электронная
216
печатная A5
452
16+
Портреты

Бесплатный фрагмент - Портреты


5
Объем:
236 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4485-1224-7
электронная
от 216
печатная A5
от 452

Предисловие «Салават»

Первый взгляд на него сопровождается внутренним: «Ух ты!» Белый пиджак, галстук ‒­ бабочка, остроконечные лакированные туфли. Кажется, он по ошибке вышел вместо сцены к нам, к публике, в зрительный зал. Действительно, на артиста ­ эстрадника, на фокусника он сильно смахивает. Худой, с неуловимой ухваткой танцора в походке (он занимался танцами); длинные нервные пальцы и длинные ногти… И недаром же я сказал ему при первой встрече: «Салават, вы похожи на неудачливого карманника». И он — какой молодец! — не обиделся, а засмеялся: по-моему, искренне. Но почему же — на неудачливого? Потому что: глаза, глаза… В них столько печали — тёплой, живой, человечески близкой печали, что ты уж и сам готов отдать ему этот кошелёк, который он лишь собирается вытащить.

А кошельки он вытаскивает интересные (в переносном, конечно, смысле): короткие словесные портреты людей, с которыми он общается. Поэтому даже и чуть жутковато с ним разговаривать: вдруг, думаешь, в том кошельке, что он достанет из твоего нутра, окажутся одни лишь медяки? Сгоришь тогда со стыда… И мысленно просишь его: Салават, да ты не ленись, ты поройся, поройся получше, я же знаю — там должно быть, там, в заначке, я что-то припрятал!

А может, ему мелочёвки достаточно?

Но всё — таки, как ни крути, сокровенная суть человека — в его глазах. Всё остальное — так, мишура, реквизит… Так что, если б я взялся писать портрет Салавата, я бы не стал рисовать концертный пиджак и «бабочку». Я бы изобразил, если б смог, один только грустный, усталый взгляд. Он, этот взгляд, медленно б таял в воздухе, словно улыбка Чеширского кота, а под ним, в уголку, подпись: «Салават». И ничего больше…

Андрей Убогий, 26 марта 1997 г.

Акварельные портреты

В гостях у Виктора Бокова

Не буду придумывать, как неповторимо начать портрет, как ударно, нокаутом кончить. Уж слишком фигура уважаемая ­– 60 лет в поэзии (!). Возьму и просто расскажу, как был в гостях у человека, которого большинство считает давно уже пребывающим в Пантеоне.

Маленькая железнодорожная станция, затерянная в лесу, с широко известным названием ‒­ Переделкино. Поселок знаменитых советских писателей под Москвой. Выходим, переходим пути под шлагбаумами и идем с Шишковым вдоль полотна мимо старинного кладбища. Поднимаемся на небольшой взгорок и упираемся в калитку с почтовым ящиком, на котором адрес: «Писательский проезд, дом №… Забор, калитка, ящик выкрашены в неброский зелёный цвет, как и обшитый деревянный домик в глубине аккуратно вскопанного участка с большими фруктовыми деревьями. Звоним, открывает супруга писателя. Седовласая, с благородством в лице, но держится просто, приветливо и мило. Достойная пара патриарха русской литературы, везёт же некоторым писателям на жён.

Холодный, очень холодный день, да еще ветер пренеприятный. Продрогшие заходим в гостиную ‒­ сидит высокий, седовласый старик в очках, стучит на маленькой пишущей машинке. Просит минутку подождать и, ещё не вставая, начинает шумно, с ёрничаньем здороваться с Шишковым: «Не прошло и три года…»; «Ты зачем приехал?»; «А колодок–то нацепил, ну прямо генерал…». Подковыривает Андрея Михайловича как-то молодо, дерзко, но, в конце- концов, старые знакомые тепло обнимаются. Испытующе смотрит на меня и, не дожидаясь церемонии представления, говорит: «Подожди, подожди, Шишков, я сейчас сам всё обрисую: одет со вкусом. Не люблю усы, но тут они, кажется, к месту. В общем, он мне нравится, симпатичный человек».

Мне, как автору пары книг литературных портретов писателей, это, конечно, профессионально интересно. Мэтр одет в мягкую тёплую рубашку, шерстяной пуловер и широкие вельветовые штаны. И облик по-стариковски мягок и мудр.

Я видел его более ранние фотографии, там он резко выраженный, похож на характерного актера, а вот к 85 годам черты лица значительно смягчились, округлились, седой венец волос на голове. В общем, вылитый патриарх русской поэзии. Но вот глаза… Глаза-то, остались прежними, ‒­ с искоркой насмешливой дерзости, и в его 84 года можно угадать, каким же молодым, лихим и насмешливым задирой был он и в 30, и в 40 лет. Шампанское ещё пьёт. Очень умеренно и культурно. Тосты говорит стоя, и гости, как-то незаметно, автоматически встают, так велико его гипнотическое влияние.

Дом изнутри уже не кажется маленьким, во многом за счет высоких потолков ‒­ три, три двадцать и очень разумной планировки. Весь обшит доской ‒­ вагонкой и отлакирован. Комнаты заставлены интересными вещицами и картинами. Даже без хозяина видно, что живёт тут интеллигент с разнообразными интересами.

Тепло вспоминает Мустая Карима: «Мудр даже больше, чем Расул Гамзатов». Дарим ему свои книги. Шишкову с юмором вместо благодарности: «Не­–е-­т, пора тебя уже останавливать, а то скоро меня перегонишь». Просматривая его частушки: «Ну, эту строчку, и эту, ты у народа украл». На моё замечание, что лет через 50 все будут считать, что «Оренбургский пуховый платок» ­ это народная песня, смеясь, отвечает: «А–­а, уже и сейчас так думают».

При виде моих «Литературных портретов»: «Хорошо, что вы додумались их написать, и у вас, там, это заметили». Не знает, что они на одном голом энтузиазме написаны, а подготовлены к изданию за счет трехмесячного выходного пособия автора по сокращению его должности. Начинает листать. О Потоцком: «Ехидный какой-то»; о Кухтинове: «Лицо доброе, дружеское». О Нинке Смирновой: «Отчество Витольдовна, ­- кто она по национальности? И почему с гитарой? А стихотворение хорошее». Наткнувшись на шарж Валерия Васильева: «На еврея похож». Об Убогом: «Это что, фамилия такая?»

Натыкается в книге на цитаты из Людмилы Филатовой и начинает живо интересоваться её творчеством. Дарим ему её последний сборник «Горе ‒­ цвет». Сразу же начинается разбор. Вот он, тот момент, о котором мечтает любой умный поэт или прозаик. Патриарх ничем не связан, даже не знаком с поэтессой, радеет только о поэзии, и её глаза напротив не мешают. То есть имеются максимальные шансы для момента истины. Вначале шутит по поводу её членства в Союзе писателей, отражённого на 4-й обложке: «Женщина не может быть членом». Потом замечания: «Эта тема не её»; «После Пушкина сюда лучше не ходить» (на строчки: «И снова, и снова Россия во мгле»); «Не её это дело» (о безумии на Земле); «Из этого среднего стихотворения в 12 строк, получится два первоклассных по четыре строки, если выкинуть середину»; «Эти две строки в конце -­ лишние, только разжижают. Ей дан Дар (именно так, с большой буквы, он произносит это слово) писать коротко, зачем же этот Дар засорять или разжижать?»

Дальше пошло теплее: «Натали» ‒­ хорошее стихотворение», «Талантливый человек, но нужен умный редактор», «В ней чувствуется тетива тугая, звенящая!» Кстати, она родилась в один день с Боковым, 19 сентября.

Радостно встречает знакомого: «А-­а, Стас… (про Куняева); «Бушко ‒­ это Смоленский?» Потом я выяснил: они встречались тридцать семь лет назад ‒­ вот это память! О Панфёрове: «Он действительно боец?» О Есине: «Помню его еще совсем пацаном, на радио долго работал, а теперь романистом стал, да таким «длинным», что впору сокращать или останавливать».

Продолжает листать портреты дальше. О Юрии Кузнецове: «Какой шарж неудачно –­ тёмный». О заведующем отделом прозы журнала «Наш современник» Сегене: «Кто такой?» О Струке: «Знакомая фамилия». О Волкове: «Лицо приятное, встречались как-то». О Кулебякине: «Игорь Русич ‒­ это псевдоним или фамилия? А,­ — журнал так называется: «Русич»? Очень удачное название, весьма ко времени». Прочитав на обороте обложки о моих трёх высших образованиях, заметил: «Грустно, однако…». Угадал в самую точку, ­ ведь не зря тысячелетия живет мудрость: «Многие знания ‒­ многие скорби».

На столе лежат папки толщиной 2–­3 см с номерами 67, 68 и четверостишиями на обложках. Спрашиваю, что это, выясняется: ­ свежие стихи. Перелистываю последнюю папку и обалдеваю: ­ три стихотворения от 30 апреля, пять стихов от 1 мая, шесть стихов от 2 мая. Говорит, что пишет по утрам часа полтора ‒­ два. Просим почитать, читает. Стихи очень и очень хороши, некоторые с ударной концовкой. Такой творческий подъем в 84 года! Да–­а, Шишков в свои 72, оказывается, еще совсем молод, ну а я в свои 46, наверное, вообще, просто сынок. Во жизнь! Не перестает удивлять.

Остро прохаживается несколько раз по Ельцину. Имея 67 папок неопубликованных стихов, он еще мягок, я бы, наверное, на его месте уже матом писал бы сатиры.

Сетует, что на самые профессионально сильные стихи нет охотников писать музыку. Там почти не остается пространства композитору для своего творчества, все уже предрешено.

Ответно дарит нам свою книгу стихов «Травушка — муравушка» 1997 года, выпущенную в Оренбурге двумя тысячами экземпляров. Это, конечно, по тиражу в 25 раз меньше, чем его собрание сочинений в трех томах, выпущенное в советские времена, в 1983 году. Да и по объему ­ в «Травушке ­‒ муравушке» 250 страниц, а в собрании ­ по 600 в каждом томе. Это я в укор государству, отлучившему своих писателей от себя напрочь, а ведь именно они создают и поддерживают национальную идею, вокруг которой и собирается народ. Совсем не зря сейчас напряжёнка с этой самой идеей. А автора за 250 страниц труда надо уважать и поощрять, восемь печатных листов в поэзии ‒­ это много. Вот только фотографию туда поместили 30—40 летней давности. Сейчас он выглядит мудрее. Раз стихи 1996—1997 годов, то и фотографию надо было помещать этих же лет. Чтоб читатель сразу видел, что написал их Боков ‒­ мудрый дед, а не Боков ­ — отец. Книга интересно построена: от не самых лучших стихов к хорошим, от хороших к отличным, от отличных к классным, а от классных к классическим. Заканчивает песнями, а тут ему соперников почти и нет. Ничего не скажешь -­ смело, редко какой поэт решится начинать сборник со своих не лучших стихов. Но риск оправдан, у него такое имя, что никто не отбросит книжку на шестой странице, а будет читать дальше. А дальше — то, все сильнее и сильнее:

Я в России живу не гостем.

И понятно ­ я кровный сын.

Тихо кланяюсь сельским погостам

И проселочным пяткам босым…

Сыну художнику в Нью ­ Йорк:

…А мы в Москве живем с Иваном,

И родины другой нам нет.

Не светит нам за океаном

Ни солнце, ни продажный свет.

Живёт так, как и пишет: «И хочется мне жить взахлеб, запоем»; «Я сам не знаю сколько мне осталось, считать не буду! Все года мои! Наверно, я моложе всей России»; «Служу России». Не соврал в стихах, так и живет:

Радуюсь каждому новому дню!

Делом надежным жизнь свою длю.

Длю ­ продлеваю, живу про запас,

Кто же доделывать будет за нас?

В пример нашим затуманенным пиитам и пиитэссам хочется привести эти строки:

Пушкин воскликнул:

— Да здравствует разум! Я добавлю:

— Да здравствует ясность!

Да не состарятся Разум и Руки,

Вы, надеюсь, с этим согласны?

И напомнить, что написал эти строки патриарх русской поэзии, получивший в свое время благословение на поэтический труд от Николая Асеева, Бориса Пастернака, Константина Тренёва и Константина Федина. Из уст Тренёва в эвакуации на литературном вечере в Чистополе, в Татарии, зимой 1941 года это прозвучало так (дословно): «Юноша! Тронули стихами вы мое сердце. Это так же близко, как пушкинское „Буря мглою небо кроет…“ (о стихотворении „Мать“). Благословляю Вас, молодой человек, на большой путь в литературе!»

Пишет он просто. Судите сами:

Трудно мне, но не ворчу

Трудно многим, ­ то известно.

Жить и действовать хочу,

И служить народу честно.

Но эта простота -­ прошедшая через горнило жизни, простота, попадающая затем в школьные учебники. Не гимны надо петь уничижительным стихосложениям В. Терехина,­ как это делала поэтесса Марина Улыбышева в «Меценате», а взять на вооружение лозунг Бокова:

Чтобы делать большие дела,

Вот зачем меня мать родила!

Только у изначально заряженного этим принципом поэта или прозаика может, что-то и получится в конце пути.

А его «Простоговорку» я бы в кабинете Ельцина повесил:

Государева забота войско содержать

Государева забота послов снаряжать,

Государева забота Родину беречь,

Тут ему не перечь!

Но не только о России, о Разуме и руках в сборнике. Есть и прямо относящиеся к собратьям по перу:

Забота поэта найти словечко,

Такое, чтобы легло в сердечко,

Вырастило крылышки,

Прибавило силушки!

А четвертый раздел книги ­ «Звонкий цех» я бы читал в Литинституте вместо лекций. Там всё написано: и каким поэту быть, и как писать. Причем просто, ясно, доходчиво. И талантливо. Несмотря на большую разницу в возрасте, с ним хочется дружить, чтоб было так же, как он написал:

Вхожу и сразу наша дружба

Становится живой свечой,

Или так:

Дорогая! Дай стакан,

Выпьем за людей с талантом!

Неприятие сегодняшнего дикого капитализма у нас родственно сильное:

Боже мой! Откуда столько зла,

Убивать ­ нормальным стало фактом.

Не раз он обращается к этой теме:

В почете челноки везде

Теперь мы это знаем,

А плуг, который в борозде,

Открыто презираем.

Как и к теме уважения к своим родителям, предкам ­ крестьянам:

Как теперь не хватает мне их,

Академиков от земли.

И совсем уж добило меня признание патриарха, что он до сих пор пишет стихи о любви. Причем лучше, чем в молодые годы. Например, вот так изысканно:

Если ищется, то и обрящется!

Важно качество, а не количество.

Я нашел вас, ваше изящество,

Я люблю вас, ваше величество!

Или даже так:

Упоительная близость,

Восхитительный провал

У кого-то в чувствах кризис,

А у нас девятый вал!

А что же песни, спросите вы? Песни есть, да ещё посильнее, чем «Оренбургский платок» 1957 года. В 1995 году написана сильнейшая «Песня русская», в 1996 году ­ «Милая моя, я не богат»; «Березонька! Святая дева», в 1997 году ­ «Конь», да и много других. Полностью согласен с выводом поэта:

Это я на белом свете

Прожил восемьдесят лет.

Признаюсь, что в этом свете

Лично мне замены нет.

И все потому, что он изначально знал:

Поэзия — порох,

Сила мужская.

Светит во взорах

Правда людская.

9 мая 1999 г.

P.S. В день 89—летия патриарха русской поэзии Виктора Бокова 19 сентября, на его малой родине в д. Язвицы под Сергиевым Посадом открыли музей. Как выражение воистину всенародной любви, дом ‒­ музей Бокова восстановили еще при жизни народного поэта России.

Октябрь 2003 г.

Куняев

Глухая ночь, стук в дверь, заходит поэтесса Н. И эта кнопка заявляет: «Я привела к тебе Станислава Куняева, главного редактора журнала «Наш современник». Таким тоном, как будто она заарканила его где-то в бескрайних степях Казахстана, долго ­ долго гнала в Калугу и, наконец, приволокла к моему порогу. В легком столбняке наблюдаю: Н. театрально делает шаг в сторону и на пороге появляется седеющий человек. С высоким лбом, изломом бровей и с чем-то таким во взгляде, что я бы и без объявления персоны поздоровался с заинтересованным уважением.

И этот весомый человек скромно говорит: «Я много слышал о вашей книге, и мы хотим взять куски в журнал „Наш современник“. Не могли бы Вы ее дать на время?»

Легкий столбняк переходит в тяжёлый, онемев, я могу только указать пальцем в угол, где лежат остатки тиража и кивнуть головой. Хожу, как лунатик. В голове все крутится: «Ведь „Наш современник“ ­ это всероссийский журнал! И не просто один из толстых, что уже само по себе сверхуважительно в условиях нашего дикого рынка, а журнал Союза писателей России. То есть ­ первый среди равных, уважаемый среди уважаемых».

Да… было от чего впасть в столбняк. Только через час начинает доходить и его тихая речь. Н.­–то заставит слушать себя даже мертвого. Еще через час до моего сознания стало доходить: «Ведь это же большой поэт сидит передо мной в моей старой коммуналке».

Ведь эти знаменитые строки его:

«И вас без нас и нас без вас убудет,

но, отвергая всех сомнений рать,

я так скажу, что быть должно -­ да будет.

Вам есть, где жить, а нам, где умирать»

Только к концу встречи начал я выходить из транса.

Вот только садиться за руль после коньяка, Станислав Юрьевич, не стоило бы. Конечно, в ночной Калуге настолько пустынно, что никого не задавишь и грех на душу не возьмешь. Но вредные привычки быстро укореняются и держат человека еще с границ подсознания. Не дай Бог, увезете эту дурную привычку в Москву. Там и ночью, не захочешь, а столкнешься с каким-нибудь «новым русским» или, скорее всего, с моторизованным рэкетиром.

А столбы есть и в Калуге, и в Москве. Они, в данном конкретно -­ историческом случае, пожалуй, пострашнее будут. Стихи можно писать даже в тюрьме, Чижевский нам пример, а вот мертвые стихов уже не пишут.

А нам Ваши чеканные строчки еще нужны. И даже гораздо нужнее, чем в те времена, когда все было просто и ясно. В Смутные времена провидческие стихи большого поэта могут осветить путь далеко… А еще лучше, осмеять, поставить клеймо.

Жаль, умер Высоцкий, ­ какие сюжеты, какие типажи, какое унижение бедных, честных. Какой фольклор богатый для его песен.

И Блока уже нет, написал бы новые провидческие «Двенадцать».

И Маяковского нет — выжигать каленым стихом всякую погань.

Так что много работы ждёт Вас, мэтр. И рисковать понапрасну ­ не имеете права. Сами же учили еще в 59–­ом году:

«Добро должно быть с кулаками.

Добро суровым быть должно,

чтобы летела шерсть клоками

со всех, кто лезет на добро».

Тяжело, наверное, быть должным всем. Непросто такое вынести. Тем более, если заявлял:

«Империя! Я твой певец,

…Когда ты взорвалась,

то в душу — ­

все твои осколки!»

В своём–то доме по битому стеклу не ходят, пора бы нам всем засучить рукава, собрать осколки и сложить из них если уж не целое, то хотя бы мозаичное панно.

И не теряйте времени, мэтр, не рассказывайте бесконечно всем, как красив русский язык. Все уже и так знают, что он самый художественный (Лесков, Бунин, Куприн) и самый «нелитературный» (народ, Барков и моряки всех стран), одновременно.

Не стесняйтесь, вспомните, что есть у нас еще и городской фольклор. И он составляет непременную, неотъемлемую часть жизни 70 процентов россиян. А некоторые, ­ те вообще, только его и понимают. Да и время сейчас -­ самое подходящее, чтоб выразиться коротко, по-русски, городским солёным фольклором, а не только художественной прозой. Хотя и в ней вы не слабы. Только горечи много в последних вещах.

Оно и не удивительно, ­ жизнь вокруг какая… А хотелось бы, чтоб Вы их по–­барковски приложили, по-русски…

«От имени народа говорить ­

великий дар, особая заслуга.

Быть в центре осязанья, зренья, слуха,

сказать слова ­ и страсти утолить»

Одно бесконечно жаль.

Все время негромкий голос маэстро заглушал нахально ­ вызывающий голосок поэтессы Н., у которой вся жизнь еще впереди. Накричится еще со сцен. Не успел я добраться до всех глубин философии мэтра, о чем долго сожалеть буду.

Поэтому ­ побольше восточно ‒­ мужского в отношении эмансипированных, эгоцентричных дам, мэтр. Пусть всегда помнят, что они произошли всего лишь из ребра мужчины, причем далеко не первого.

Апрель ‒­ июнь 1997 г.

Баронесса

Гордая осанка, голова самой настоящей баронессы времен крестоносцев. А глаза ­ побитой собаки… Вот это не сочетаемое меня и поразило с первого же взгляда. Не удивлюсь, если выяснится, что ее прабабка действительно была баронессой.

Ходит в чёрном до пят. В сочетании с прямыми волосами до плеч, цвета золота, смотрится, конечно, здорово. А неизменная юбка до пят продолжает интригу ‒­ у мужчин невольно встает вопрос: «А что там? Почему всегда до пят?»

Все местные поэты зеленеют от ее умения каждый год издавать по книжке. А что?

Просто в человека впиталось первое образование и опыт конструктора. А конструктор обязан все доводить до логического конца. Представьте, если бы в вашей катящейся с горки автомашине не хватило ответственной детали? Это одно.

В реку жизни нельзя вступить дважды. Очень бы мне хотелось суперменских ощущений себя двадцатидвухлетнего. Но, увы… Это, во-вторых.

Лихие всё–­таки эти поэтессы люди. И легковесные. Всё им нипочем. Они уже и время якобы оседлали.

«Я догоняю время и седлаю».

Это время–­то?! Которое всех нас пожирает! Стирает в порошок, возвращая в первичную Материю? Да так, что о миллиардах умерших людей через 60–­75 лет ничего не остается? Нельзя так с Временем запанибрата. Сожрёт и ничего не оставит, даже фамилию, особенно женскую. Это замечание относится далеко не к одной баронессе. Ей–­то как раз это панибратство не свойственно. Просто поэтический бес попутал.

«Простим ее.

Она перестаралась»

Но сказать об этом надо. И ей, и другим поэтам.

Слить сердца со Временем в одно целое и можно, и нужно. А вот принадлежать только одной поэтессе Время никак не может. Наоборот, человек принадлежит кусочку Времени, отпущенного ему Богом.

Представьте, если бы все наше общее время было отдано под седло одной взбалмошной поэтессе Нонне? Что бы с нами со всеми стало! Тут тебе и землетрясения, и цунами, и пожары, и наводнения. Нет уж, в русле общего времени давайте красиво распорядимся каждый своим кусочком, называемым жизнью. И постараемся придать этому зубцу времени благородный оттенок.

Чтоб вспоминали с уважением, а не как о смутных, потерянных временах. Чтоб не говорили о нас:

«И все же в нем чего-то нет.

Чего же?

Да конечно ­ соли!»

Но Людмила это понимает. Сильные стихи у нее о Смерти:

«Смерть сидела, саван шила

У окошка, без свечи.

Бабка с Богом говорила

На нетопленой печи:

…«Уж совсем не стало мочи

Своего мне часу ждать!»

Бабка кружку повалила,

Хлеб размоченный взяла,

Пососала и забыла,

Как ей тяжко в жизни было,

И ушла, как не была».

Но о Любви всё–таки и больше, и теплее:

«Свеча ­ к свече!

И вот уж вместе тают,

Горячим воском чувств оплетены».

*

«Вот ласка без прикосновенья

Возьми ее! Она твоя.

Пробившись меж пустых сомнений

Сквозь все преграды бытия,

Она стекает с чутких пальцев

Как с утренних цветов роса!»

*

«Я из реки любви, что обмелела,

Серебряною рыбкой выхожу.

Все по-иному вижу. И дышу

В иной среде смешно и неумело».

А закончить хочется так:

Стоит она на родном, привычном берегу русской поэзии, занеся кончик ноги над тёмно-зеленой, таинственно мерцающей бездной изысканных японских трехстиший. И хочется попробовать, и боязно… Надо, Люда, надо, Мила…

Нырнуть в глубину, потрогать руками, попробовать на вкус и вынырнуть обогащённой.

25 марта 1997 г.

Анатолий

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 216
печатная A5
от 452