Бесплатный фрагмент - Последнее чувство

1

Дождь начался ровно в тот момент, когда я свернул с центральной артерии на подъездную аллею к башне «Вектор». Не тот дождь, что льётся с неба — небо здесь давно затянуто вечной световой пеленой из голограмм и неоновых сплетений. Этот дождь струился по энергокуполам, окружающим элитные кварталы, конденсировался на их внутренней поверхности и падал вниз искусственными, рассчитанными каплями. Чистая вода, лишённая запаха и вкуса. Как и всё здесь.

Я застегнул высокий воротник чёрного плаща, не для тепла, а для камуфляжа. Тёмная, неброская фигура, растворяющаяся в сумеречном свете между яркими вспышками рекламы. Правая рука непроизвольно потянулась к запястью левой, нащупала ремешок устройства. Блокиратор. Прохладный металл, чуть вибрирующий от едва уловимой работы микросхем. Я посмотрел на маленький индикатор. Уверенный, ровный зелёный свет. Психический щит активен. Всё в порядке. Можно работать.

Меня зовут Алекс. Я доставляю. Это не профессия, это функция. Как клапан в трубопроводе или фильтр в системе вентиляции. Я обеспечиваю движение специфического товара из пункта «А» в пункт «Б», минуя официальные каналы. Товар — эмоции. Не те легальные, сертифицированные пакеты «фонового настроения», что качают в подкорку каждому гражданину через нейроинтерфейс «Аура». Мой товар — дикий, необработанный, запрещённый. Он для тех, кому штатные, одобренные системой переживания кажутся пресной, дистиллированной водой. Кто жаждет крепкого, обжигающего, настоящего виски. Даже если это виски из собственного яда.

Лифт в башне «Вектор» — это отдельный мир тишины и мягкого, золотистого свечения. Двери из матового тёмного стекла сомкнулись за мной, и привычное давление городского шума сменилось абсолютной, давящей тишиной. Панель управления, лишённая кнопок, отозвалась на мой чип доступа. Семьдесят восьмой этаж. Пентхаус. Движение вверх было настолько плавным, что лишь едва заметное смещение в полу говорило о нём. Я смотрел, как на гладкой стене напротив, служившей экраном, сменялись абстрактные узоры, успокаивающие и лишённые смысла. Воздух здесь пах не озоном и не пылью, как в моих кварталах. Он пах ничем. Абсолютной, дорогой стерильностью.

Двери разошлись беззвучно. Я вышел не в коридор, а прямо в пространство гостиной. Пол — тёмный полированный камень, в котором отражались огни города, лежащего далеко внизу, под пеленой облаков и дымки. Стены — сплошное стекло от пола до потолка, и за ним открывалась панорама Неотопии во всей её искусственной красе.

У окна, спиной ко мне, стояла фигура. Высокая, прямая, в простой белой рубашке с закатанными до локтей рукавами и тёмных брюках. Леон Вейл. Его изображение я видел тысячу раз: на финансовых голоканалах, на досках почёта корпораций-поставщиков. Сильный. Успешный. Идеальный продукт системы.

Я знал его историю. Не потому, что он рассказывал — клиенты не рассказывают. Никогда. Я знал, потому что это была городская легенда, даже среди нашего брата. Несколько лет назад его жена погибла. Автокатастрофа на скоростной магистрали. Система «Аура» предложила ему стандартный протокол скорби: блокировку боли, серию приятных воспоминаний с её цифровым дублем, подписку на «Тихую благодарность за прошлое». Говорили, он отказался. Говорили, он вычерпал все свои «вибы», чтобы купить первую же партию нелегальной «Тоски» на чёрном рынке. Он не хотел забывать. Он хотел помнить. До последней капли. Он боялся потерять боль, потому что боль была последней нитью, связывающей его с ней. Каждые несколько недель — новый заказ. Одна и та же эмоция. Чистая, неразбавленная агония.

Здесь, в этой тихой комнате, он казался другим. Не хозяином вселенной, а её узником. В его позе не было мощи, только усталое ожидание. Ожидание груза, который я принёс.

Я не стал ни к чему прикасаться, не сделал лишнего шага. Просто вынул из внутреннего, экранированного кармана плаща груз. Кристалл. Не больше фаланги большого пальца. Матовый, сероватый, непрозрачный. На ощупь — холодный, как лёд, и необъяснимо тяжёлый для своего размера. Внутри, в запертом цифровом коде, содержалась эмоция. «Тоска». Полное, официальное название в чёрных каталогах: «Психовирус T-7 „Глубина“». Не та ностальгическая грусть, что продаётся в лицензированных салонах с пометкой «Для творческого вдохновения». А настоящая, всепоглощающая, чёрная как смоль тоска. Чувство бездонной утраты, экзистенциальной пустоты, осознания невосполнимой потери. Её запретили одной из первых — как социально опасную, подрывающую продуктивность и стабильность. За её хранение и распространение — полное стирание эмоционального профиля и пожизненное содержание в психокоррекционном изоляторе. Её цена на чёрном рынке была астрономической.

Я положил кристалл на низкий стеклянный столик, стоявший посреди комнаты. Он коснулся поверхности с тихим, чистым звуком, похожим на удар крошечного камертона.

Звук заставил Вейла обернуться. Он сделал это медленно, неохотно, словно разрывая какую-то внутреннюю связь с тем, что видел за стеклом. Его взгляд сначала упал на кристалл. Не на меня. На кристалл. В его глазах, обычно таких пронзительных и острых на голозаписях, не было ни силы, ни расчёта. Они были пусты. Не мёртво-пусты, а выжжены. Как пепелище после сильного огня. В них плавала лишь тень чего-то тяжёлого и неумолимого.

Он подошёл. Шаги были бесшумны по мягкому ковру. Остановился перед столиком, какое-то время просто смотрел сверху вниз на серый камень. Потом его рука — длинные пальцы, ухоженные, но без украшений — протянулась и подняла кристалл. Он сжал его в ладони, не глядя, почувствовал его вес. Губы чуть сжались. Не в улыбке и не в гримасе. Просто сжались.

— Блэнк, — произнёс он. Мой псевдоним на чёрном рынке. Голос был низким, ровным, лишённым каких бы то ни было интонаций. Как голос автоответчика.

— Вейл. Ваш заказ, — мой собственный голос прозвучал так же плоско.

Он наконец поднял глаза на меня. Взгляд скользнул по моему лицу, по плащу, на мгновение задержался на запястье с блокиратором. Зелёный огонёк отразился в его зрачках.

— Та же партия? — спросил он. Единственный необходимый технический вопрос.

— С того же донора. Без примесей, — я ответил. Донор — вдовец из серого квартала, потерявший ребёнка. Его горе было настолько чистым, не загрязнённым гневом на систему или жалостью к себе, что добытая из него эмоция считалась эталонной. Беспримесная агония.

— Хорошо.

На этом разговор закончился. Он не сказал «спасибо». Не спросил о рисках, о слежке. Не проявил ни малейшего любопытства ко мне как к личности. Я был для него функцией, такой же, как лифт, доставивший меня сюда. Он повернулся обратно к окну, зажав кристалл в кулаке. Его внимание полностью поглотило это маленькое серое нечто. В его позе, в наклоне головы читалась не жажда, а голод. Древний, животный голод по чему-то настоящему, даже если это настоящее было ядом. Голод человека, который цепляется за свою самую страшную боль, потому что это всё, что у него осталось от любви.

Я понял, что моё присутствие больше не требуется. Я протянул руку, открыв ладонь. Он, не глядя, другой рукой вынул из кармана брюк тонкий серебристый чип и положил его мне на ладонь. Плата. Огромная сумма в «вибах». Чип был тёплым от тела. Я сжал его в кулаке, кивнул в сторону его спины — жест, которого он не видел, — развернулся и пошёл к лифту.

Правила внутреннего кодекса чёрного курьера: не задерживаться, не задавать вопросов, не проявлять эмоций. Не смотреть на клиента в момент «употребления». Я выполнял их автоматически. Но в последний момент, перед тем как датчик движения распахнул передо мной двери лифта, я всё же мельком увидел отражение в идеально полированной поверхности стальной колонны.

Леон Вейл стоял, прижав кристалл ко лбу. В его другой руке был небольшой, старомодного вида нейроинжектор — устройство для прямого, локального ввода цифрового эмоционального кода в обход стандартного интерфейса «Ауры». Его лицо, искажённое в стальном отражении, было не искажено мукой или ожиданием блаженства. Оно было сосредоточено. Серьёзно. Лицо человека, собирающегося совершить важный, тяжёлый, но необходимый ритуал. Лицо солдата, идущего в последнюю атаку, или врача, делающего смертельный укол безнадёжному больному. В его глазах, пойманных в этом мимолётном отражении, читалось не отчаяние, а странная, мрачная решимость. Решимость принять боль. Вкусить пепел утраты. Удостовериться, что рана ещё жива, потому что только живая рана доказывает, что когда-то было целое. Что она была.

Двери лифта закрылись, отсекая вид. Тишина снова обволакивала меня. Давление в ушах сменилось — мы поехали вниз. Я разжал ладонь, посмотрел на чип. Затем снова проверил блокиратор. Зелёный свет по-прежнему горел ровно и непрерывно. Щит цел. Психика защищена от любых внешних воздействий. Всё в порядке.

На улице, вернувшей свои звуки и запахи, снова моросил искусственный дождь. Я встал под козырёк, закурил, втягивая едкий, искусственный, но хотя бы имеющий вкус дым. Вокруг двигались потоки людей — «серых», с их стандартным, предписанным набором фоновых эмоций. Их лица были спокойны, удовлетворены, слегка мотивированы. Никто из них не нёс в кармане кристалла с отчаянием стоимостью в год их жизни. Никто из них не стоял в стеклянной клетке на вершине мира, готовясь впустить в себя тьму, чтобы доказать себе, что он ещё не окончательно превратился в манекен. Что у него ещё есть что терять. Что он ещё может по-настоящему страдать.

Я бросил окурок, и он с шипом погас в луже. Следующий заказ через два часа. В док-станции на окраине. Нужно успеть.

Я зашагал по мокрому тротуару, растворяясь в толпе. Курьер. Проводник. Функция. Зелёный огонёк на запястье тускло светил из-под манжеты, мерцая в такт шагам.

Где-то высоко над этим всем, в стерильной тишине пентхауса, человек по имени Леон Вейл, титан индустрии, образец рационального успеха, вводил себе в синапсы чистую, неразбавленную тоску. Чтобы почувствовать что-то подлинное. Чтобы болью измерить глубину своей потери. Чтобы убедиться, что та боль, которую он купил за огромные деньги, всё ещё соединяет его с женщиной, которой больше нет. Чтобы доказать самому себе, что он ещё человек, а не просто успешный профиль в системе.

А я шёл по дождю. Делая свою работу. Блокиратор горел зелёным. Всё было в порядке. Пока горело.

Здесь пахло уже не стерильностью, а озоном от антигравитационных такси и сладковатым, синтетическим ароматом «Цветущих садов Неотопии», который распыляли вентиляционные решётки тротуаров.

Я спустился по парадной лестнице на основной транспортный ярус. Здесь мир менялся. Если в башне царила тишина, то здесь был постоянный, отлаженный гул. Не хаос, а мощный, ритмичный пульс города. Над головой, на разных уровнях, бесшумно скользили потоки личного и общественного транспорта, оставляя за собой светящиеся следы в насыщенном частицами воздухе. Но главным был не транспорт.

Главным были люди. И их лица.

Я пошёл по главной пешеходной артерии района — «Проспекту Гармонии». С обеих сторон над тротуарами, на высоте трёх метров, плыли прозрачные голографические экраны. И на каждом из них, сменяя друг друга, возникало одно и то же лицо. Уверенное, доброжелательное, с лёгкой, отеческой улыбкой. Элиас Грант. Основатель Неотопии. Изобретатель «Ауры». Спаситель человечества от него самого — как гласила официальная догма.

Его голос, тёплый и бархатистый, звучал из скрытых динамиков, накладываясь на фоновую музыку.

«…и помните, ваше душевное равновесие — наш приоритет. Не позволяйте диким, неконтролируемым чувствам омрачать ваш день. Подписка „Солнечное утро“ теперь включает на 20% больше мотивации для старта новых проектов! Акция действует до конца лунного цикла…»

Я шёл, уткнув взгляд в тротуар перед ботинками, но избежать этого лица было невозможно. Оно было везде. На фасадах зданий, всплывало на информационных стелах, мерцало на браслетах прохожих, принимавших уведомления. Священный лик святого-покровителя этой стеклянной и стальной утопии.

Тридцать лет назад Грант, гениальный нейрофизиолог, представил миру «Ауру». Это был не просто интерфейс. Это была хирургия души. Система могла не только считывать эмоции, но и управлять ими: приглушать, усиливать, отсекать «ненужное». Он говорил о конце депрессий, войн, преступлений на почве страсти. Он обещал «эмоциональную гигиену». Мир, уставший от боли и хаоса, купился. Сначала добровольно. Потом система стала стандартом. Потом — обязательством.

Теперь мир, который он создал, был вокруг меня. И он работал. Безупречно.

Я поднял глаза и окинул взглядом поток людей. Это было самое странное. Никакой злобы, никакой суеты, никакой тревоги. Лица были… благополучны. Спокойны. Слегка заинтересованы. Улыбки не сияли, но и не исчезали. Это был идеальный, усреднённый эмоциональный фон. «Серый» базовый пакет: фоновое спокойствие, удовлетворённость, лёгкая мотивация. Как лёгкий наркоз, в котором протекала вся жизнь.

Но это был лишь фон. Настоящий спектакль разворачивался на их лицах в моменты, когда они получали уведомления или подносили к виску портативные инжекторы — стильные, похожие на украшения. Их выражения менялись. Точнее, дорисовывались.

Вот мужчина в деловом костюме, секунду назад нейтральный, вдруг выдаёт ослепительную, уверенную улыбку, расправляет плечи и заговорщицки подмигивает невидимому собеседнику. «Уверенность Дельта-плюс» для предстоящих переговоров. Пакет на два часа.

Рядом девушка замирает, её глаза наполняются искусственной, но искрящейся радостью, она издаёт тихий, счастливый вздох и прижимает руки к груди. Уведомление от парня? Нет. Скорее, разовая доза «Эйфории в розовой упаковке» для прогулки по парку. Чтобы получить от запланированного отдыха максимум.

Пожилая женщина смотрит на голограмму цветущего сада, и по её лицу растекается тёплая, ностальгическая улыбка с лёгкой, эстетически выверенной грустинкой. «Золотые воспоминания». Подписка для пенсионеров.

Это было похоже на то, как если бы все вокруг носили эмоциональные маски, которые можно было менять по щелчку. Маски были красивы, убедительны. Но если смотреть слишком долго, замечаешь мельчайший сдвиг, едва уловимую задержку между событием и реакцией. Как у голограммы. Совершенной, но лишённой субстанции.

Я свернул с проспекта в менее оживлённый переулок, где рекламные голограммы были меньше, а искусственный плющ на стенах — гуще. Здесь, в тени, я позволил себе остановиться, прислониться к стене и закурить. Дым перебивал сладкий запах «садов».

Отсюда, из полумрака, картина была ещё яснее. Люди потребляли эмоции, как когда-то потребляли кофе или музыку. По подписке. По случаю. В пакетах «эконом» и «премиум». Система «Аура» давно перестала быть просто инструментом. Она стала средой. Воздухом, которым дышали. Она измеряла твою продуктивность, социальную активность, лояльность и продавала тебе обратно твоё же усовершенствованное настроение. За «вибы». За кредиты. За пожизненную подписку на самого себя.

А Грант… Грант смотрел на всё это со своих бесчисленных портретов. Улыбающийся. Довольный. Он стал не человеком, а логотипом. Иконой. Его изначальная идея — защита от разрушительных страданий — была вывернута наизнанку и превращена в эту… бесконечно совершенную, бесконечно пустую ярмарку тщеславия. Где даже горе можно было купить в виде стилизованной «Ностальгической грусти», лишённой острых краёв, неспособной ранить по-настоящему.

Я докурил, раздавил окурок о стену, лишённую каких бы то ни было следов настоящей грязи или времени. Из динамика над моей головой зазвучал тот самый бархатный голос:

«…а ваши дети уже защищены? Детский пакет „Беззаботное детство“ блокирует страх темноты, зависть к игрушкам других и обеспечивает здоровый, мотивированный интерес к учёбе. Инвестируйте в их стабильное будущее сегодня».

Я фыркнул. Холодный, беззвучный выдох. Затем снова проверил блокиратор. Зелёный. Всегда зелёный. Этот огонёк был моим последним частоколом между мной и этим миром вечного, кураторского блаженства. Между мной и людьми, которые платили мне безумные деньги за право порезаться о ржавый край настоящего чувства. Как Вейл там, наверху, со своей купленной тоской.

Я оттолкнулся от стены и снова зашагал, направляясь к окраинному транспортному узлу. Мне нужно было успеть на маглев до док-станции. Следующий груз ждал. Может быть, «Гнев» для разорившегося бизнесмена. Или «Страх» для экстремала, которому наскучили даже запредельные дозы «Адреналинового восторга».

Я шёл по улицам города-мечты Элиаса Гранта, среди его идеальных, эмоционально откалиброванных детей. Курьер. Проводник. Тень, перевозящая контрабандой крупицы той самой «грязи», той самой «дикости», от которой этот город когда-то так яростно решил очиститься.

И пока я шёл, его лицо улыбалось мне со всех сторон. Безмятежно. Всезнающе. Как будто говоря: «Всё в порядке. Всё под контролем».

А я просто шёл. Блокиратор горел зелёным. Всё было в порядке. Пока горело.

Я шёл, и воспоминания накатывали сами, как приливы, когда смотришь на спокойное, мерцающее море. Эти голограммы, эти подписки… Я ведь и сам когда-то купался в этом. Глубоко.

Всё началось, как у всех. После внедрения «Ауры» в обязательный протокол. Это был просто следующий шаг. Как сменить старый ноутбук на новый. Сначала базовый пакет: утренний заряд «Лёгкой мотивации», чтобы встать. Фоновая «Уверенность» для работы — не наглость, а именно что стабильная, ровная уверенность, что ты справишься. Вечером — «Спокойствие», чтобы отключить мозг и заснуть без мыслей. Удобно. Невероятно удобно. По понедельникам — двойная порция мотивации. К пятнице — «Предвкушение отдыха», чтобы плавно перейти в выходные. А в выходные… в выходные можно было прикупить немного «Лёгкой влюблённости» для свидания, «Творческого волнения» для хобби, «Безмятежной радости» для прогулки в парке. Это было здорово. Искренне, по-дурацки здорово. Мир становился идеально откалиброванным, гладким, как шёлк. Никаких внутренних бурь. Никакой липкой тревоги под ложечкой по утрам. Никакого разъедающего сомнения в своих силах. Просто… эффективное, приятное существование.

Я был хорошим гражданином. Платил «вибы» за премиум-пакеты. Следил за новинками. «Гнев-контроль для вождения». «Сострадание-лайт для общения с коллегами». У меня даже была подписка на «Селективную ностальгию» — чтобы вспоминать только хорошее.

А потом я узнал, что есть дверь пошире. Что можно купить не то, что одобрено санитарным советом Неотопии. Что можно купить силу. Настоящую. Дикую. Ту самую, от которой система якобы нас спасла.

Чёрный рынок. Он существовал не в тёмных переулках — они все были залиты светом. Он существовал в слепых зонах сети, в архаичных чатах, в закодированных трансляциях на старых, не подключённых к «Ауре» частотах. Сначала я пришёл туда как покупатель. Из любопытства. Купил микродозу «Гнева». Не раздражения, а ярости. Чистой, животной. Это было как удар током. Мир на секунду окрасился в красное, зубы сжались сами, кулаки. Адреналин, которого не было в легальных «экстрим-пакетах». Это было пугающе. И безумно… живо.

А потом пришла простая мысль, холодная и ясная, как стекло: раз что-то можно купить — значит, это можно и продать. И если система продаёт тебе твоё же спокойствие, то почему бы не продать ей то, что она вырезала? За хорошую цену.

Так я стал «сборщиком». Не сразу курьером. Сначала просто искал «доноров». Тех, у кого эмоции были ещё дикими, аутентичными, не заражёнными системой. Чаще всего это были люди из «серых» кварталов, те, кто жил на базовом пакете и чьи чувства не интересовали «Ауру», пока те не выходили за рамки. Старик, тоскующий по умершей собаке. Подросток, впервые испытавший унизительную, жгучую ревность. Женщина, знавшая тихую, всепоглощающую радость материнства, которая даже близко не походила на «Радость семейного уикенда» из каталога. Я платил им крохи — те же «вибы», но для них это были целые состояния. А потом, с помощью портативного, нелегального считывателя, извлекал эмоцию, фильтровал её от личности, упаковывал в сырой цифровой кристалл. Это был тяжёлый, грязный процесс. И опасный. Потому что «Аура» сканировала не только эмоции, но и их всплески, и незаконное извлечение было как выстрел на полигоне для её датчиков.

Именно тогда я впервые надел блокиратор. Не такой сложный, как сейчас. Примитивный щит, который просто глушил внешние эмоциональные сигналы, не давая им проникнуть в мою собственную «Ауру» и создать подозрительный диссонанс. Он же защищал меня от обратного удара — от возможности «заразиться» тем грузом, который я нёс. Потому что эмоции, особенно запретные, — это не просто данные. Они липкие. Заразные. Несёшь в кармане «Панику», и собственная тревога начинает ползти вверх по позвоночнику. Несёшь «Ненависть», и начинаешь злиться на каждую мелочь.

Чёрные курьеры — «эмо-жокеи», как нас иногда называют, — это особая порода. Мы не команда. Мы одиночки, которые знают друг друга в лицо по сводкам и иногда пересекаются на нейтральных точках — в архаичных интернет-кафе, в заброшенных церквях старого города, где сигнал «Ауры» глохнет. Мы редко разговариваем. Кивок. Обмен чипами. Взгляд, оценивающий состояние блокиратора другого. Если огонёк зелёный — всё чисто. Если мигает или красный — держись подальше. Такой курьер либо уже «подсел» на свой товар, либо его психика дала течь, и он вот-вот станет проблемой для всех. Проблемы «санитары» Неотопии решают быстро и тихо.

У каждого свои методы. Кто-то, как я, полагается на технологию и холодный расчёт. Другие — на интуицию и старые, «допотопные» способы маскировки в толпе. Третьи нанимают банды «серых» для прикрытия. Но все мы носим блокираторы. Это наш священный талисман, наш ковчег в море искусственных и диких чувств. Без него долго не живут. Либо сходят с ума, смешав в голове десяток чужих, самых сильных переживаний, либо их накрывают «санитары», засёкшие незащищённый эмоциональный всплеск.

Я дошёл до маглев-станции, предъявил на входе свой цифровой пропуск — поддельный, но очень качественный. В вагоне было полупусто. Я сел у окна. Следующая остановка — док-станция «Терминал-7». Там меня ждёт новый груз. Новые «вибы». Новой порция риска.

Я посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Обычное лицо. Ничем не примечательное. Идеальная маска для курьера. А под курткой, на запястье, тихо жужжал и светился зелёным мой блокиратор. Маленькая коробочка, отделявшая меня от того мира, который я когда-то с таким удовольствием потреблял. И от того дикого мира, который я теперь продавал.

Всё крутится по циклу. Ты начинаешь как потребитель. Потом понимаешь, что можешь быть дилером. А потом остаёшься лишь проводником, тенью с зелёным огоньком. И ты больше боишься, что этот огонёк потухнет, чем пули или тюрьмы. Потому что, если он потухнет, ты останешься один на один со всем этим. Со всеми этими чувствами, своими и чужими. И неизвестно, что страшнее.

Маглев выдохнул меня на платформу окраинного транспортного узла. Воздух здесь был другим — не сладковатым от ароматизаторов, а пропахшим озоном от старых конденсаторов, маслом и пылью. «Терминал-7» не значился на официальных картах. Это был узел на стыке систем: здесь сходились заброшенные грузовые тоннели, дренажные коллекторы и вентиляционные шахты небоскрёбов. Идеальное место для вещей, которым не положено появляться на свет.

Я спустился по ржавой лестнице с платформы в основной зал. Огромное пространство бывшего логистического центра, освещённое тусклыми аварийными лампами и мерцающими неоновыми трубками, которые кто-то притащил сюда десятилетия назад. Воздух висел неподвижный, тяжёлый. Вдалеке слышался гул генераторов и эхо капель с протекающего купола.

Здесь не было толп. Здесь были фигуры. Одиночные, закутанные в тёмное, они двигались бесшумными тенями между грудами старого оборудования, обменных пунктов из листового металла и кабинок для сделок. Никаких голограмм Гранта. Никакой фоновой музыки. Только тихий шёпот радиопереговоров в компактных наушниках и мерцание экранов портативных терминалов. Атмосфера напряжённого, но привычного спокойствия. Каждый знал правила: никаких всплесков, никаких ссор, быстрый обмен и растворение в темноте.

Мой пункт — кабинка «Дельта-12», заваленная ящиками с устаревшими биочипами. Контакт — человек по кличке «Механик». Он не только передавал грузы, но и чинил блокираторы. Его я и искал после того напряжения с Вейлом. Нужно было проверить щит.

Я уже был в двадцати шагах от кабинки, когда тишину разорвало.

Сначала это был звук — низкий, нарастающий гул, не похожий ни на что здесь обычное. Звук мощных антигравов, работающих на пределе. Потом — свет. Резкие, слепящие лучи, ворвавшиеся с трех сторон одновременно через аварийные ворота и разгрузочные люки. Они выхватывали из полумрака замершие фигуры курьеров, широко раскрытые от шока глаза, руки, тянущиеся к поясам и внутренним карманам.

«Санитары».

Они не кричали «Стоять!» или «Руки вверх!». Они входили молча, стремительно, неумолимо. Чёрная матовая броня без опознавательных знаков, шлемы с щелевидными визорами, излучающими слабое свечение. В руках — не оружие в классическом понимании, а эмпат-пушки и нейрогасители. Оружие, бьющее по психике, по «Ауре».

Хаос вспыхнул мгновенно, но это был странный, приглушённый хаос. Кто-то кинулся бежать — и рухнул на пол, сражённый невидимым импульсом, вызывающим мгновенную кататонию. Другой попытался выбросить кристалл с грузом — его рука дёрнулась и повисла плетью, нейромышечная блокада. Криков почти не было — только хрипы, всхлипы и глухие удары тел о металл.

Мозг отключил все лишние мысли. Сработал чистый, отточенный инстинкт выживания. Я не побежал к выходу — там уже смыкался световой кордон. Я рванулся вглубь терминала, туда, где тьма была гуще, а груды хлама — выше. Блокиратор на запястье заныл тонким, тревожным звуком — он фиксировал мощные психотропные помехи.

Я нырнул за опрокинутый контейнер, прижался к холодной ржавой стенке. Сердце колотилось, но дыхание я контролировал, делал его беззвучным, неглубоким. Глаза анализировали ситуацию. Они действовали слаженно, отсекая пути к отступлению. Их было не менее дюжины.

И вот я увидел его. В трёх десятках метров, возле кабинки «Омега-3». Спарк. Молодой парень, дерзкий, любивший риск. Мы иногда пересекались. Он носил красный шнурок на блокираторе — на удачу. Сейчас он метался, пытался прорваться через узкий проход между генераторами. Он был быстр. Но не быстрее луча эмпат-пушки.

Я видел, как луч, видимый лишь как дрожание воздуха, настиг его. Спарк замер на бегу, будто споткнулся о невидимую стену. Его тело согнулось в неестественной судороге. По лицу, искажённому гримасой немого крика, потекли слёзы — это был побочный эффект от подавления нейротрансмиттеров страха и паники. Он не упал. Он просто обмяк, стоя на коленях, трясясь мелкой дрожью. Двое «санитаров» молча подошли к нему. Один ввёл ему в шею шприц с седативным коктейлем. Другой снял с его запястья блокиратор, разломил его и бросил обломки на пол. Затем они взяли его под руки и потащили к световому коридору. Без усилий. Без эмоций. Как выносили мешок с мусором.

Взгляд Спарка, мутный от химикатов и шока, на секунду встретился с моим из-за укрытия. В нём не было просьбы о помощи. Только животный, беспомощный ужас. И понимание. Понимание того, что его карьера, его свобода, а может, и личность — закончились. Его загрузят в чёрный аэрофургон и увезут в психокоррекционный изолятор. На перезапись. На стерилизацию.

И в этот момент я осознал, что моё укрытие больше не укрытие. Один из «санитаров», сканируя помещение каким-то сенсором на перчатке, медленно, но верно поворачивал голову в мою сторону. Его визор замер на контуре моего контейнера.

Мыслей не было. Было действие. Я оттолкнулся от стенки и рванул не от света, а сквозь ближайший луч, в слепую зону за его источником. Это было против всех инстинктов. Луч скользнул по моей спине. Блокиратор взвыл пронзительно, а в голове на долю секунды вспыхнула белая, невыносимая какофония — обрывки тысячи чужих паник, подавленных системой. Я едва не рухнул. Но щит выдержал. Я вкатился в тёмный проём разбитого вентиляционного тоннеля.

Сзади послышался мягкий шум шагов, ускоряющихся. Меня заметили.

Тоннель был узким, я бежал, согнувшись, спотыкаясь о хлам. Свет фонаря «санитара» выхватывал мои пятки. Я знал эту кроличью нору. Впереди был распадок — три ответвления. Центральное вело в тупик. Левое — к активным дробильным машинам. Правое…

Я свернул вправо, на полном ходу влетел в небольшой отсек, бывшую диспетчерскую, и грудью налетел на рычаг аварийного шлюза. Ржавый механизм с скрежетом сработал. За моей спиной тяжёлая стальная дверь упала в проём, отсекая погоню. Удар о пол отозвался глухим гулом.

Я стоял в темноте, опираясь о стену, слушая. С другой стороны двери — тишина. Ни ударов, ни попыток взлома. Они не стали тратить время. У них уже была богатая добыча. И Спарк. Возможно, они уже идентифицировали меня. Или, что более вероятно, система распознавания лиц с их шлемов сделала несколько кадров. Моё изображение теперь будет в их базе. Может, как «неопознанный субъект». А может, и с пометкой «Алекс Блэнк, курьер контрабанды».

Дрожь подкатила потом. Когда адреналин схлынул. Я медленно сполз по стене на пол. Проверил блокиратор. Индикатор был зелёным, но корпус был неприятно тёплым. Он работал на пределе. Я сглотнул ком в горле. В ушах ещё стоял вой системы, заглушавший реальность.

Я выждал десять минут в полной темноте. Ни звука. Потом выбрался через аварийный люк в дренажную систему, а оттуда — в заброшенный парк на окраине района. Было уже темно, шёл тот самый искусственный дождь.