за твои двадцать долларов? Ни перед кем не раскланивайся и улыбаться старайся пореже. Китайцы ценят уверенных в себе, высокомерных, серьезных. Обязательно торгуйся, цену сбивай вполовину. И не удивляйся тому, что увидишь, вот, в автобусе, например. Он ведь тоже — китайский.

Не удивляться было сложно. Вместо привычных кресел в обыкновенном междугороднем автобусе располагались двухъярусные нары с высокими стенками. Каждый пассажир должен был ехать, лежа в своей ячейке, напоминавшей то ли металлическую люльку, то ли цинковый гроб. Сходство с последним дополняло то обстоятельство, что ехать следовало ногами вперед. А ступни приходилось прятать в выемку, уходившую под голову переднего соседа.

— Кто ж так ездит?!..

— Наши казахстанские челноки, — улыбнулась старшая по группе. — Ничего, россиянин, за ночь выспишься, а утром уже на границе будем. Давай паспорт, вместе с нами пройдешь без проблем. У тебя, кстати, нет медицинской книжки? Ну, и хорошо, на границе купишь казахстанскую. Она всё равно одноразовая. Китайцы их после проверки сразу же выбрасывают.

Стараясь больше не задавать наводящих вопросов своим словоохотливым соседкам (автобус был заполнен по большей части женщинами), я забрался в верхнюю ячейку и в скрюченном состоянии забылся тревожным сном на мягком китайском матрасе.

* * *

— В Урумчи?

Я утвердительно кивнул.

— Цель приезда?…

— Бизнес, — уловив удивленно-недоверчивый взгляд китайского пограничника, который только что выяснил, что у меня при себе всего-то триста долларов, я попытался выровнять ситуацию. — Точнее — туризм. Ну, и прикупить кой-чего…

Раскосый парень в зеленой форме грустно взглянул на «руссо туристо» и шлепнул печатью. Хорошо, что не стал разбираться со странным челноком, едущим из Казахстана в Китай с российским паспортом, да еще и денег при себе не имеющим. Мои казахстанские соседки торговались с погранцами по поводу декларирования пяти-семи тысяч долларов. Декларации вообще начинались только с трех тысяч. А как мне еще объяснить цель своего приезда в его Китайскую Народную Республику? И так пришлось простоять лишнего у стойки таможенного контроля, пока «зеленые фуражки» выясняли, почему их приборы высвечивали в моем российском загранпаспорте лишние знаки. Оказалось, паспорт новый, а приборы старые. Ладно, хоть нашлись еще два таких же как я бедолаги из России среди сотен казахстанцев, штурмовавших погранпост.

Автобус из Алма-Аты, который довез меня до приграничного городка Хоргос, тем временем ушел на Урумчи. Но эта столица Синцзян-Уйгурского автономного района была интересна настоящим челнокам, везущим доллары на урумчинский рынок, где закупалось все, от шмоток до дешевого пива. Мой же путь уходил от трассы вправо на Шуйдин и Кульджу. Знать бы только, как туда добраться, не понимая ни слова по-китайски? Турист-авантюрист… К счастью, следующий автобус из Казахстана подкинул меня до местного автовокзала.

На междугороднем автовокзале Хоргоса русским языком владел лишь меняла. Он знал единственную фразу — «Хороший курс» — и числительные, да и то не все. Пришлось обменять у него десять долларов, чтобы стать его лучшим другом, которого надо довезти до Кульджи. Похоже, именно так он договорился обо мне с водителем кульджинской маршрутки. И за двадцать юаней отправил в нужном направлении.

В объемистом маршрутом автобусе традиционно были заняты все возможные места, даже приставные в проходах, блокирующие выходы. Так что в случае ДТП выбраться оттуда не представлялось возможным никому, кроме самого водителя. А летел он шустрее наших газелистов. Китайцы, уйгуры и дунгане с восточным смирением ожидали конца пути. А я, сидя на привилегированном месте у окна, жадно всматривался в проносящиеся мимо поля, персиковые сады и шеренги пирамидальных тополей с голыми стволами, больше напоминающими бамбук.

Почти девяносто лет назад по этой же самой дороге, мимо китайских полей и рощиц, от границы СССР по направлению в Шуйдин, называемый тогда на уйгурский манер Суйдуном, скакали чекисты-ликвидаторы, посланные по заданию Дзержинского — ни больше, ни меньше — за головой атамана Дутова.

Век ХХ-ый. Голова атамана

Февраль 1921 года, Суйдун, Китай

Вьюжным февральским вечером 1921 года у штаба атамана Дутова, расположенного в китайском городе Суйдуне в сорока километрах от советской границы, появились два всадника. Один, Насыр Ушурбакиев, остался с лошадьми у часового, другой, Махмуд Ходжамьяров, прорвался в приемную, чтоб лично передать атаману какой-то особо важный пакет от начальника Жаркентской милиции Касымхана Чанышева. С ним Дутов поддерживал тайную связь, считая его своим человеком во вражеском стане. Чанышев с 1918 года, по сути, был полевым командиром басмаческого формирования, перешедшего потом на сторону красных. Отличался он тем, что в свое время грабил белых, уходящих за кордон. Имел богатых родственников в китайской Кульдже, любил золото. Для ушедшего в Китай атамана он был ценным осведомителем. Дутов и предположить не мог, что имеет дело с двойным агентом. Что именно Чанышев по заданию Петерса и Дзержинского станет организатором операции по устранению его самого. Но восток, как говорится, — дело тонкое.

Атаман к тому времени вместе со второй женой и маленькой дочкой жил в отстроенных казаками казармах за полкилометра от суйдунской крепости, куда русских, не расставшихся в чужой стране ни с оружием, ни с амуницией, местные власти пустить побоялись. В торце казармы у него был отдельный кабинет, рядом — небольшая комната для семьи.

Александр Ильич вскрыл печать, когда посланец вдруг выхватил наган. Молодой ординарец Лопатин успел заслонить собой Дутова, за что и получил первую пулю. Вторая слегка задела голову атамана. Третья, попав ему в руку, срикошетила в живот. Она и стала смертельной.

Убийца выскочил в окно. Его напарник, услышав выстрелы, ударил ножом часового, казака Маслова, подал коня и вместе с товарищем скрылся в буране. Поднятые по тревоге казаки перекрыли все дороги, ведущие из Суйдуна к границе, но чекисты-ликвидаторы словно испарились.

Как им удалось провести казаков Дутова, прошедших огонь и воду? Восточные киллеры оказались не только коварными, но и хитрыми. Они ушли не в сторону советско-китайской границы, а в противоположном направлении, в Кульджу, еще на пятьдесят километров вглубь Китая. И там несколько дней отсиживались в доме богатых кульджинских купцов, родственников Чанышева.

Через три дня после убийства в Суйдуне на маленьком русском кладбище у реки Доржинки прошли похороны последнего атамана Оренбургского казачьего войска, его ординарца и часового. Когда страсти улеглись, у могил ночью, таясь, появились три фигуры.

Проезжавший утром мимо кладбища в Дорже старик-уйгур заметил, что свежая могила «русского генерала» почему-то разрыта. Вызванные им из казарм казаки откинули крышку гроба и обнаружили тело своего атамана обезглавленным.

Чекисты тем временем уже пересекли границу Китая, торопясь в советский город Жаркент. В грязном холщовом мешке они везли главное доказательство удачно проведенной операции — голову атамана Дутова.

Всех троих за это поощрили. Руководитель ликвидации Касымхан Чанышев, к примеру, был награжден золотыми часами с цепью, личным трехлинейным карабином, а главное — мандатом, подписанным лично заместителем Дзержинского Петерсом. Мандат давал Чанышеву широчайшие полномочия.

Дзержинский с Петерсом своего добились. Атамана Дутова так никто и не смог заменить в белом движении от Семиречья до южной Сибири. Оренбургские казаки стали уходить из Суйдуна в Кульджу и Харбин. Их потомков сейчас можно встретить по всему миру: в Австралии и Канаде, в Китае и Южной Америке. Практически все они хранят предания об умном, порядочном и справедливом атамане Оренбургского казачьего войска Александре Ильиче Дутове. Вот только никто почему-то до сих пор не знает, где находится его могила.

Век ХХI-ый. Китайский бы выучил. Только — за что?..

Август 2007 года, Кульджа, КНР

* * *

Тяжко русскому в Китае, если он не знает местных языков, — китайского, уйгурского или казахского. Ну, на худой конец — английского. Меня упорно не понимали окружающие. Со служащими отелей, банков и магазинов еще можно было общаться при помощи калькулятора, все остальные только вежливо улыбались.

Шофер автобуса, доставившего меня в Кульджу, после длительной жестикуляции все-таки понял, что нужна гостиница. Привокзальная иностранцев не принимала принципиально. А у водителя не было времени нянчиться с непонятным русским. Нет, конечно, я пытался читать китайские фразы, написанные русскими буквами по привезенному из Оренбурга разговорнику, но местные шарахались от такой замысловатой речи. Оказывается, в их языке главное не слово, а — интонация…

Водила прибежал к своему автобусу, из которого я и не собирался вылезать, с двумя молодыми китайцами. Крепкие парни весело улыбались, потирая кулаки. Что бы это значило? Местный рэкет? Или просто побьют? При помощи всех возможных жестов уже немолодой, серьезный и опытный водитель маршрутки попытался мне втолковать, что у него нет времени, надо ехать обратно в Хоргос. А мне помогут эти двое. Вот их микромашина. Я помещусь на заднем сиденье. И — в гостиницу!

Автомобиль слегка напоминал «Фольксваген-Гольф» тридцатилетней давности, только с четырьмя дверцами и продавленными почти до асфальта сиденьями. Ну, как говорится, на безрыбье… Поехали, ребята, по местным кульджинским отелям!

Хорошая гостиница была, в принципе, не так уж и далеко от автовокзала. Китаец все время болтал по телефону. Потом в чем-то пытался убедить меня. Похоже, торговался по цене на свою услугу. Ну, это проще: я же по-китайски вообще не понимаю. Какие деньги, братишка? Вот у меня тут пять юаней завалялось. Хватит?

Китаец в ужасе замахал руками, вытащил калькулятор и показал мне на нем цифру пятнадцать. Ах, пятнадцать юаней! Китаец опять что-то завопил, доказывая свою правоту. И активно мотал головой, повторяя единственно понятное мне слово — «Доллар». А не слишком ли шикарно? За что, интересно, больше сотни юаней отдавать? За то, что к гостинице подвезли? Меня вот из Хоргоса до Кульджи маршрутка за двадцать юаней подбросила. А тебе здесь сотню платить?! Ну, в крайнем, если не договоримся, так и быть, десять долларов и пять юаней…

Парень устал вопить и жестикулировать. Он в очередной раз набрал номер на своем мобильном и просветлел. И мне трубку отдал.

— Здрась-сиси… — промурлыкала трубка непонятным голосом. — Я могу вас переводить. Меня просить… Вам нужен гостиница?

— Конечно! — я искренне обрадовался первым русским словам даже с жутким китайским акцентом. — Только скажи, друг, сколько она здесь стоит. А то я смотрю, шикарная. Дорогая, наверное?

— Передайте трубка…

Мой сопровождающий счастливо завопил что-то неизвестному переводчику. Потом отдал мобильник мне.

— Три, три… — заикала трубка, — три… цать йен.

— Тридцать? — удивился я местной дешевизне. — Нормально. Это в сутки или как?

— Сутка, сутка, — обрадовалась трубка. И добавила, — Три по сто.

— Триста, что ли? Ты чо, офонарел? — я вспомнил инструкцию своих казахстанских коллег и пошел в наступление. — Это ж сорок долларов за ночь! Больше тыщи рублей! Да откуда здесь такие цены?!

Перепуганный парень-китаец выхватил у меня мобильник, пытаясь понять, отчего так возмущается приезжий. И еще с минуту что-то объяснял переводчику. Со мной трубка общалась уже извиняющимся тоном.

— Нет, извините, не три по сто, а половина: один по сто и один пес-се-сят. А ес-сё столько — гарантия. Ну, вот, вес-си, кровать, телефон… Гарантия. Потом назад отдавать…

— А-а!.. В залог, что ли, надо сто пятьдесят оставить?

— Залог, залог, — опять обрадовалась трубка.

— Этим-то ребятам сколько платить?

— Они сами сисяс говорить. Они сказать, недорого. Сказать, вы не знать по-китайски. Они вам помогать… Они недорого…

— Ладно, разберемся.

Я отдал телефон парню и не терпящим возражения тоном произнес:

— Пойдём-ка сперва в гостиницу устроимся, а уж потом рассчитаемся, помощнички.

В гостинице доллары не принимали. Парни взвыли, хлопнули себя по лбу и свозили меня в ближайший офис «Бэнк оф Чайна». Там мне удалось втолковать клеркам, что юани нужны мелкими купюрами, чтоб можно было ещё поторговаться с парнями. А те в холле гостиницы убеждали служащих, что мне нужен отдельный люкс за сто пятьдесят юаней в сутки. Насколько я понял, такие номера стоили здесь по двести, но для меня нашелся один за сто пятьдесят над кухней ресторана. А какая, собственно, разница, если в номере есть кондиционер?

Все бы ничего, но эти косые улыбчивые ребята совершенно не знали нашего, такого простого и понятного, русского языка. И, похоже, даже не желали его учить! Вот как бы им объяснить, к примеру, что мне нужна русская школа?

Пока китайцы спорили с портье, я обратил внимание на стоящего рядом старика, который что-то втолковывал то ли по-уйгурски, то ли по-казахски своему молодому спутнику. На стойке рядом с ним лежал паспорт Республики Казахстан.

— Извините, вы не говорите по-русски?

Старик удивленно округлил глаза и горделиво произнес:

— Говорю. Как же. Я ведь в Ленинграде учился!

Выслушивать его биографию мне было некогда.

— Вы не могли бы перевести этим ребятам, что мне нужно найти в Кульдже русскую школу. Ну, школу, где преподают на русском языке.

— Я понял, — величественно остановил меня старик. — Проблема в другом: я не говорю по-китайски. Погодите-ка.

И он обратился к своему молодому спутнику на родном казахском языке. Тот усиленно закивал и что-то стал объяснять китайцам. Те — ему. Он — опять старику. Аксакал с важностью обернулся ко мне:

— Мой друг знает только уйгурский, казахский и китайский. Я буду переводить ему с русского. Эти молодые люди поняли, что вам нужно, и спрашивают, когда вас туда везти: сейчас или завтра?

Я взглянул на часы, было полпятого.

— Сейчас поздно, наверное: лето, каникулы…

— Ну и что, — возразил старик. — На каникулах обычно занимаются взрослые. За плату, конечно. И преподаватели должны быть. Я вам советую не откладывать до завтра. Езжайте с ними сейчас. А завтра в случае чего уже будете знать, где это находится. И им уже платить больше не придется. А вещи можете оставить пока за стойкой. Ну, как, переводить?

Где наша не пропадала! Через пять минут мы уже мчались на дребезжащей машине по широкой и свободной главной улице Кульджи.

Но и это не было концом моим приключениям. Вместо русской школы очумевшие от общения с иностранцем парни привезли меня к Илийскому областному педагогическому университету. Неужели здесь можно найти кого-то, кто хотя бы понимал по-русски? Охранник показал нам на ближайший корпус. Первый этаж, второй, третий.

В отличие от раскаленной улицы здесь было прохладно, пахло свежей краской. Наверное, той самой, синей, которой до половины были выкрашены стены. А полы — коричневые. Ну, точно, как в наших сельских школах. Из открытой двери ближайшей аудитории донесся нестройный хор десятка голосов:

— При-бе-жа-ли в из-бу де-ти…

Мои китайцы не стали дослушивать Пушкина, а нахально ввалились в открытую дверь. Хор замолк, и через полминуты из аудитории вышла симпатичная черноволосая женщина с удивленно распахнутым взглядом.

— Вы из России?

— Да.

— Из Барнаула?

— Нет, из Оренбурга. Это на Южном Урале. Я ищу в Кульдже русскую школу или хотя бы ее директора Николая Лунева. Не знаете его?

— О Луневе слышала. А вот школа, кажется, закрылась. У нас уже года два не учатся ее выпускники.

— Но, может быть, у вас найдется его домашний адрес или телефон? Он ведь, кажется, руководит здешней русской общиной. Извините, как вас зовут…?

— Мария. Я не знаю русскую общину. Я — уйгурка. Я только преподаю здесь. Как здорово, что можно поговорить с русским из России! Вы не преподаватель?

— Нет, журналист. В командировке. Ищу здесь русских и совсем не знаю ни китайского, ни уйгурского.

— Хорошо, я помогу вам. Запишите мой телефон, позвоните сегодня вечером. Я отыщу Лунева. Извините, у меня сейчас урок. Вы бы зашли еще к нам завтра или послезавтра. У нас очень редко бывают русские из России. А что вы здесь хотите найти…?

* * *

В самом деле, что я хотел найти, пустившись в абсолютную авантюру, за тридевять земель от родного города? Об этом я вновь и вновь спрашивал сам себя, устраиваясь в гостиницу, отмокая под душем, прогуливаясь по ночной Кульдже, отдыхающей от дневной жары.

Я боялся есть незнакомую пищу в ночных ресторанчиках, возникающих после заката под открытым небом прямо на тротуарах. Пища была острой, резкой, непонятной. Я не мог общаться с продавцами, которые по-своему расспрашивали, какой товар мне нужен. Их языки мне были неизвестны. Я знал в этом городе единственного русского, да и то из-за его интервью, найденном мною в одном из интернет-изданий. На что я мог рассчитывать?

Пожалуй, только на помощь Господа Бога, да на странную цепь мистических совпадений. Мистика была даже в дне моего появления в Китае. Ведь сегодняшний день, когда я пересекал казахско-китайскую границу, когда проезжал мимо города Шуйдина, где погиб атаман Дутов, был днем особенным. Сегодня было шестое августа, день рождения последнего атамана оренбургского казачьего войска. С начала мая я готовил это путешествие, а приехал в Китай только в августе, в тот самый день, когда родился Александр Ильич.

Пора было признаться самому себе, что главной моей целью с недавних пор стало желание реабилитировать Дутова, русского патриота, военного инженера, потомственного казака, прошедшего путь от юнкера до войскового атамана. Повоевавшего и с японцами, и с немцами. И изо всех сил сопротивлявшегося стремлению революционных «беспредельщиков» развязать в спокойном и благополучном Оренбуржье гражданскую войну.

Красные пушки били и по Кремлю, и по дворцам в Петрограде, в Ярославле уничтожили все церкви на набережной. А Оренбург за годы гражданской войны так и не был разрушен. Дутов вывел свой казачий полк, когда получил от Блюхера с Кобозевым ультиматум, предупреждавший о возможном уничтожении города дальнобойной артиллерией красного бронепоезда. И город был спасён.

Да, Дутов воевал на фронтах гражданской войны. Но, — как солдат и офицер, не нарушивший присяги. За что же его всё советское время нам преподносили, как кровавого злодея? За то, что отбивал атаки пришлых челябинских и екатеринбургских рабочих, балтийских матросов, самарских комиссаров? Что все они потеряли в наших оренбургских степях, где никому и в голову не приходила мысль бунтовать против веры, царя и отечества?

Мысль о реабилитации атамана возникла сама собой несколько лет назад, когда я увидел учебник по истории нашего края в руках у дочки-старшеклассницы. Там ничего не изменилось с советских времен! И то сказать, — о белом терроре писал профессор, двадцать лет назад преподававший мне ту же самую историю. Все у него было просто: красные — хорошие, белые — плохие. Комиссар Цвиллинг — герой и мученик, атаман Дутов — белоказачий бандит. Составители школьных программ так и не удосужились хотя бы просто просмотреть архивные документы, которые могли бы дать характеристику людям, руководившим нашей Оренбургской губернией в переломном 1917—18 году, когда власть переходила из рук в руки.

Подготовленная мною статья оказалась для газеты слишком большой по объему. Редактор предложил разбить ее на несколько частей в зависимости от дат.

Вот, к примеру, 14 ноября по старому стилю. В этот день в 1917 году приехавший из Петрограда комиссар Самуил Цвиллинг собрал ревком и заявил о взятии в свои руки управления губернией. Ревком работал до ночи, выпуская приказы, рассылая в воинские части агитаторов, пока власти, наконец, не поняли, что самозванцев пора останавливать. Ревкомовцы были арестованы, и до прихода красных в январе 1918 года губернией руководил атаман казачьего войска Александр Дутов.

18 января власть на два месяца перешла в руки Цвиллинга. Пока 2 апреля губернский комиссар вместе со своим карательным отрядом не погиб в станице Изобильной. После чего в казачьем крае фактически началась Гражданская война.

Так в ноябрьском номере газеты «Оренбуржье» Цвиллинг и Дутов впервые вышли один на один, имея в качестве оружия только свои биографии.

Век ХХ-ый. Борьба противоположностей

Ноябрь 1917 года, Оренбургская губерния, Россия

Профессиональный экспроприатор
Самуил Цвиллинг

Цвиллинги никогда не сидели на месте. Через год после рождения Самуила его мать Сима, прихватив пятерых детей, сбежала от пьяницы-мужа из Тобольска в Омск, к родственникам. Уже взрослый брат Самуила Григорий забрал его к себе в Иркутск. Использовал паренька в расклейке прокламаций (какой спрос с малолетки?). Григория посадили. Самуил, попутешествовав, вернулся к маме и вместе с другим своим братом-погодкой Борисом провел первую экспроприацию в омском театре. Парни прошлись по рядам с убедительной просьбой к богатой публике внести «добровольные пожертвования» для социал-демократов. При себе имели сборный лист. Взамен денег выдавали революционные прокламации. Этим омский полицмейстер объяснил причину высылки братьев в Томск, где Муля устроился помощником у адвоката Бейлина.

Не соглашусь с историками, считающими оренбургского комиссара Самуила Моисеевича Цвиллинга героем и жертвой революции. Изучив его биографию, я не увидел в ней ни подвига, ни жертвенности. Самуил был великолепным трибуном, но, судя по результатам боевых действий, не умел воевать. Не имел и рабоче-крестьянского происхождения. А все его образование ограничивалось хедером, начальной еврейской школой.

Свидетельств об окончании омской гимназии, куда он, в принципе, поступил, мне обнаружить не удалось. Да и как бы мальчик смог ее окончить, если вместо учебы путешествовал по Сибири? К тому же постоянно не ладил с законом. Дважды побывал за решеткой: выпускали по малолетству. А после совершеннолетия получил солидный срок за вооруженное разбойное нападение, — с братом Борей взяли на гоп-стоп богатую томскую аптеку Ковнацкого. Тут-то и пригодилась служба Мули у адвоката. Первоначальный приговор братьям был крайне суров: смертная казнь через повешение (может, при нападении аптекаря застрелили?). От «вышки» спасло активное вмешательство матери, вместе с адвокатом Бейлиным разжалобившей суд. Семнадцатилетний Боря получил десять лет каторги, шестнадцатилетний Муля — пять лет тюрьмы.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 126
печатная A5
от 487